Отян Анатолий Васильевич: другие произведения.

Военное детство одного мальчика

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Всё сказано в предисловии

  
  Анатолий Отян
  Anatoliy Otyan
  
  ВОЕННОЕ
  ДЕТСТВО
  одного
  МАЛЬЧИКА
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Предисловие.
  
  Я хочу себе ответить на вопрос: зачем я взялся писать? Я смолоду хотел само выразится, но боясь прослыть графоманом, и, как говорил Л.Н Толстой, не имея тех недостатков при которых можно стать писателем, я иногда, писал для себя, потом эти записи (боюсь назвать "рукописи") терялись, но память долго держала написанное, а потом понемногу стиралось. Но иногда я случайно находил их, и перечитывая, волновался, как будто ещё раз переживая написанное.
   Сейчас я помещу сюда статейку, которую я написал в 1972 году и разослал по журналам. Она написана коряво (не хуже чем сейчас) и в чисто Советише Юнион стиле. Но я тогда так думал. У нас не было никакой информации, кроме негативной, но и та давалась в ограниченном количестве.
  ВСТРЕЧА
  Два года тому назад мне пришлось быть в служебной командировке в Москве.
  Вышло так, что я задержался здесь на субботу и воскресенье. Был конец лета. Погода была сухая и ясная. С утра до полудня бродил по залам музея Советской Армии" Музей поразил меня своим величием и скромностью. Не величиной залов и стендов и не скромностью своих экспонатов, а величием подвига советских людей и скромностью, с которой этот подвиг совершался и совершается сейчас. в мирные дни"
   Особенно запечатлелось Знамя Победы, поднятое над Берлином, и распростёртая, нет -раздавленная сапогом Советского солдата эмблема Третьей империи.
  После музея захотелось ещё раз взглянуть на Красную Площадь, откуда в грозном сорок первом уходили прямо с Октябрьского парада в бой защищать Москву, умирать, но оставаться вечно ЖИВЫМИ простые люди нашей Родины.
   На площади Революции, возле музея Владимира Ильича Ленина, купил билет в театр Эрмитаж. Мне там не приходилось быть раньше.
  Приехав заранее, я гулял по саду, ожидал начала выступления Ленинградского мюзик-холла.
   Небольшой, чистенький, чем-то напоминающий старую Москву, сад был очень хорош. Листья уже начали желтеть и изредка падать на землю. Я присел на скамейку, на которой сидела молодая, ничем не отличающаяся от других женщина, и рядом с ней старушка лет 60-ти, а может быть и 70-ти. Старушка была маленькая сухонькая и на ней была, так не вязавшаяся с теплой погодой меховая накидка. Они о чем-то беседовали. Я невольно прислушался к их разговору. Молодая говорила на чисто "московском" языке, а старушка говорила по-русски с акцентом и по задаваемыми друг другу вопросам стало понятно, что старушка туристка, приехала из США, штата Массачусетс.
  На молодой женщине были белые туфли.
  - Сколько стоят, например, Ваши туфли?
  - Двадцать пять рублей.
  - А сколько Вы делаете денег ? Нет, извините, это у нас там так принято говорить. Сколько Вы получаете зарплаты ? Слово "зарплата" звучало из её уст как-то странно.
  - Сто рублей.
  - В неделю ?
  - Нет, в месяц.
  - А как же Вы живёте, если туфли так дорого стоят? Ведь Вам же нужно несколько пар. - Нет. я обхожусь тремя.
  - Все равно, необходимо платить за квартиру. одеваться. откладывать на жизнь.
  - Да,. расходы конечно есть. но квартира стоит не так дорого, а на жизнь мне откладывать не к чему.
  Я почувствовал какую-то тень недоверия, туман" невидимую стену, разделяющую этих. так непохожих друг на друга женщин.
   - Извините пожалуйста, я хочу подключиться к Вашей беседе, -вмешиваюсь я в разговор, не так часто приходиться встречаться с чистокровной американкой, - пошутил я.
  - Нет, нет, я не чистокровная американка, - засмеялась она. Я русская и родные мои эмигрировали в Америку еще задолго до той, как её? - Октябрьской Революции. Мне тогда было пять лет, но я ещё не забыла русский язык и понимаю, что мой выговор далёк от Вашего.
  - Скажете, а как у Вас в Америке с питанием? - спросила молодая женщина.
  - 0! у нас продукты продаются не так, как у Вас. У нас мясо продается без единой жилочки - здесь она оживилась, повернувшись ко мне и жестикулируя руками стала объяснять:
   - Понимаете, у нас едят сытно, вкусно, но не так, как у Вас. То что у Вас съедает один человек за обедом, у нас хватит троим мужчинам на день.
  - Как же они бедненькие живут? - засмеялся я.
  - Да нет, я не шучу, у нас так много не едят.
  - Вот видите, а Вы спрашивали свою соседку, как она живет на свою зарплату - она экономит на пище.
  Беседа приняла оживленный характер" нам захотелось узнать друг у друга как же живут люди по ту и по эту сторону океана.
   Она рассказала, что любой средней американской семье приходится платить половину заработка за квартиру, платить за учебу / не помню, после какого класса/ и откладывать на жизнь. Остальное ежедневные расходы.
  Нет, у них платят пенсию, но она очень мала, а лечение так дорого. У неё взрослый сын в Калифорнии, он имел машину, жену, детей, прекрасную квартиру / последовательность имущества привожу из её уст дословно/. Но у него была сложная операция по поводу аппендицита, и он два месяца пролежал в больнице. Пришлось продать машину и уйти в плохую квартиру. Помогать им она не могла.
  -Ведь я работаю в гостинице /кем, я так и не узнал/, хотя и получаю пенсию. Да, болеть очень плохо, особенно старикам, - в глазах её я прочитал страх перед будущим. - А как Вам нравится у нас, где Вы были ?
  -Я была в Ленинграде, хотя мне и непривычно так говорить. Мне с детства говорили - Петербург. Какой город. Вы знаете, я там даже видела человека, который в парке собирает листья, чтоб было чисто. Вот посмотрите, здесь на фонаре шесть ламп и все целые, а у нас если бы и была одна, да и та не нужна, У нас вечером в парке не гуляют. Могут обидеть эти... длинноволосые... хиппи - вспомнила она.
   А вот если я расскажу дома, что у вас платят студентам за то, что они для себя, она подчеркнула это "для себя" -учатся, меня сочтут за красного агитатора. У нас там этому не верят.
  Мы помолчали.
   Видно, не так хорош, расхваливаемый в начале разговора этой старушкой "свободный американский мир", если нужно бояться выйти вечером из дома, если в парrах не убирают, если с ужасом думают о будущем, и как кажется для нас, даже безобидного аппендикса.
  Звонок позвал нас в зал. Слева и впереди от меня села моя знакомая американка.
  Играл оркестр, веселое и безобидное представление мюзик-холла было в полном разгаре, когда на сцену вышел мим, весь в черном, и под звуки бравурного марша перед зрителями появился во всей своей наглости, жестокости и подлости американский солдат, разоряющийся во Вьетнаме.
  Но вот этот вояка струсил и распластался в страхе перед возмездием. И вот оно наступило и, корчась в судорогах, он уполз со сцены.
  Зал разразился аплодисментами.
  Слева впереди кто-то встал, и я не сразу сообразил, что это моя "знакомая" Она как-то сгорбившись вышла из зала.
  Я дальше уже не слышал и не видел сцену.
  Что с ней? Или ей стыдно за свою Америку, или у неё кто-то из родных или близких погиб во Вьетнаме, или она просто устала?
  Окончился спектакль. Я вышел под теплое звездное небо Москвы. Дышалось свободно, легко. И здесь я вспомнил ещё один экспонат, валявшийся на полу на одном уровне с фашистским орлом в зале музея Советской Армии. Обломки самолета летчика Френсиса Паулюса, вторгшегося в наше спокойное мирное небо.
  Обломки и позор Америки.
  
  Анатолий Отян, инженер-строитель.
  г. Кировоград. Ул.Карла Маркса д. 16/9 кв. 23 июнь 1972 г.
  
   Я получил ответы из журналов, один из них говорил, что материал заслуживает внимания, но надо указать Фамилию и все координаты этой женщины, и кто была вторая женщина? Второй писал, что нужно шире развернуть тему тяжёлой судьбы американских женщин и т.д. Как будто я мог составить план и поехать в Москву, где в парке Эрмитаж, ждёт меня американская старушка чтобы дать мне интервью. Ну, о поездке в США я не то что мечтать, думать не мог. На Луну было ближе.
  
   Но три года тому назад я опубликовал в интернете свой рассказ "Письмо матери, полученное через 55 лет", и получил много хороших отзывов от друзей, знакомых и незнакомых людей, которые говорили, что мне надо писать дальше. Я с улыбкой отношусь к тому, что говорят: "Вы талантливы", но где-то внутри тлеет честолюбивый огонёк, которому я не даю разгораться дальше. Но, признаюсь, что перечитывая этот рассказ, несколько раз переживал всё до слёз.
   Кстати, о мужских слезах. Нас всегда воспитывали так, что было, чуть ли не позорно прослезиться от переполняющих тебя положительных или отрицательных эмоций. Конечно, неприятно видеть мужика, по любому поводу пускающего слезу. Но когда мужчина плачет от переполняющей его жалости к ребёнку, другому человеку, и даже к животному, это говорит о том, что этот человек ещё не осатанел, что несмотря на свои недостатки, он способен на хорошие, благородные поступки. И не надо стыдиться слёз, исходящих от доброты душевной.
   Ещё одна причина, по которой мне интересно оставить о себе память, это то, что в свои шестьдесят шесть я хотел бы знать о семье моих родителей, о семьях моих предков как можно больше, но мои родители выросли в детском доме, а о своих они очень мало знали, да и рассказывать о своих корнях было тогда не принято. Много было на это причин. Нужно признаться, что меня в молодости это мало интересовало, а сейчас уже некого спросить. У меня сейчас двое внуков, вот я и хочу, чтобы они знали о своих корнях, хотя бы то, что знаю я, ведь не так далеко то время, когда и им не будет кого спросить. Если мои записи прочтут только мои внуки, то уже этим будет награждён мой труд .
  
  Детство до войны.
  
   Родился я в городе Кировограде (бывшем Елисаветграде, Зиновьевске, Кирово, Кирово-Украинском) и думаю, что названия ещё будут, в "славном" 1937 году 13 марта. Жили мы тогда на улице Пушкина в доме Љ 72. До революции эта улица называлась Нижняя Быковская, а район города Быковской, по фамилии офицера основавшего этот район. Но улицу Пушкина и после войны называли Быковая (ударение на о). Параллельно ей, выше по склону была улица Чапаева (Верхне Быковcкая) , а ниже, за дворами текла, немного извиваясь, река Ингул. Дом был кирпичный, в плане П-образный. Он стоял на откосе, и цокольный этаж был высоким. На улицу выходили два бывших парадных подъезда, двери которых были всегда закрыты. Входы в квартиры, которые все были однокомнатными -со двора.
   Описываю всё это для того, что бы дальше было понятно, где проходило то или иное действие, жизнь моя протекала в основном во дворе, на речке и улице. И как увидите, дальше она протекала достаточно бурно.
  Помню себя с того дня, когда меня мама оторвала от груди. Мне в тот день исполнился один год, и мама решила мне преподнести такой оригинальный подарок. Надо сказать, что я не очень расстроился, повернулся на другой бок и уснул. Хотя, наверное, это было для меня первым потрясением, что я запомнил на всю жизнь этот момент. Мама стояла и гладила бельё , а я попросил у неё сиси. В ответ услышал: "Сиси нет и не будет". Смешно, наверное, слышать от старика об этом, но нет старика , который не был бы ребенком. Гениальная мысль, не правда ли? Вы, пожалуйста, не удивляйтесь, что я иногда впадаю в досужие рассуждения, но таков мой характер.
   Мебель нашей квартиры была вся, кроме металлической кровати сделана руками отца. На стенах висели небольшие картины тоже написанные отцом. Хорошо помню, что на одной из них были изображены лошади. Клеёнчатый коврик возле моей кроватки был тоже нарисован масляными красками. На нём изображалась девочка, едущая с горы на санках. Она был в белой шапочке, с развивающимся на ветру шарфом и в чёрной шубке. А рядом с девочкой, ближе ко мне, на переднем плане, бежала симпатичная собачка с высунутым красным языком и хвостом, загнутым вверх "бубликом". Глядя на эту картинку я засыпал, и первое, что я видел просыпаясь- девочку на санках и собачку. Мне этот коврик очень нравился, но просуществовал он лет шесть: краска на нём облупилась и его пришлось после войны выбросить.
   А вот шкаф и легендарный наш стол просуществовали до 1993 года, до нашего отъезда в Германию. Шкаф остался на маминой даче, а стол у мамы на кухне. Этот стол был сделан из сосны. Это был главный станок в доме, на котором и рубилось мясо, и крутилась мясорубка. На нём была метка: выжженная, глубиной миллиметра три и диаметром сантиметров пять лощинка. Когда-то, ещё до войны, отключили электроэнергию и пришлось пользоваться свечкой. А так как подсвечника не было, её поставили просто на стол. Я спал, сестра была в детском саду, а мама вышла к соседке и зашла тогда, когда стол горел. Приди она несколькими минутами позже ... и никто не писал бы всего этого. Представляете, что, или кого потеряло бы человечество. Поверьте, я себя не переоцениваю, но давно, очень давно пришёл к мысли, что каждый человек уникален. Это целый космос, и не имеет значения кто этот человек - учёный, писатель или дворник. И никто и ничто не вправе распоряжаться его жизнью. Эта мысль мне пришла в голову, когда в конце пятидесятых и в начале шестидесятых годов существовала теория, что от атомной бомбы уберечь нужно руководство страны и рабочий класс, дескать тогда социализм выживет. Что-то подобное существует и сейчас, когда в военных сводках из Чечни сообщают о погибших - около стольких - то человек. Точной цифры - будь это 10, 20, 100 ил 1000 никогда не назовут. А ведь за этими цифрами стоят люди, каждый человек из них неповторим и должен прожить столько, сколько ему отпустила природа, и, если хотите, Бог.
   Так этот стол был так добротно сделан отцом, что за пятьдесят лет он даже не расшатался. Может и сейчас он ещё кому-то служит. Не знаю.
   Пришло, наверное, время рассказать о моих родителях.
  Мой отец- Отян Василий Терентьевич. Родился он в молдавском селе Бабанка, в 70 км. на юг от Кировограда в 1910 или в 1911 году. Точной даты своего рождения отец не знал.
   Я не знаю, как исторически шло переселение молдаван на Украину. Но в Кировоградской области было несколько молдавских сёл. В некоторых из них (село Грузкое) по сегодняшний день слышна молдавская речь. Отян - фамилия его матери, а у его отца была фамилия Лашкул. В этом селе, расположенном в очень живописном месте на реке Ингул, и сейчас, у проживающих там селян, фамилии если не Лашкул, то Отян. В 1991 году я с мамой и женой поехал впервые посмотреть родину отца, и первые две встретившиеся женщины были одна Отян, а вторая Лашкул. Отец сменил фамилию, когда сбежал десятилетним, или чуть старше мальчишкой из села в Кировоград, попал в детдом, где уже находилась моя мама, и назвался Отян, рассчитывая, что под этой фамилией его не найдут. А его младший брат Владимир, который позже попал в этот же детдом, так и остался Лашкулом.
   Есть две версии причин побега отца из дому. По одной, он, прислуживая богатому крестьянину (кулаку, как тогда говорили), разобрал его часы, а собрать не сумел, по второй - искупал его обделавшегося сына в баке с грязной водой, и, в обоих случаях боясь физического наказания, или попросту ремня или розог, сбежал. Так я слышал от своей матери, а она, естественно, от него. Я уже говорил, что отец и его брат имели золотые руки. Кроме того, они оба были талантливы. Прекрасно рисовали, а дядя Володя после войны, работая в Киеве на заводе "Ленинская кузница" модельщиком в литейном цеху, после работы, за мизерную плату изготовлял модели кораблей и яхт, производившихся на этом заводе. Эти модели выставлялись на выставках, в том числе и международных, дарились членам и главам правительства. Я видел его модели на Всесоюзной выставке в Москве и республиканской в Киеве. И ещё он изготавливал прекрасную полированную мебель, и инкрустировал её разными породами деревьев.
   Оба они учились на модельщиков, но отец стал шофёром, тогда это было очень престижно и модно, а брат его стал пограничником, остался в армии, дослужился до капитана, был начальником погранзаставы на Дальнем востоке, где "На границе тучи ходят хмуро, край суровый, тишиной объят...", воевал в 1945 с японцами, был демобилизован и после войны жил в Киеве сначала на Рыбальском острове возле Подола, рядом с заводом, их там затапливало во время весеннего разлива Днепра. Их потом отселили в район Севастопольской площади, а в семидесятых годах, как ветеран войны, получил вдвоём с женой двухкомнатную квартиру в Оболони. Это новый район Киева, прямо у реки Днепр. У него было двое детей. Довоенная, на год или два младше меня, дочь Светлана, и родившийся после войны, сын Феликс. Я в 1954 году поехал к нему в гости на попутной машине, "полуторке", которая ехала в командировку от "Сахсваеклотреста", где работала машинисткой моя мама. Молодым людям невозможно представить себе эту поездку. Во первых, ехать можно было только в кузове, в котором стояла бочка с бензином, потому что заправочных станций тогда ещё не было. Дорог тогда тоже не было, ехали по так называемой грунтовке и за нами тянулся шлейф пыли. Пыль от встречных машин, если ветер дул в нашу сторону, накрывала нас с головой. Ну а если ветер дул в сторону встречных машин, доставалось глотнуть пыли и им.
   Мне много пришлось в своей жизни поглотать пыли. Особенно в Узбекистане, где я работал после техникума. Там, в отсутствие ветра, пыль стоит очень долго, как будто нет земного притяжения. Она густая и при жаре за сорок градусов по Цельсию, ею приходилось дышать. Пыль на Украине, в Узбекистане, в Росси имеет похожий, но разный запах.
   Ехать тогда надо было более четырехсот километров, через Доьровеличковку, Умань, Белую церковь, и если где попадалась булыжная мостовая, то машина так прыгала на камнях, что надо было иметь достаточно мужества и сил, чтобы вынести эту тряску.
  В Киев приехали под вечер, я трамваем добрался до Подола и на катере переправился через рукав Днепра на Рыбальский остров. Переправляясь через Днепр, увидел как с берега, из трубы диаметром не менее метра, сливалась в реку городская канализация. Тогда понятия не имели об очистных сооружениях. Удивительно, как мы все не передохли от разных болезней. Ведь ниже по Днепру были пляжи, на которых купались тысячи людей.
   Несколько следующих дней я изучал понравившийся мне на всю оставшуюся жизнь древний город. Опишу пребывание в Киеве позже. Скажу только, что привёз с собой домой чемодан продуктов и кирпич из стен Святой Софии, которой было 900 лет. Cейчас это считается не просто некультурно, а варварством, а тогда я привёз его в строительный техникум, в котором учился на четвёртом курсе и подверг кирпич испытанию. Он оказался намного прочней и качественней, чем те кирпичи, которые впоследствии выпускали кирпичные заводы под моим руководством. Вот такие "кирпичи".
   Во время учёбы моего отца с его братом на модельщиков произошёл такой случай.
  Цех, где отец с братом обучались, находился на углу улицы Островского. Это было кирпичное здание дореволюционной постройки. Не знаю, что в нём тогда находилось, но думаю, что тяговая электростанция для трамвая, который был в Елисаветграде и построен он был четвёртым в Российской империи в 1896 году бельгийской компанией. Знай наших!
  После войны, там поочерёдно находились цеха Местпрома . В начале восьмидесятых здание снесли и на его месте построили четырнадцатиэтажный жилой дом, в котором до отъезда в Германию жил мой сын Сергей. Когда-то это был Пиковский сквер, а сейчас площадь Богдана Хмельницкого.
   Так вот, когда там обучались отец с братом, а это были двадцатые годы прошлого столетия, там было много крыс. Мальчишки слышали где-то, что если одну убить и дать другим крысам возможность убедиться в опасности, грозящей им, то они уйдут. Я уже говорил, что братья были талантливы. А талантливые люди талантливы во всём. Вот они и придумали лучший вариант демонстрации своей силы перед полчищами крыс. Они не стали гоняться за ними, убивать их палкой или чем-то другим. Нет! Они решили поймать её живьём.
   Вначале они сделали хитроумную крысоловку. Крысы, как известно, очень умные твари, и вначале на разведку посылают простую крысу-разведчицу. Но её решили не брать. Так пропустили несколько других, наверное чином постарше, и только на пятый день охоты пришла громадная, убелённая сединами крыса "Барон", как выразился дядя Володя, рассказывая мне эту историю в 1954 году, когда я первый раз приехал в Киев. Они захлопнули ловушку, вытащили с большими предосторожностями крысу из ловушки, привязали к её хвосту тряпку, облили тряпку и крысу керосином или бензином, подожгли и... отпустили. Обезумевшее от боли животное стало метаться по цеху, в котором на полу было много стружек, деревянных заготовок моделей и просто отходов сухой древесины, и всё это враз запылало. Все мальчишки выскочили на улицу, и к их счастью разразилась гроза. Цех она не потушила, но спасла мальчишек, а больше всего их начальство от репрессивных органов (пожар списали на молнию), которые тогда боролись с "вредителями" и "врагами народа". А крыс там долго не было. Правда, и цеха тоже.
   Что меня удивляло и даже изумляло в обоих братьях, так это их чистоплотность. Когда я гулял в Киеве с дядей Володей по парку, он подбирал брошенные на землю окурки, складывал их в кулёк и в конце прогулки выбрасывал кулёк в урну.
   Отец был очень красивым парнем и потом мужчиной. Я это сейчас понимаю, глядя на его довоенные фотографии. Мой сын Сергей, глядя недавно на них впервые, сказал, что отец красавец, как Делон, известный французский актёр. На мой взгляд он был похож на Марка Бернеса и немного на Шукшина. Он был среднего роста, любил красиво одеваться. У отца была одна врождённая странность. У него глаза были разного цвета. Один глаз зелёный, а другой светло-карий, но это не портило его лица, а привлекало к рассмотрению. Отец очень за собой следил. Особенно он лелеял свои руки. Смазывал их постоянно из-за отсутствия крема глицерином, ухаживал за ногтями да так, что работая шофёром в СИБИРИ, в морозы сохранял руки, что можно было подумать, что это руки и пальцы скрипача или хирурга.
   Естественно, его любили женщины. Думаю, что и он их тоже любил. Забегая вперёд, скажу, что он был три раза женат, два раза официально, а с последней женой не официально, но прожил с ней 30 лет, и... всех троих жён звали Мариями.
   Надо сказать, что отца уважали и мужчины. Уже когда я был взрослым мне о нём говорили с уважением люди, знавшие его до войны..
   Но чудил мой батя и сам и с друзьями всю жизнь.
   Однажды, когда он уже был женат на моей матери, и жили они уже на улице Пушкина Љ72, отец вечером вышел в галошах закрывать ставни и... его не было дома три дня. Мать, конечно, напереживалась, а он возвратившись через три дня, сказал, что ходил к своим родичам за сорок километров в Бобринец, в гости. Как было в самом деле, уже никто, никогда не узнает.
   Когда моей сестре, Вале был всего один год, отца призвали в армию. Служил он в Азербайджане, в городе Гянжа, а позже Кировобад, сейчас, кажется, опять Гянжа. Служил он шофёром. У нас долгое время была фотография, на которой был сфотографирован отец в военной форме, опирающийся на крыло своей машины - полуторки -ГАЗ-АА. Фотография мне очень нравилась. Куда её мама потом дела, я не знаю.
   Так .вот, прослужив один год, он прислал телеграмму, что сломал ногу и ему нужна мамина помощь. Мать берёт на работе отпуск, дочку оставляет на попечении чужих людей и едет за несколько тысяч километров, с несколькими пересадками в Гянжу. Поезда ходили тогда медленно и плохо, и добираться нужно было несколько суток. С горем пополам, добравшись до места, мать увидела отца... пышущего здоровьем и улыбающимся. А телеграмму он объяснил тем, что сильно соскучился по матери и хотел её видеть. Вот такое легкомыслие. В этом весь отец.
   Моя мама, в девичестве Мерьям Хармач родилась 14 декабря 1913 года. Её мама, моя бабушка, в девичестве Соня Дашевская родилась в селе Сентово, сейчас Родниковка. Там берёт начало река Ингул. Мы все родились на берегах Ингула, только в разных населённых пунктах.. Бабушка была красивой девушкой, но она была без ноги. Я не знаю, как она её потеряла, но косточки от ампутированной ноги она хранила завёрнутыми в тряпочку.
   Я раньше не понимал, зачем бабушка хранила эти косточки. У евреев есть мечта, что когда придёт Мессия, из могил поднимутся и оживут все мёртвые. Бабушка считала, что, когда она умрёт, косточки положат с ней в могилу и, воскреснув, она будет снова как все люди на двоих ногах. А большего счастья ей и не нужно. Мне мама рассказывала, что она помнит, когда в Гражданскую войну (1918-1922) к ним пришли грабители, не то белые, не то махновцы и полезли в шкаф, они нашли там эти косточки и смеялись.
   Пишу об этом, а сердце сжимается от жалости к молодой женщине, присутствующей при надругательстве над её самым интимным, личным. Нам трудно представить, чем для неё были эти косточки. Это и потеря красоты, и мечты о хорошем замужестве, счастливой семье, и обо всём другом, о чём может мечтать девушка.
   А из-за инвалидности вышло так, что она вышла замуж поздно, за вдовца, имеющего двоих взрослых дочерей, которые, зная её беспомощность и кротость, издевались над ней, а моей маме говорили что не дождутся когда её мама умрёт. Дед мой был сапожником, но видно, неудачником. Семья жила очень бедно. Голодали и вынуждены были мою маму в пятилетнем возрасте отдать в детский дом. Мама иногда бегала навестить родителей и тётушек, у одной из которых была дочь Маня, которую мама любила и они были очень дружны. Это она сохранила мамино письмо, ставшего началом моего жизнеописания...
   И можно себе только представить, что думала и чувствовала бабушка, глядя, как глумятся грабители при том, что и грабить не было чего.
   Бабушка с дедушкой умерли поочерёдно в 1922 году от голода. И я не знаю положили ли с ней в могилу её косточки. Никто не знает, где их могила, и была ли она. Тогда умирало так много людей, что наверное свозили их в одну яму и сбрасывали. Умерла почти одновременно с дедом. Но большевики уже тогда знали, что придётся отвечать перед историей, и о причинах смертей писали совсем другие диагнозы. Так ей поставили диагноз порок сердца, а деду воспаление лёгких. Мы об этом узнали через 70 лет, когда понадобились их похоронки. Сколько мне пришлось потратить времени на поиски всевозможных документов?!
  Хочу посоветовать всем молодым людям: берегите все свои документы, документы ваших родителей, и их родителей. Это сегодня кажутся ненужными, скажем, школьные табеля за 3 или 5 классы, или конверт с вашим именем и почтовым штемпелем. Но через 30-40 лет, ох, как они могут пригодится!!!
   Мама осталась в детдоме.
  Детдом первое время, как и до революции принадлежал православной церкви. Тогда ещё, несмотря на гражданскую войну, содержание сирот было сносным. Позже, когда детдом перешёл под руководство партии эсеров и все воспитатели были её членами, в жизни детей мало что изменилось. Но когда большевики избавились от конкурентов по власти и заменили всех воспитателей на своих, на второй день не стало не только постельного белья, нижнее бельё куда-то исчезло. Дети зимой, босиком выскакивали на минутку во двор и спускались с ледяной горки на голых попах. Мама показывала мне ту горку и место, где был детдом. Он находился тогда на Ковалёвке, за нынешним парком Ленина.
   В четырнадцатилетнем возрасте мама оставила детский дом и пошла работать. Начинала она ученицей машинистки в Горсовете. Получала она копейки. Её заработка хватало уплатить за квартиру, а на еду уже не хватало. Позже, начав самостоятельную работу, стала получать чуть побольше, но зарплаты машинистки никогда не хватало, и она всю жизнь брала сверхурочную работу, если такая попадалась. Мама всегда бедно жила, но была гордой и независимой женщиной. Никогда она ни у кого ничего не просила и приучила к этому меня и сестру.
   Когда-то, в шестидесятых годах , когда я уже был более- менее обеспечен, мы с мамой встретили нашу бывшую соседку по квартире на ул. Пушкина 72 Зинюкову тётю Шуру.
   В доброжелательном разговоре она сказала:
  - Толя такой интересный молодой мужчина, и вы так хорошо выглядите. А ведь вы нищими были.
  - Мы были бедными, а нищими никогда не были.
  Ни отнять не добавить к этому нечего, может только то, что мама только здесь, в Германии , живя на социальном обеспечении впервые в жизни ни в чём не нуждалась, но жить времени уже почти не оставалось.
   Я посещал детский сад, который был расположен на углу улиц Декабристов и Московской (Впоследствии ул. Дзержинского). До революции это был красивый особняк богатого человека, а после войны там жил начальник КГБ.
   У меня был звонкий голос и я читал стихи. Один из них начинался так:
  "Утром однажды,
  В день выходной,
  Кот Федот со своей женой
  Кошкой Матрёшкой
  На базар собрались.
  
  Увидали на базаре
  Много лавок и возов,
  Услыхали на базаре
  Много разных голосов.
  
  Вот свинка Аринка
  Гладкая спинка,
  Вот петух разинул рот
  И орёт: "Ку-ка-реку,
  Ку-ка-реку, брюквы нету!"
  
  Я читал с интонацией и после слов "...брюквы нету" разводил руками и все смеялись. А я сейчас смеюсь и вспоминаю того петуха, когда во Франкфурте, в центре города, возле лотков с овощами и фруктами вдруг во всё горло заорёт продавец-турок:
  - Ananasen, Bananen, Äpfel, fast kostenlos! (Ананасы, бананы, яблоки, почти даром!)
  Я эти стихи читал на новый год под ёлкой на площади Кирова.. А в садике к новому году нам устраивали маскарад. Я очень хотел морскую форму, но она досталась другому мальчику. Мне не знакомо чувство зависти, но я тогда обиделся на воспитательницу, которую звали Неля Степановна. Она меня очень любила, и встречая маму после войны, рассказывала ей про мою тогдашнюю обиду.
   А в семидесятых годах мама встретила эту женщину. Она всю жизнь была одинока и только дети в садике были для неё смыслом жизни. А вышла она на пенсию в 30 рублей и этих денег ей хватало только на хлеб и молоко.
   Весной 1941 года Валя забрала меня из садика и мы шли домой. Когда мы подошли к Пиковскому мосту через реку Ингул, я увидел что вода поднялась и быстро течёт, почти переливаясь через мост. Мне так захотелось увидеть, как поплывёт пущенная моей рукой лодочка, что я снял недавно купленные лаковые туфельки и пустил их по воде. Они быстро поплыли, а я стоял в носочках на мосту и радовался своей находчивости. Вдруг я увидел, как к нам приближается автомобиль отца. Вернее отец был только водителем этой машины. Это был чёрный блестящий, на тот мой взгляд, самый шикарный чёрный автомобиль. Он назывался Эмка. Правильное название М-1. (Отец тогда, перед войной возил заведующего облфинотделом Позаненко. Мы ещё встретим эту фамилию)
   В машине оказалась и мама. Это они увидели, что в реке прибывает вода, и боясь, что она нам отрежет дорогу домой, поехали за нами. Они очень удивились, увидев меня стоящим на мосту в носках. Спросили почему? И я им так радостно объяснял, что у них не поднялась рука меня отшлёпать. Нужно сказать, что тогда каждая вещь стоила дорого, да и "достать" её было сложно. "Достать"- это слово было синонимом социалистической экономики и планового ведения хозяйства.
   Мама мне дома долго объясняла принципы этой экономики, но я внимательно её слушал, а видел как туфельки плывут по реке. Я и сейчас вижу, как, крутясь на небольших водоворотах и поблескивая лаком, они от меня уплывали всё дальше и дальше. И напрасно я радовался, потому что это была моя последняя хорошая обувь на ближайших двадцать пять лет. Уже когда я работая в СМУ-8 ко мне приехал по какому-то вопросу заведующий областной обувной базой и взамен моего решения предложил зимние французские ботинки, которые я носил лет десять. Тогда я и вспомнил те уплывшие туфельки. Я сказал своей маме, что они ко мне приплыли, только выросли и на них от возраста вырос мех. Мы долго обыгрывали эту тему. Мы так долго не носили нормальных вещей, что, увидев что-то приличное, хапали на много лет вперёд. Вот и привёз я в Германию десяток пар разной обуви и ношу её до сих пор..
  Ещё одна забавная история произошла в июне 1941 года.
   К нам в гости, в Кировоград, приехал родной брат отца, офицер пограничник, дядя Володя Лашкул. В воскресенье отец взял на работе машину, и мы всей семьёй поехали за город, в село Фёдоровку, в 20 километрах от Кировограда. Там был небольшой лесок и пруд, по-украински ставок. Дорога была грунтовая и по ней перебегали суслики, приводя меня своим видом в восторг. Я то и дело кричал:
  - Суслик, суслик!
   Через 13 лет там будет аэродром аэроклуба, и я проведу на нём много лет, занимаясь парашютным спортом. А в тот день мы загорали, купались. Родители были молоды, дурачились, веселились. Мне тоже всё было интересно. Трава, жуки, деревья, лягушки. Кое-кто ловил удочкой рыбу. Дядя Володя руками, под корягами в ставке, наловил раков. Меня ними пугали, но мне было не страшно, ведь рядом была моя мама. Небо было синим и безоблачным. И вдруг я ни с того ни с сего заявил: "Сейчас будет маленький дождик". Взрослые стали змеятся и спрашивать меня откуда я это взял. Я говорил, что, не знаю, но дождик будет. Посмеялись и забыли. А напрасно, потому что минут через двадцать пришла грозовая чёрная туча, и хлынул ливень. Отец волновался, как он доберётся по бездорожью домой, но через полчаса ливень кончился, выглянуло солнышко, дорога подсохла и мы без приключений добрались до Кировограда. Мне тогда было 4 года.
   Вообще, я считаю, что дети многое чувствуют инстинктивно, гораздо лучше взрослых. Это у нас от наших далёких предков. С возрастом эти чувства притупляются, мы полагаемся больше на опыт и знания. А напрасно. Детей и животных очень трудно, почти невозможно обмануть ложной лаской. Они очень остро, подсознательно чувствуют фальшь.
   Ещё хочу рассказать об одном детском предсказании, правда, не моём. В это трудно поверить, но всё было именно так.
   До войны, рядом с нами, в доме Љ70 жила семья прокурора Савченко. У него была дочка Света, 3 лет. Очень хорошенькая девочка. Она и сейчас живёт в Кировограде, но уже на ул. Карла Маркса, кстати в том же доме, где до отъезда в Германию жила моя мама. По профессии она санврач, как и её мать. Но вскоре, во время войны, её отец умер. Это была первая смерть, которую я видел и запомнил.
   И вот после освобождения Кировограда от фашистской оккупации (7 января 1944г.-православное Рождество), некоторые жители ушли в соседние сёла, потому что немцы ещё два месяца очень сильно обстреливали и бомбили город. В сёлах было безопасней. Ушла и Света с матерью. Тогда ей было 5 лет.
   Однажды ночью Света проснулась и стала просить маму выйти во двор. Мать её стала успокаивать и пыталась её приспать, но та в слёзы: "Ма-а-ма, давай выйдем". Мать оделась, одела Свету и вышла с ней во двор. Вдалеке слышалась канонада. Света продолжала тянуть мать дальше от дома. И вдруг грохнул взрыв. От хаты, в которой они спали, осталась куча глины и соломы. Все, кто был в ней, погибли. А набилось туда человек 10-12.
   Я, вообще, не люблю слово "верю". Я люблю слово "ЗНАЮ". Но эта история абсолютно правдива. Кто мог надоумить пятилетнего ребёнка, что единственный снаряд или бомба, упавшая на это село за всю войну, упадёт в то место, где они спали? Бог? Но почему Бог не подсказал тысячам и миллионам людей уходить от фашистской оккупации. НЕ ЗНАЮ. Вообще, чем я становлюсь старше, тем больше я НЕ ЗНАЮ.
   А Света лет 10 назад, рассказывала, что у неё в квартире завёлся Барабашка. Не знаю, не знаю.
  Помню многое, что было до войны, а с начала войны помню всё, как будто это было вчера, нет, дня три назад. Моя старшая сестра Валя закончила в 1941 году третий класс. Помню, она выходила во двор с книжкой, и читала вслух рассказ Антона Павловича Чехова "Ванька Жуков". Слушать, а больше посмотреть на меня собирались и взрослые и дети. Мне было очень жалко Ваньку, и я всегда, сколько раз она читала, столько раз я плакал навзрыд. Все вокруг смеялись надо мной, а я рыдал ни на кого не обращая внимания. Я и потом, через много лет мог продемонстрировать слёзы уже для смеха, вспомнив грустную историю или песню.
   На работе у отца подобрали выпавшего из гнезда галчонка. Он был оперившийся, но ещё не летал. Когда я был там, кто-то из шоферов подарил его мне. Я галчонка забрал домой. Кормил его хлебом, ловил во дворе бабочек, стрекоз, мух и давал ему. Насекомых он ел не всех, а я сердился, пока мне не объяснили что он такой умный и знает кого кушать, а кого нет. Галчонок уже подлётывал, меня знал и на мой крик: "Галочка, Галочка!" подбегал или подлетал ко мне.
   В один прекрасный день мимо нас пролетали несколько галок, и моя птица присела на моём плече, оттолкнулась и полетела. Как я ни звал её, она не возвращалась. Ещё очень долго при появлении стайки галок я кричал:
  - Галочка, Галочка!, - но тщетно Она улетела навсегда.
   Удивительно, как всё в жизни повторяется.
  Во Франкфурте на Майне мы получили квартиру в шестнадцатиэтажном доме, на верхнем этаже. Дом построен из крупных блоков и облицован был мелкой галькой. На балконе я посадил цветы и однажды увидел разбросанную на его полу землю. Я стал смотреть и в одной из цветочниц обнаружил закопанный грецкий орех. Я стал следить и однажды увидел гостью. Это была тёмно-рыжая белка. У меня всегда есть масса разного инструмента, вплоть до циркульной пилы и соорудил белке домик в надежде, что она в нём поселится. Ждать пришлось недолго. Через пару дней мы увидели, как новая наша жиличка таскает в домик сено. Интересно, что она предварительно скручивает его в снопик. Оборудовав себе жилище, она стала жить рядом с нами, но нас продолжала остерегаться и, когда кто-то выходил на балкон она стремительно выскакивала из гнезда и по стене уходила. Но постепенно она стала привыкать к нам и даже брала у меня еду из рук и заходила к нам в комнату. Моя внучка иногда выходила на балкон и звала, как и я когда-то галчонка:
  - Белочка! Белочка!, - и та высовывала симпатичную мордочку из домика.
  Белка три раза выводила потомство, по пять-шесть бельчат. Когда они подрастали, она уводила их и больше они в гнезде не появлялись. Но через три года нашему дому сделали наружный ремонт. Поменяли деревянные окна и балконные двери на пластиковые, утеплили стены и оштукатурили их так, что белка не могла по ним лазить. Но мы живём у зоопарка и часто видим бегающих по улице белок. Их, правда, и в других местах много.
   Когда Саша видела белку, она звала её:
  - Белочка! Белочка!, - но та не обращала на Сашу внимания, а я вспоминал своё
  детство и свою Галочку.
   Мы повторяемся в наших детях, внуках, правнуках и это радостно, но одновременно и горько, что ушли твои годы.
  "А молодiсть не вернеться,
   Не вернеться вона".
  Мой первый прыжок.
  Мне было 4 года, когда я заявил, что я парашютист. Объявив об этом, вылез на табурет, прыгнул, зацепившись носками за край табурета, и разбил себе нос.
   Так мы жили до 22 июня 1941 года. А потом в нашу жизнь вторглась
  
  ВОЙНА
  
   Она шла четыре года, но осталась в нас навсегда. И сейчас, через шестьдесят лет, она мне снится в разных вариантах. Но не только в снах она приходит. Война к нам приходит в виде болезней, преждевременных потерь близких и горьких воспоминаний о том, как она искалечила наши жизни, оставив сиротами, бездомными, больными и всего не перечислить Сейчас я вставлю ранее написанное
  
  ПИСЬМО МАТЕРИ ПОЛУЧЕННОЕ ЧЕРЕЗ 55 ЛЕТ
  или просто
  СТАРОЕ ПИСЬМО
  Когда я писал комментарии к маминому письму, пришедшему через 55 лет, не мог всего вспомнить, что было с нами во время войны и после неё, а сейчас в памяти всплывают отдельные эпизоды, и я их буду записывать, а по мере повествования буду их вставлять в текст
   Я держу в руках письмо. Оно было отправлено в 1944 году моей мамой, Отян Марией, своей двоюродной сестре Марии Плинер под Тулу, в посёлок Скуратовуголь, который находится рядом с Ясной поляной, бывшим имением графа Толстого Льва Николаевича, великого русского писателя. Письмо мне прислала в конце 1998 года моя троюродная сестра Инна Фрадкова, которая училась в Яснополянской школе, основанной Толстым. Спасибо ей и её маме, что они его сохранили.
  Привожу это письмо почти целиком, убрав только незначительные детали, которые вряд ли кому-то будут интересны. По ходу, я буду комментировать письмо, добавлять деталями, разъяснять. Итак, письмо:
  Здравствуй, Манюша. Только вчера я послала тебе письмо, вернее открытку, но написала тебе очень мало, ведь в открытке вообще ничего не напишешь. Манюша, я понимаю, что тебя интересует вся моя жизнь за эти три года и, вообще, как случилось то чудо, что я осталась жива.
  Так, вот, Манюша, я напишу тебе все то с тех пор, как мы расстались с тобою 5го мая 1941 года (помнишь когда я была у вас).
   До войны семья Плинер жила в Кривом Рогу который находится в 120 км. или сейчас полтора часа езды на машине от Кировограда, а тогда надо было добираться поездом с одной или двумя пересадками, на что уходил целый день.
  Мама взяла в поездку меня и сестру, и мы были там на Первомайские праздники. Я запомнил из этого, как мы стояли на балконе, а под нами шёл на демонстрацию с красными знамёнами и транспарантами горняцкий Кривой Рог.
   Когда я приехала к вам, я тебе рассказывала, что мои отношения с Васей не совсем хорошие, но когда я приехала, я застала Васю совсем больным, я, конечно, отнеслась к нему, как положено жене к мужу, Васю это очень тронуло, потому что он конечно этого не заслуживал, и мы помирились, и вот с 5-го-мая мы с Васей жили даже лучше, чем когда либо за все наши 11 лет совместной жизни, но не долго. 22-го июня объявили войну,...
   Вася - мой отец Отян Василий Терентьевич.
   ...с первого дня он был мобилизован, но я работая в воинской части добилась того, что его освободили, но опять же не в мою пользу, его командировали по отправке семей и тогда он был у вас. Я же осталась одна, правда Вася меня очень хотел отвезти за Днепро, тогда, когда он отвозил те семьи, но я не захотела, я думала ехать, но вместе с ним. Итак, я осталась совершенно одна и не знала, что с собой делать, и тогда только 1-го августа Вася вернулся из командировки, я была уже собралась ехать эшелоном, но в этот же день приехал Вася, и я от этого отказалась. Мы остались дома. Эти несколько дней мы (я, Вася, дети и тётя) прятались от бомбежки в поле, ночевали, а днем были в городе, я жила у Васи в гараже в полном сборе, т.е. все вещи и постель, за исключением Васиных вещей (он мечтал еще вернуться в город) мы забрали особой на машину...
   Я помню много эпизодов довоенных лет, но с начала войны я помню уже очень много, почти всё, и с такой ясностью, что кажется, что это было вчера, хотя то, что было вчера, мне нужно напрячься, чтобы вспомнить. Так куда же ездил отец? Работая в Облфинотделе шофёром, он какое-то имущество, а главное семью начальника и его шмотки отвёз, как пишет мама, за Днепро.
  Мама пишет, что от бомбёжек уезжали за город, но иногда всё же, когда оставались дома, вместе с соседями прятались в выкопанной во дворе земляной щели. Немцы в ту пору не бомбили жилые кварталы, и разрывы ухали на окраине, там, где располагались военные объекты.
   Отец носил на руке красную повязку с надписью МПВО (Местная противовоздушная оборона) и чувствовал себя небольшим командиром. Он в этой связи сделал какое то замечание соседу из другого дома, а тот будто бы ждал, на ком можно было согнать свою злость, и орал во всё горло, что вот, наконец, придут немцы, и отца - коммуниста, расстреляют.
  Весь трагизм этой казалось бы пустяковой истории в том, что сосед был евреем. Фамилия его была Теплицкий. Он был уже пожилым человеком, до революции его семья была очень богатой - владели мельницами. Я не знаю, как он уцелел при коммунистах, но когда пришли немцы, которых он ждал, видимо надеясь вернуть своё богатство, его расстреляли одним из первых. Когда я вспоминаю это и многие другие случаи измены, подлости, предательства..., мне хочется кричать: "Люди-и-и-и!!! Не желайте и не делайте другим зла! Ибо это зло обернётся против вас. Возмездие рано или поздно вас настигнет!" Но не внемлют люди.
   Были и в моей жизни случаи, когда я по недомыслию, или даже с благими намерениями, делал кому-то зло, то я уже тем наказан, что не могу себе этого простить ни сейчас, и, видимо, до конца дней вина камнем будет висеть на моём сердце. Прости меня Боже.
   Так вот, у Теплицкого было два сына: Шурка, по прозвищу "Хмурцун," лет четырнадцати, и Колька, по прозвищу "Машка", лет двенадцати. Хотя мать у них была украинка, но им тоже пришлось несладко. Но об этом чуть позже.
   З-го февраля(здесь описка, правильно сентября) мы выехали из города ночью, в час ночи, а тётя ехать, с нами не захотела.
   Тётя-это единственная в Кировограде мамина родственница по материнской линии. Родная сестра моей бабушки Сони. Звали её Уля.
   Итак мы выехали. Машина-Газ АА, "полуторка". За рулём отец, мама с большим животом (8 месяцев беременность) с ним рядом. Я с сестрой в кузове. Машина перегружена. На ней почти нет наших вещей, все вещи "хозяина": завоблфинотделом Позаненко. Я укрыт его шубой. Едем на восток, в сторону Аджамки, Новой Праги, Александрии.
  Позаненко после войны был первым секретарём Кировоградского Обкома ВКП(б). " Первый" человек в области. Кавычки не кавычки, а власть у него была колоссальная. Нынешние губернаторы могли бы им позавидовать. Но и убрать их могли в мгновение ока. Так, Позаненко сняли за то, что он не разрешил присутствовать на бюро обкома корреспонденту газеты "Правда".
   ...Мы отъехали 15 км. от города и машина дальше не пошла, так как тогда всю ночь и, вообще, все время шли дожди, мы мокрые, все вещи мокрые, не знали что делать. Простояли мы весь воскресный день под ливнем,...
   Дорога - грунтовка и льёт дождь. Машину то носит из стороны в сторону, то она еле передвигается в глубокой колее. Заехали в ложбину. Справа лесок, слева поле. Буксуем. Мимо нас идут по щиколотку и выше угрюмые, уставшие наши солдаты.
   Мне сейчас очень горько об этом вспоминать, и, хотя, я во многом согласен с концепцией Виктора Резуна, нашего разведчика-предателя, бесстыдно присвоившему себе псевдоним Суворов, о причинах поражения Красной Армии, но меня зло берёт, когда он пишет, что виноваты и наши солдаты , якобы не хотевшие воевать. Видел бы он тех солдат, "что под берёзами лежат"...
   Они ещё и толкают воинские машины, которые больше наших, это ЗиС 5. И они потихоньку, с помощью солдат, обходят нас. Это про них песня -..."шли мы дни и ночи, трудно было очень, но баранку не бросал шофёр. Эх путь, дорожка фронтовая"...
   Мы стоим рядом с машиной, и солдаты, увидев беременную женщину и детей пытаются помочь, толкают машину, но она садится всё глубже, и тогда командиры подгоняют солдат: "Вперёд, не отставать". Строя, конечно, нет. Бредут ребятки вереницей и поодиночке. И вдруг затряслась земля и прогремел страшный взрыв. Отец схватил меня на руки, и побежал в лесок, он подумал, что началась бомбёжка, а солдаты даже не падали на землю, а продолжали идти. Это были уже обстрелянные бойцы, которые могли различить бомбежку от подрывов на земле и артобстрелов. Они показали нам в сторону поля. Там поднимался громадный столб дыма, который тоже отклонялся ветром на восток. Отец знал, что там находится аэродром "Канатово" и догадался, что там взорвали боеприпасы, чтобы они не достались немцам. Опять и опять солдаты толкали нашу машину, но она не двигалась с места.
   Я навсегда запомнил этих ребят, которые натужно кричали: "Раааз, двааа, взяли! Ещё рааз взяли!". Вероятность, что кто-то из них дожил до конца войны ничтожно мала, впереди у этой пехоты было ещё почти четыре года войны. Оставшимся в живых, вечная слава, павшим - вечная память.
   Кто-то из военных сказал отцу, чтобы он выбросил к какой-то Фене (я сейчас понимаю к какой) всё это барахло, и тогда он может увезти жену и детей. Но отец ответил, что его за это расстреляют. Лучше он машину бросит, а мы уйдём пешком.
   Только через много лет я понял смысл этих слов. Если бы отец приехал с пустой машиной, его бы за утерю госимущества, а фактически шмоток Позаненко (а может он их продал, или припрятал для себя. И как это он мог остаться живым не довезя имущество? А жена и дети? У всех жёны и дети), его бы отдали под суд. А там штрафбат позор, судимость и " ...если не получишь в грудь свинец, медаль на грудь получишь за отвагу. Высоцкий". Такое это было страшное время, страшная власть, и страшная мораль. Я ни сколько не обвиняю отца за его выбор, но поступи он иначе, вся наша жизнь могла пойти по-другому, и мы не пережили бы того двухсполовинойлетнего ежедневного ужасного ожидания смерти. Прошло уже 60 лет, и я не знаю (опять не знаю), как бы я поступил, будучи на его месте.
   Я уже будучи взрослым человеком, и до самого последнего времени много раз проезжал это место, и если ехал один, останавливался, выходил из машины и вспоминал тот день. Тот же лесок, та же лощина, слева аэродром. Только дорога раньше была булыжная, позже асфальтовая. Да и машины других марок проезжают мимо меня. Над головой проносятся с рёвом МиГи, включив на взлёте форсаж. Но для меня время останавливалось, и возвращалось в тот день - 4 сентября 1941 года. Я опять видел всё что было тогда; и бредущих по грязи солдат, и буксующие машины, и нас вижу уже со стороны. И першит в горле, и щемит в груди. Глядя на сегодняшних детей, мне кажется сейчас, с высоты моих лет, что именно в этот день, который разделил мою жизнь на до войны и во время войны , закончилось моё детство.
   Немного забeгая вперёд, скажу, что когда через несколько дней мы возвращались в город, то наша машина, вернее, обгоревший её скелет одиноко стоял там же, где мы его оставили.
   ... и тогда Вася говорит: "Бросай все и идём пешком", я очень не хотела, но пришлось идти, другого выхода не было. Прошли мы 5 км. до одной деревни, т.к. больше я идти не могла. Это было 4-го числа. Утром у проходящих последних красноармейцев я узнала, что немцы около города. Я разбудила Васю и говорю ему, что мол такое положение, Вася схватился и говорит, идем, но я идти не смогла, он, правда, меня просил, что идем, я буду нести тебя или детей, а я говорю: "Ты иди, а я останусь, я не хочу, чтобы тебя расстреляли у меня на глазах, ведь он тоже был коммунист. Тогда Вася согласился и говорит мне: "Ты же смотри никому не говори что ты еврейка, скажи, что ты армянка". Я так и сделала...
   Деревня называлась Весёловка, не знаю, как она сейчас называется. Мама потом говорила, что отец поцеловал меня спящего, и Валю и ушёл. Я помню только, что я проснулся от маминого крика. Она стояла на четвереньках на пороге входных дверей и истошно кричала, рыдая при этом: "Вася , не уходи! Вася не уходи!". Это был уже даже не крик, а вопль беременной самки, попавшей в капкан. Пусть простит меня моя покойная мама за такое сравнение, но когда ещё в Кировограде наша кошка- Мурка упала в лифтовую шахту овощного магазина, и не могла вылезть, она кричала оттуда таким же молящим, полным отчаяния криком, зовя на помощь. И я её вытащил оттуда.
   Но мама понимала, что уже никто не может её вытащить из той пропасти, в которую она только падала и ещё неясно было, где конец этой пропасти, и кричала до полного изнеможения.
   Я же увидел в метрах пятидесяти от нас отца, бегущего за подводой. Через несколько секунд он запрыгнул на неё и уехал на войну. С этой секунды наши с отцом судьбы разошлись. У него был впереди фронт, война, ранение под Сталинградом, госпиталь...
   А у нас оккупация и жизнь в постоянном страхе.
   ...Просидела я неделю в деревне...
   Дождь закончился. В деревне пару дней никого не было. Немцы не умели и сейчас не умеют ездить по грязи. Наши дороги, а, вернее, бездорожье задержало немцев. Думаю, будь у нас дороги, хотя бы такие, как сейчас, немцы ещё до октября были бы в Москве. Шутка это из серии чёрного юмора. Я знаю, что Гитлер, как и Наполеон, проиграли войну в тот же день, когда они её задумали. Народ войной победить нельзя. Можно на какое-то время иметь успех, но навсегда это невозможно. История тому доказательство. Вообще, у Жизни свои законы. Человек не может менять законы. Их нужно познавать.
   Дом, в котором мы расположились, был на краю деревни. И хотя был уже сентябрь, хлеб стоял неубранный. Мы с сестрой и деревенскими ребятишками пошли в поле. Пшеница или рожь, не знаю, была выше меня ростом, и мы играли в ней в прятки. К нам приближался какой- то гул. Мы поднялись и стали смотреть в сторону гула. И как-то мгновенно показался самолёт. Я видел только крылья, вращающийся пропеллер и два вспыхивающих на крыльях, рядом с ним, "цветочка". Я ничего не понял, и побежал за детьми в деревню. Они всё рассказали взрослым, но те и мысли не могли допустить, что лётчик будет стрелять по детям. Рассудили так: сверху ничего не видно, и немец принял нас за солдат. Но в поле нам запретили ходить. Но я много лет уже знаю, что с воздуха, даже неопытный глаз, может свободно отличить ребёнка от взрослого. Просто эта сволочь в самолёте решила поохотиться на детей, ну вроде как на зайцев.
   А на следующий день мы были во дворе, когда появились два немца. Мы, дети не испугались, потому, что это были молоденькие, весёлые солдаты, только форма и оружие у них были другие. И лица какие-то другие, не наши. Не могу объяснить, но и здесь, в Германии, мы почти безошибочно узнаём своих по внешним признакам. И нас узнают.
   Нет надобности описывать их внешний вид. Они были такими, какими мы много раз видели в фильмах. Стоя на середине двора, они потребовали: "Матка, курку, яйка давай." Никто не побежал им нести "курку, яйка". Взрослых по моему, во дворе не было. Тогда они с хохотом попытались поймать кур, но у них ничего не получилось, и сняв с плеч автоматы, они несколькими очередями настреляли себе штук 5-6 кур. В общем, стандартная картина, много раз описанная в книгах и показанная в кинофильмах. Затем они опустились в погреб и вылезли оттуда с перепачканными сметаной лицами, и глядя друг на друга, хохотали. Смеялись и мы. Немцы также быстро исчезли, как и появились, наверное побежали догонять своих. А так беззаботно хохочущих немецких солдат, я больше не помню. Скоро, очень скоро им будет не до хохота.
   ... и пришла в город, а дети остались в деревне, я зашла к тёте, она очень обрадовалась и говорит, приходи в город, немцы никого не трогают, а даже к евреям лучше относятся, чем к русским, я, правда, ей сказала, что мне кажется, что это временно, но всё же я пошла домой, квартира моя была взорвана / окна/ сделали переворот, но забрали очень мало, кое- что из Васиных вещей. Соседи мне помогли перенести детей и кое какие мои вещи.. Все, что у меня было, пропало на машине, но некоторые платьица остались. Приехала я в город. Через неделю объявили всем евреям одеть повязки, не ходить по улицам, не бывать на базаре, но я всему этому не подчинялась и ходила себе, где мне вздумается. И вот 20-го сентября я должна была родить, ты можешь себе представить, что я рожала совершенно одна, и даже не могла слова изо рта выпустить, потому что в коридоре, в другой квартире, жил немецкий офицер. Когда я почувствовала, что ребенок идет на свет, я выползла в коридор на четвереньках и стукнула соседке в дверь, она зашла ко мне / но ребёнок уже родился /, она перерезала сама пуповину, итак это существо начало жить...
   Когда я сейчас читаю эти строки, меня переполняет жалость к своей маме. Не могу описать своих чувств, просто предлагаю всем, кто прочитает это, закрыть на минутку глаза и представить, если это возможно, свою мать в таком же положении, рожающую, молча ползущую на четвереньках по коридору, и тогда только немного поймёте весь ужас её тогдашнего положения. А ведь это было только начало нашей жизни "при немцах", как мы тогда и после говорили.
   Я не знаю, где я с сестрой находился это время, но когда я пришёл, мама сказала, что это моя сестричка Тамарочка, по имени отцовой сестры.
   Я не запомнил лица своей младшей сестрички, но когда в 1968 году у меня родилась дочь Римма, мама посмотрела на неё и сказала, что она очень походит на не живущую сейчас из-за той проклятой войны Тамарочку.
   Соседку перерезавшую пуповину звали Полина. Она была тихая женщина. У неё была дочь Нила, и в то время ей было лет 15. Это Нила 30 сентября спасла от смерти мою старшую сестру Валю. А тётя Поля - так мы её называли, была человеком необычной судьбы. Она была сослана на север со всеми своими родичами - кулаками. Все они там сгинули, а ей удалось каким-то образом спастись. Она никогда никому об этом не рассказывала, хотя при немцах могла бы получать какой-то пайок и какие-то льготы, как репрессированная советской властью.
  Маме моей она доверительно рассказала, что в Гулаге она жила с каким-то начальником, (Наверное, Нила была его дочь?) и он помог ей оттуда бежать. Но всю жизнь я поражаюсь тому, что эта женщина, обиженная советской властью, совершенно искренне ждала прихода Красной Армии, или как тогда говорили, наших. А ведь узнай наши о её кулацком прошлом, и ей бы опять быть там, откуда она сбежала. Хотя жизнь у неё тоже была горькой. Уже после войны её дочь Нила умрёт ещё совсем молодой девушкой от туберкулёза. Сейчас кое-где можно встретить досужие рассуждения, что народ украинский из-за недовольства большевиками не желал победы Красной Армии. Всё это ложь. Были подонки и мерзавцы, которые служили в полиции, участвовали в расстрелах и как могли помогали фашистам. Это в большинстве своём, бывшее хулиганьё, пьянчуги, воры и т.п. Но таких было относительно немного.
   Приведу один пример. Начальником кировоградской полиции был назначен некий Колька М. Не называю фамилию, что бы не ошибиться. Это был хулиган, алкаш ещё с детства. Из школы его выгоняли за неуспеваемость и недисциплинированность. И вот, когда он был уже при своей "высокой" должности, к нему привели пойманную девушку еврейку. Она была красавицей и круглой отличницей в школе, из тех о ком говорят: гордость школы. Полицаи доложили ему, что она сама попросилась к нему на приём. Когда она зашла, он увидел в ней свою одноклассницу, но не подал вида, что узнал её и спросил, чего она хочет. Девушка со слезами стала просить его, чтобы он дал команду отпустить её, ведь он, Коля, знает её. Но тот сказал: "Ага жидовка, сейчас ты просишь меня отпустить тебя. А раньше в мою сторону и не смотрела. А ну, хлопцы, отведите её в гараж, и хором трахните её". Она разрыдалась, а он наслаждался её отчаянием и беззащитностью.
  Поиздевавшись над ней, её расстреляли. Мама всё это слышала от самой этой девушки, когда была арестована. При маме её и отвезли на расстрел.
   Справедливости ради, надо сказать, что попадали на службу в полицию, в общем и не плохие люди, по принуждению или из-за куска хлеба, Они, как могли, пытались вести себя как порядочные люди, но их повязали с преступниками кровью, и им уже советский суд, как правило, давал 25 лет, и редко кто потом дожил до "холодного лета 1953" года и до 1956 года, когда объявили амнистию.
   ...Я же в этот день встала и начала все делать потому, что никого не было, а детки тоже еще были маленькие. С тетей мы договорились, что она ко мне заходить не будет, а только я ходила к ней. Она сама мне это предложила, я, правда, до этого не додумалась, но всё же согласилась. Так мы жили до 30 сентября, 30 сентября я пошла за 7 км, достать молока, потому что в городе ничего не было. И вот я возвращаюсь и вижу, что везут людей; женщин и детей, мужчин забрали раньше, я догадалась, в чем дело. Когда я стала доходить до своих ворот, меня встретила одна женщина, она жила у нас во дворе, а потом ее муж стал полицаем и она выбралась , и говорит :" Скорей прячься, потому что евреев расстреливают" но я сказала, что никуда прятаться не буду, ничего не поможет и пошла к себе в квартиру.
   Через час пришла полиция. Как раз у меня была одна из дочек Броунов. ты их не знаешь - еврейка, и говорит мне: "Маня, собирайтесь, пойдем вместе", а я сказала ей что у меня всё белье мокрое, и я пойду когда высохнет белье. В это время прибежала её сестра и говорит: "Идём, за нами уже пришли" и они ушли , а я осталась и думаю, что мол, я пойду позже, пусть мол за мной придут отдельно. Валечка была на дворе и её забрали вместе с еврейскими детьми, но русские соседи (Нила) начали кричать, что она русская, куда вы ее берете и её отпустили...
   Я тоже был во дворе и всё это видел. Мама называет фамилию Броун, но у одной из их дочерей была по мужу фамилия Резницкая. Муж её был на фронте. У них было двое детей. Сын Толик был моего возраста, а дочь Поля- ровесница моей сестры, то- есть на 4 года старше. Помню, что она разбила мне кирпичом нос из-за того что я ломал её домики из песка. За дело, значит.
   Так вот, когда уже их грузили на машины, крытые брезентом, Толик бился на руках у матери, и кричал: "Мама, я жить хочу". Не знаю, как он узнал, что их повезут убивать, но его крик до сих пор стоит у меня в ушах.
   После войны вернулся без ноги их отец. Я его часто видел до самого последнего времени, и каждый раз переживал виденное в сентябре 1941. Я иногда порывался рассказать ему, но останавливал себя вопросом- а зачем? Причинить ему боль? Он и так её много перенёс. Всего увиденного, услышанного в то время и о том времени, не рассказать.
   В этой связи хочу поделиться сомнениями на счёт Бога. Я бы в него поверил, если бы кто-нибудь дал мне вразумительный ответ на вопрос: чем провинились перед ним дети, что он не защитил их от смерти. Мне иногда, отвечали, что за грехи их родителей. Но это объяснение не лезет ни в какие ворота. Ведь живы дети Бормана, Гесса, Айхмана (Ейхмана) и многих других фашистских преступников. Правда, мне говорят, что бог не нуждается в чей-то вере. А у меня возникает ещё больше вопросов. Ну да Бог с ним, с Богом.
   А в одном из соседних домов жила семья, где отец двоих детей был русским, а мать еврейка. Когда её забирали, он н не отдавал детей, но их силой у него забрали, погрузили вместе с матерью на машину и повезли на смерть, то он догнал машину, запрыгнул в кузов, и ушёл в небытие вместе с ними. Не мог этот человек допустить, чтобы он жил, а его жена и дети погибли.
   "С той поры любовь и смерть повсюду, ходят неразлучно, словно сёстры"... М.Горький.
   ...Ровно через три дня за мной пришла полиция, стала у меня спрашивать документы, я конечно, сказала, что паспорта у меня нет, мол, я его утеряла, то они потребовали у меня брачную, которую я с перепугу также не могла найти, да что вообще, что мне могла дать брачная, когда там тоже было мое настоящее отчество и фамилия девичья. Тогда пом. начальника полиции говорит: "хорошо, если кто-нибудь придет проверять документы, скажите, что я уже проверил" и зашёл к соседям и говорит: "она .армянка, а не жидовка* (от них поступило заявление) и ушли. Но сидеть дома мне нельзя было, потому, что все соседи говорили, что если она не жидовка, почему она прячется, и я вынуждена была пойти работать. Я устроилась в немецкой воинской части на кухню...
   Эта воинская часть находилась на углу улиц Ленина и Калинина, там, где после войны, и сейчас были НКВД, МГБ. КГБ, а сейчас тоже какой то "Безпекi" Украины. Там одним из поваров был немец, который иногда подкармливал детей работниц. Но нам было странно, почему, когда мы кушаем, он сидит напротив нас и плачет.
   Мне мама объяснила, что он человек верующий, баптист, и у него в Германии остались пятеро малых деток.
  Я тогда не понимал, что такое баптист, но запомнил это слово с уважением. И когда я уже работал, а партийные органы всячески издевались над баптистами, у меня возникал внутренний протест. Кроме этого, этот немец показал, что не все немцы плохие. Но это уже другая тема.
   В 1942 году по нашей улице немцы гнали громадную колонну военнопленных. Она была настолько большой, что сейчас мне кажется, что шла она, нет не шла- двигалась она целый день. Это было жуткое зрелище. Пленные были измождены. Некоторые из них не могли сами идти и шли, опираясь на плечи товарищей. Колонну сопровождали немецкие солдаты, некоторые из них были с собаками, немецкими овчарками. Наши женщины выходили на улицу и давали пленным еду. За куском хлеба бросались сразу несколько человек, и от этого шеренги в строю сбивались в толпу, и конвоиры начинали на женщин орать, прогоняя их, собаки рвались с поводков и лаяли. Над всем этим иногда звучали выстрелы. Это пристреливали тех, кто не мог уже двигаться самостоятельно. Пленные оттаскивали трупы на обочину дороги, к тротуарам, чтобы не мешали движению. В один из таких суматошных моментов из колонны выскочил красноармеец и заскочил в толпу людей, смотревших на всё это. Почти у каждого из нас в колонне пленных мог быть отец, муж, брат, любимый.
  Толпа его впустила, не подавая вида немцам, а он побежал к нам во двор. Когда я через некоторое время зашёл в дом, то увидел, что он сидит на табурете, что-то бормочет и моет в тазу разбитые в кровь ноги. Мать меня отправила во двор и наказала никому не говорить об этом, хотя большинство соседей знали. Никто из наших людей не пошли выдавать пленного. Несмотря на то. что через некоторое время по дворам ходили немцы и полицаи и спрашивали, не видел ли кто сбежавших пленных. А мать тем временем накормила несчастного человека, переодела в отцовскую одежду и отправила его на чердак через люк в нашем коридоре. Она нам позже говорила, что он был, наверное, нацмен, или не в себе, потому что на вопросы отвечал мычанием.
   Вечером к нам пришли соседи и сказали матери, чтобы она избавила дом от пленного, так как если его обнаружат, то расстреляют всех жильцов. И мама с наступлением темноты сказала этому человеку, чтобы он уходил. Он ушёл и один только бог знает, что с ним сталось. Впереди была целая вечность войны, и уцелеть в этой мясорубке было суждено далеко не каждому.
   ...с таким расчётом, чтобы не пойти в гражданское учреждение, где много местных жителей; меня могут знать. Я работала, кое-как жила. Манюша, мое письмо скорее похоже па отчёт, чем на письмо, поэтому ты меня извини, ведь ты просила написать всё, и я пищу вcё как было, милая, ты можешь себе
  представить, какое было мое состояние, каждую минуту, каждую секунду ждать что за тобой придут, и с какой целью. Я была почти полу идиотом, но нужно было крепиться, и я крепилась.
  Однако, скоро меня на улице увидел бывший шофёр Облисполкома, а меня он знал, так как я работала в Обкоме партии, он же теперь был в Гестапо агентом и меня арестовали, отобрали документы, но меня выпустили, документы остались, последствия этого я понимала и поэтому начала действовать, я связалась с кое- какими людьми и мне сказали, что для этого нужны деньги, у меня ещё остались Васины вещи, которые я продала за 12 тысяч рублей, и этим я откупилась. Мне отдали документы, и я снова
  стала жить. Но как жить... ты сама понимаешь. О моральном моём состоянии я больше писать не буду, ты сама можешь понять. И вот через несколько месяцев, в 4 часа утра снова меня снова арестовали . В это время уже ничего нельзя было сделать, и я была в полной уверенности, что меня расстреляют, но
  судьба сделала совсем другое...
  28 человек подписалось, что я не еврейка и не коммунистка. Были мне допросы, вели все время следствие..
  Милая моя Манюша, ты можешь меня понять, когда всех остальных евреев расстреляли, а мне по секрету сказали, что, мол ,меня должны расстрелять через два дня, и меня однажды ночью вызвали вместе с ними, что бы увезти на расстрел, но меня один мужчина-полицай вернул: "Ты куда, дура, прёшься, это не тебя вызвали. " Я так до сих пор не знаю, или я что-то не дослышала, или он просто решил меня спасти. Говорили потом люди, что он был подпольщиком. Детей в это время прятали люди, и они тоже хорошо настрадались. Один раз в тюрьму привезли двух еврейских детей, и кто-то сказал, что это мои дети. Я стала кричать и просить показать мне их, и когда мне их показали, я увидела, что это не мои. А этих деток расстреляли на второй день.
   Мне предлагали бежать, но бежать я не решилась, так как, ты ведь знаешь, что опыта у меня ещё в этом не было. Я осталась в тюрьме, и, когда меня вызывали, я держалась очень стойко и вводила их всё время в заблуждение и меня выпустили. Я ещё пробыла дома с детьми З дня, и тогда мы скрылись до
  входа к нам частей Красной Армии, мы уже в город с детками не появлялись. Я в начале письма тебе писала, что жена полицая мне сказала, вот этот полицай помог мне сделать паспорт и я у них находилась до вступления наших войск. И так я осталась с детками жива, а девочка маленькая,
  которую звали Тамара, у меня после З месяцев от рождения умерла, так как я начала работать, а Валюша за ней смотрела, ну и в следствие от этого присмотра она, конечно, умерла, но конечно более важно было сохранить этих двух чем ту одну, а положение было такое - или- или...
   Я помню, Валя давала девочке хлебную мякину через марлю, а она её перестала сосать. Подошёл сосед
  Колька "Машка" и говорит сестре: "Шо ты ей тычешь, она уже давно сдохла". Так у меня не стало младшей сестрички, которая и после смерти не знала покоя. В чём же она провинилась перед тобой, Господи? В 60х-70х годах в Кировограде снесли все старые кладбища для застройки микрорайонами. На месте Тамарочкиной могилки стоит здание Автоинспекции. И сегодня, сажая цветы или лук возле жилых домов,
  люди выкапывают человеческие черепа и кости. Когда я вижу, как бывшие руководители, отдававшие приказы сносить кладбища, кагебисты в лице Путина, другие партийные функционеры, стоят в церкви со свечкой, или целуют ручку священнику, я понимаю, что не изменились они, а наоборот, ради своего благополучия, готовы
  на всё.
  ...Итак, моя милая, мы сейчас живём, я работаю, детки учатся. Из партии меня исключили, так как я была на оккупированной территории.
   Одно я могу тебе сказать, моя милая, что то, что я осталась здесь, хоть я и жива, меня очень мало радует, кончено, я себя очень плохо чувствую, то доверие, какое я имела раньше , я его уже не имею, но, очевидно, такова моя судьба, из письма ты понимаешь, что я не виновата.
  Я работаю я в Сахаротресте, живу, ну как тебе сказать, как тысячи других людей в это время, не совсем хорошо и не плохо. Голодать не голодаем,...
   Здесь мать явно говорит неправду, наверное, для того чтобы не расстраивать сестру: мы очень голодали до1946 года, а наедаться я стал только в 1951 году, когда поступил в техникум.
   ...но трудновато, но надеюсь, что все это улучшится, ведь война идет к концу.
  Ещё немного напишу тебе о Васе...
   Мы всю войну ждали отца, и только с ним для нас было связано слово ПОБЕДА.
   Был такой случай: Летом 42 или 43 года, мы с Валей болтались в городе, где нам было безопасней, чем дома. Там нас никто не знал, а во время облав для угона на работу в Германию, хватали уже девушек и юношей, а
  детей не трогали. В Кировограде протекает река Ингул, через которую был ещё до революции построен каменный мост. (Он бы простоял ещё 100 лет, но в 70х - 80х годах его снесли "для расширения", строили больше 10 лет, и построив, закрыли для проезда транспорта. Всё по большевистски ).
   Мы с Валей шли по мосту, и догнали колонну пленных красноармейцев, сопровождаемую немцами с лающими и рвущимися с поводков немецкими овчарками. Вале чьё-то лицо показалось знакомым, и она во
  весь голос крикнула: "Папа!!!". Колонна- человек 200 вдруг остановилась и посмотрела в нашу сторону. Это усилило лай собак, натасканных на людей, и крики немцев: "Фор! Шнель!" (Вперёд! Быстрей.) И сейчас у меня
  слёзы на глазах от воспоминания. А что перевернулось в душах у солдат, услышавших это "папа!!!"? А это только один эпизод из многих. Помните песню "...но я жила, жила одним тобою. Я всю войну тебя ждала".
  Это и про нас. Недаром песня была очень популярна после войны.
  ...Конечно, со вступлением наших частей я ждала, что сразу приедет Вася. Но он не приехал с первыми частями" Только 30 марта я получала письмо на имя Горисполкома, Вася просил Горисполком разыскать его семью, т.е. нас и Горисполком разыскал и принес мне это письмо, я, конечно, очень обрадовалась, если признаться по правде, то все эти три года вое мои мечты, всё мое желание жить и вся борьба была ради него, я даже говорила, что, если бы я знала, что Васи нет, то я бы не так уж крепко боролась за жизнь...
   Как я выжил, будем знать
   Только мы с тобой,-
   Просто ты умела ждать,
   Как никто другой.
   К.Симонов
  ...Я ему ответила, и мы стали переписываться. Я от него получала очень хорошие письма, он писал, что приедет в конце мая, потом в сентябре и у меня вкралось сомнение и я ему стала писать, что мне не верится, что его не отпускают с работы, а он писал, что ничего подобного, он только и думал о том, как
  бы нас разыскать и приехать к нам...
   Продолжение следует... Что касается письма, то продолжать нечего: дальше идёт сугубо личная тема, которая мало кому интересна, кроме родных и близких. Поэтому я расскажу несколько эпизодов из той, военной, жизни. Если я где-то повторяюсь, простите меня. Я, последнее время так обдумывал эту тему, что не знаю, писал я об этом или просто думал. В КИРОВОГРАДЕ СПАСЛИСЬ ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ЧЕЛОВЕК. Некоторое время, до войны, отец мой работал на пив заводе. Там бухгалтером работал Василий Михайлович Маклаков. Он не был призван в армию по инвалидности. У него не было ноги. Пив завод при отходе наших войск не был взорван, и при немцах работал. Правда, я не знаю какую продукцию он выпускал. Директором был назначен фольскдойч - русский немец, ранее работавший здесь же. У Маклакова была жена еврейка и двое маленьких сыновей, подлежащих расстрелу. Но директор завода не отдал их, так до конца войны они где-то прятались. Я знал Василия Михайловича. Он после войны много лет работал на швейной фабрике, где в плановом отделе работала моя жена. Знал я и его старшего сына, который работал зам. директора Радиозавода, и погиб не дожив ещё до 50 лет; перебегая дорогу попал под машину.
   А позавчера, 28 марта 2001 года, был на похоронах в Вюрцбурге. Хоронили нашего земляка - кировоградца Любарского Леонида Яковлевича. Вюрцбург это уже в Баварии, за 120 км. От Франкфурта. Он много лет проработал шофёром в тресте, где я работал Ему было 75 лет. В молодости он был угнан в Германию. Светловолосый еврей, поэтому остался жить. Но после того, что он пережил в Германии, родная советская власть за "сотрудничество с немцами" отправила его, в качестве наказания, работать в шахты, где он работал 2 года по пояс в воде. Честное слово, не знаю что уже брать в кавычки. Пишу это, и думаю, что наша реальная жизнь смотрится иногда нереально. И её, наверное, точнее отражали Пикассо и Дали.
   Леонид Яковлевич был хорошим, добрым человеком. Сколько я его помню, при встрече всегда улыбался. А сын его сказал, что немцы продлили ему жизнь сейчас на столько, сколько он здесь сейчас жил. На 6 лет. Рак простаты. Земля ему пухом.
   Знаю ещё одну женщину - Полину Глезер (по мужу), которая сейчас живет в Берлине. 12 летней девочкой она во время массовых расстрелов в Кировограде где-то запряталась. А потом один полицай посоветовал ей сменить фамилию на украинскую, и отвёл её на пункт отправления в Германию. Таким образом она избежала смерти. Попала она к бауэру- крестьянину, значит, в работницы. Относились хозяева к ней неплохо. Когда наши войска заняли эту дорф-деревню, "доблестные пьяные" солдаты, начали, как и немцы у нас, расстреливать животных - потехи ради. Хозяин с хозяйкой хотели их защитить, за что поплатились жизнью. Полина запрятала их сына, и сказала, что больше никого в доме нет. Потом она уехала домой. Стала музыкальным работником, и много лет работала в детских садах. В конце 80х она разыскала по старому адресу спасённого ею, уже человека в годах, крестьянского сына. Стала с ним переписываться. А когда она приехала в Германию на ПМЖ- постоянное место жительства они встретились. О каждой такой судьбе можно писать романы. Но для этого нужен Толстой, а не я.
  На минуту отвлекусь. Знал я отца Полининого мужа. Свёкра. Я работал в 1956-57 году в ремстройтресте мастером, а потом прорабом. Прорабом был и Глезер Абрам Исаакович. В моих глазах ( мне было 19 лет) он был глубоким стариком. А было ему лет 50. Говорил он с сильным местечково еврейским акцентом, а лексикону его мог позавидовать любой одесский портовый грузчик или извозчик. Я и сейчас восхищаюсь тем, как на требование управляющего трестом Перстка В.Г. улучшить работу его участка, а не то мы не получим переходящее красное знамя, А.И. Глезер отвечал: "А на ё%@ной матери мне нужно Ваше красное знамя". это хотя и было уже при Хрущёве, но за такие слова можно было схлопотать срок. Обо всех не расскажешь.
   Мой рассказ будет не полным, если я не расскажу, когда и как освобождали Кировоград, и как мы жили до конца войны.
  Немецкая пропаганда врала о том, что Москва давно ними взята, и многие верили этому, так как практически другой информации не было. Но так или иначе, но правда всё равно доходила до людей. Так, однажды, немцы притихли, и приспустили свои знамёна, там где они были вывешены. Вот тогда мы услышали, как люди шёпотом передавали друг другу слова: "Сталинград, траур". Это у немцев был траур по поводу разгрома под Сталинградом. А летом 1942 через Кировоград несколько дней шли обозы, и масса людей, сопровождаемых полицаями. Тогда впервые прозвучало для меня слово "беженцы". Люди тогда говорили, что это беженцы из-под Курска и Белгорода. Я нигде не встречал в литературе об этих беженцах, но мне кажется, что немцы, готовя наступление под Курском и Белгородом, эвакуировали оттуда людей. Какой в этом для них был смысл, я не знаю, и если кто-то знает об этом , прошу мне сообщить. Участились полёты наших самолётов даже днём. Помню, как летом 1943 года, на большой высоте пролетел наш бомбардировщик в сторону юго-востока, но толи у немцев было уже туго с истребителями, или ещё что-то, но тот самолёт благополучно скрылся за горизонтом, сопровождаемый крохотными облачками, образующихся от разрывов зенитных снарядов. А ночью, вообще, почти ежедневно (еженощно) светили прожектора, и хлопали зенитки. Помню, один немецкий офицер, одетый в СС-овскую форму стрелял из своего пистолета по самолёту, пойманному прожекторами в свои перекрестья. Стоявшие рядом люди смеялись. Немец тоже смеялся. Немец был или просто дурак, или куражился. Я ни разу не видел, чтобы сбили наш самолёт.
  Было ещё много косвенных признаков, что у немцев дела на фронте идут не блестяще. Так, они перестали кормить своих союзников - румынских солдат, и те ходили по домам за подаянием. А то могли и шутки ради убить румына, якобы за нарушение комендантского часа. У многих людей румынские солдаты ассоциировались не как наши враги и союзники немцев, а как их же жертвы. А зимой 1943-44года, они вообще были деморализованы, холодные и голодные они сами говорили, что не хотят воевать. Ходила тогда песенка:
   ...Гитлер дал войскам приказ
   За неделю взять Кавказ,
   А румыны не тавой,
   На каруцу (телегу) и домой.
  И в конце декабря немцы начали готовится к отступлению. Хочу объяснить, что место где мы жили, было очень важным в транспортном отношении. Здесь Т образный перекрёсток двух улиц: Пушкина и Островского. На запад была только одна дорога по улице Пушкина, но войска шли и по ул. Островского, потому что на ней был один из мостов через Ингул. И вот здесь, несмотря на хвалёный немецкий порядок, постоянно возникали пробки из машин, танков, обозов, пушек и всего остального военного имущества. Мосты к тому времени были заминированы. Несколько легковых машин пытались проехать по льду реки, но 3 из них провалились, и потом ещё 2 года их остовы торчали из воды. А одна немецкая танкетка (бронемашина на гусеницах) решила проскочить через дворы огородами и угодила, на радость и смех наших людей, в яму, которую сами немцы выкопали, и использовали, как туалет. Получился противотанковый сортир. Немцы успели её вытащить только за день до прихода наших войск. За несколько дней до прихода наших немцы начали жечь город. На центральной, самой красивой улице подожгли все многоэтажные дома. С нашей улицы хорошо видно было, как они горят. Жуткое зрелище продолжалось днём и ночью. А возле нас подожгли просорушку, ещё дореволюционной постройки. После освобождения приспособили там рыбную коптильню, и постоянный дым смешанный с запахом рыбы доставал нас и в 22й школе, где я учился уже в 1947г. В пятидесятых годах там построили хлебозавод полуавтомат, а позже его приспособили под кондитерский цех, где многие годы выпускались самые вкусные торты в городе. Когда горела просорушка, люди, живущие в примыкающем к ней доме, пытались не дать пламени перекинуться на их жильё. Их тёмные силуэты подсвечивались пламенем пожара, и это было какое-то магически завораживающее, красивое и жуткое зрелище. Люди передавали друг другу вёдра с водой, лили на огонь, вода мгновенно испарялась, и облако пара окутывало людей, и это казалось чем-то нереальным. Им удалось спасти свои квартиры.
   Все знали, что Красная Армия недалеко. Я слышал, как наша соседка, тётя Галя Ковтун, сказала моей маме, что наши уже в Знаменке. А этот крупный железнодорожный узел находится всего в 30 км. от Кировограда (по прямой). Это было 5 января. А ночью мне приснился сон. Я, как Гулливер лежу на кровати, а подо мной заснеженное поле по которому бегут крохотные наши солдаты. Их очень много, все они в серых шинелях и с винтовками со штыками. Я смотрю на них и боюсь упасть с кровати на их штыки. Этот сон, как и некоторые другие сны, снился без изменений мне много раз, последний- пару лет назад. Мне было 62, а во сне я опять себя вижу, как бы со стороны шестилетним мальчиком, боящимся упасть на штыки солдат. В моей жизни есть пяток "стандартных" снов, очень интересных и периодически повторяющихся, да так, как будто это реальность. Сны - моя вторая жизнь, и я когда-нибудь о них расскажу, но то был первый из таких снов. Последние дни перед уходом немцев мы ночевали дома, а днём уходили куда-нибудь, так как нас предупредили, что сейчас полицаи рыскают по домам и подбирают оставшихся в живых. Нам потом соседи говорили, что за нами два раза днём приходили.
   За 3 или 4 дня до своего ухода немцы открыли склады, которые находились напротив церкви, где сейчас находится плавательный бассейн. Мать оттуда приволокла на себе мешок пшеницы и мешок жёлтого сахара- сырца, противного на вкус, но сахара. А сестра наносила стеклянных банок, тоже с этих складов. А перед этим мама притащила тушу телёнка, погибшего при бомбёжке. Надо было видеть эту картину: мать моя маленького расточка, наверное 150 см., и на ней мешок с пшеницей. Ну точно муравей, тащащий груз больше него размером. Так мы были с продуктами. Готовила мама ночью, а утром мы уходили из дому. И вот наступило 6 января 1944 года. Я мотался на улице возле соседского дома, а мама была в этом доме у соседки тёти Дуси с немецкой фамилией Шрок. У неё был муж немец, и его перед войной НКВД расстреляло, как немецкого шпиона. Перед воротами остановился немецкий танк. Из него вылез громадного роста танкист - эсэсовец и пошёл в дом к тёте Шуре. Я из любопытства пошёл за ним. Немец зашёл в квартиру и начал прощаться с тётей Шурой. Он, оказывается, в 1942 году квартировался у неё, а так как она говорила на немецком, у неё с немцами были хорошие отношения. Мама, думая, что немец не понимает по-украински, сказала: "Щоб ти туди не доiхав, i обратно не повернувся, зараза".
  Немец не понимал по-украински, но, видимо, догадавшись по "доброжелательному" тону матери, засверкал глазами, и с вопросом: "Вас ист дас зараза?" стал расстёгивать пистолетную кобуру. Тётя Дуся стала объяснять немцу, что мать ничего плохого не сказала, что по-украински "зараз" - значит сейчас. Немец с трудом успокоился, вышел, хлопнувши дверью, а тётя Дуся стала ругать мать. Не хочу здесь приводить её слова, но они хотя и были грубыми и обидными, но справедливыми. В январе день короткий, и когда стемнело, пришла сестра, и мама решила идти домой. Мы хотели пройти через улицу, там была пробка, гул двигателей, крики на гортанном немецком языке. Вдруг над нашими головами раздался свист чего-то летящего. Мама рванула нас обратно во двор, и этот рывок, видимо в очередной раз спас нам жизнь. Раздался взрыв, а за ним вопли, по-видимому раненых немцев. Ворота, за которыми мы были в ту секунду, были старинными, сделаны из толстого железа, и украшенные массивной ковкой. А взорвалась, по всей вероятности, противопехотная мина, я позже осмотрел ворота, они были все во вмятинах и царапинах от осколков. Мы побежали через двор, и увидели, что на улице Чапаева горит большой дом. Он после войны был восстановлен для работников Сахсвеклотреста, где работала мама. Он и сейчас стоит- второй от ул. К. Маркса.
  Мы пролезли сквозь дырку в заборе в свой двор и пошли домой. Нас в коридоре увидела соседка, и позвала к себе. Окна их квартиры были заставлены подушками. Они полагали, что это их может защитить от осколков или шальных пуль. Но мама забрала нас в нашу комнату, придвинула массивный стол, сделанный отцом (этот стол простоял у мамы до 1993года.) и посадила нас под стол, тоже таким образом надеясь спасти от пуль и осколков. Она нас покормила и уложила спать, там -же под столом, а сама растопила плиту и стала готовить кушать на завтра. Ведь сегодня была НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ. Мама была неверующей, но чтобы не вызывать подозрений, всегда отмечала православные праздники. И, когда ей было страшно, она просила Бога спасти её и детей. Я через много лет спрашивал маму, какому Богу она молилась, на что мне она отвечала, что Бог один для всех.
   В кинофильме "Два бойца" в финале звучит замечательная песня защитников Ленинграда, которую поёт Марк Бернес; "...Весь день и ночь, в огонь и дым гремела канонада..." Вот под такую канонаду я и проспал Рождественскую ночь. Утром мама дала нам под стол праздничный завтрак: варёную пшеницу с сахаром - кутью и пирожки с тыквой - плачинды, которые она ночью приготовила. Вдруг без стука распахивается дверь, и соседка, Ковтун Галина, закричала восторженно: "Маня, наши пришли!". Мы все побежали на улицу, и первое что я увидел возле наших ворот, - это женщины повисшие на первом попавшемся солдате. Это был совсем мальчик:
  "...Мальчишки, мальчишки,
   Вы первыми ринулись в бой,
   Мальчишки, мальчишки ,
   Страну заслонили собой.."
  Он устало улыбался, а они целовали его и плакали приговаривая что-то вроде: "Родные вы наши. Пришли наконец". Он вырвался от них и пошёл дальше. А они поймали следующего. Я много раз видел и в документальных и художественных фильмах сцену встреч солдат- освободителей. Там свежие радостные лица солдат, и приветливые женщины, встречающие их чинно или застенчиво, вручающие букеты цветов. Не знаю, может где-то так и было. Но я помню другую картину. По нашей улице шли очень уставшие солдаты, (говорили, что в ту ночь они прошли более 30 километров) в шинелях, сапогах, ботинках с обмотками, редко в полушубках и маскхалатах, с винтовками, автоматами ППШ, протащили на противоположной стороне пулемёт времён гражданской войны "Максим". Прогрохотали три танка Т-34. И вся эта масса уставших солдат шла на ЗАПАД!!!. Красная Армия шла на ЗАПАД!!!
  А между ними бегали, надеясь увидеть родное лицо мужа, сына, брата полураздетые, не чувствующие холода, немного обезумевшие от радости молодые и не совсем, женщины. Сновали и мы, дети, выглядывая своих отцов. Кто-то вынес солдатам еду. Побежала в дом, вынесла и раздавала солдатам плачинды сестра. Пожилой солдат, а может мне показалось что пожилой, он был с усами, обнял Валю, поцеловал, "Спасибо, дочка", и пошёл дальше, на ходу откусывая пирожок с тыквой - плачинду. Кто-то из женщин позвал солдат в дом покушать горячего, на что ей один солдат вполне серьёзно сказал: "Не могу, мать, останавливаться. Хочу в Берлин первым придти, боюсь опоздать" В ту минуту мне подумалось, что до Берлина оставалась немного, вот так все они и войдут Берлин. А от Кировограда до Берлина было ещё 1637 километров и 16 месяцев долгих кровавых дорог войны. Ведь сегодня было православное Рождество Христово - 7 января 1944 года. С того дня для нашей семьи: мамы, сестры и меня, в общем неверующих людей, этот день, освободивший нас от постоянной угрозы быть убитыми, стал главным праздником в нашей жизни. Ежегодно мы не забывали поздравить друг друга с этим праздником. Приходим мы с сестрой и сейчас, каждый год 7 января, на могилу мамы, на еврейское кладбище Франкфурта на Майне, где покоятся ещё сотни убиенных фашистами евреев, от младенцев до стариков. А всего во Франкфурте погибло более 10 тысяч евреев. Все они занесены на чёрную стену памяти, в центре города, где на алюминиевых кирпичиках занесены их имена, фамилии, год рождения и год смерти, а также место где их убили. Я часто хожу мимо и читаю: Освенцим, Минск, Майданек, Треблинка, Рига... Есть на еврейском кладбище несколько десятков могил, где похоронены в 30х годах: старики хоронили мужа или жену и ставили памятник на двоих, что бы потом быть похороненными вместе. Но только одна половина памятника заполнена. Гитлер не дал старикам быть похороненным вместе...
  Кладбище, в дословном переводе на немецкий Friedhof - мирный двор. Во Франкфурте главное кладбище занимает площадь около одного квадратного километра. Там, в христианской части кладбища есть место, где покоятся останки более тысячи советских людей. Есть безымянные могилы, но большинство имеют имена. Могилы ухоженные, как и всё кладбище. На большой гранитной панели объясняется, что в период с 1941 по1945 годы, во Франкфурте была "спецбольница" где проводили опыты на людях, и здесь покоятся жертвы этих опытов. И становится очень грустно тогда...
  На днях я натолкнулся в интернете на страницы сегодняшних русских фашистов, со звериной ненавистью призывающих убить жида, китайца, и вообще, любого нерусского. Я подумал о том, что история ничему не учит. Власти России подогревают сусальный патриотизм и не замечают раковой опухоли на своём теле. И если россияне не избавятся от националистического рака, то довольно скоро он опять поставит Россию на грань между жизнью и смертью.
   Сегодня суббота, 7 апреля 2001 года. Утром пошёл в магазин, что в 300 метрах о т нашего дома. Возвращаясь, и вижу в квартале от нас массу полицейских машин и водомёты. Спросил у полицейского, что случилось, и он мне ответил, что собирается демонстрация бритоголовых - неонацистов. Я сказал, что на Нюренбергском процессе их запретили. Так почему им разрешают собираться? А он мне ответил, что они прячутся под личиной патриотов Германии, а у нас демократия, но Вы не волнуйтесь, фашизм не пройдёт. Я за себя не волнуюсь. У меня есть дети и внуки...
   Итак, день освобождения Кировограда от немецко-фашистских захватчиков произошёл 7 января 1944 года. Но официально его отмечают ежегодно 8 января. Почему? Я слышал много объяснений, но ни одно из них не лезет ни в тын ни в ворота. Единственное объяснение этому, на мой взгляд, это то, что лично Сталин, и никто другой, дал указание считать днём освобождения 8 января, чтобы эта дата не совпала с Рождеством. Вот если бы с 1 мая или 7 ноября, тогда было бы другое дело.
   Кое где слышались одиночные выстрелы, и треск автоматов.
  Мама позвала нас в дом доедать наш завтрак, и мы увидели, что в соседнем дворе под деревянным крыльцом прячутся немцы. В этот момент к нам во двор зашли два красноармейца, и спросили нас не видели ли мы немцев? Мама одними глазами показала в сторону крыльца где они прячутся, и солдаты деловито и спокойно их оттуда вывели с поднятыми руками. Один из немцев был в кальсонах. Видно, не успел одеть штаны. Кто-то из соседей засмеялся, но смех был какой-то неестественный, нервный. Наверное это смеялся не вышедший ещё страх. После того, как мы поели, я пулей выскочил во двор, так, что мама даже не успела меня остановить. Я подобрал десяток винтовочных патронов и пошёл на верхнюю улицу Чапаева. Там стояли сани - розвальни, с запряженными парой красавцев коней, с седыми от инея мордами. В санях сидели на сене два бойца в белых полушубках и стоял пулемёт "Максим". Я протянул руку с патронами, и сказал: "Возьмите, дядя". Один из них взял патроны, поблагодарил. Я увидел невдалеке толпу ребят и побежал к ним, но, оглянувшись назад, увидел, как солдат выбросил мои патроны в снежный сугроб. Мне стало страшно обидно, я тогда ещё не видел разницы между патронами к немецкой и русской винтовкам, а отдал им немецкие.
  Я подошёл к небольшой толпе, где стояла и моя сестра с подружкой, возле дома на углу улиц Чапаева и К.Маркса (Этот дом после войны был домом колхозника, а в семидесятых годах я помог его реконструировать и в нём разместился Аэроклуб).
   На тротуаре лежал, опираясь только головой об стену раненый в ногу совсем молоденький немец. Его окружила детвора и пару женщин. Странные чувства были у меня: я знал, что это враг, но мне было его жалко. Он лежал с полузакрытыми глазами и стонал. Потом он попросил пить, и одна из женщин, живущих рядом, принесла ему в крынке (по-украински- глечiк) молоко. Он стал его с трудом пить. В этот момент со стороны ул. К.Маркса подошли два красноармейца- один высокий, а другой совсем маленького роста, с винтовками за плечами, так что у малого она чуть ли не касалась земли.
  Старший, увидев, что немец пьёт молоко, выбил ногой крынку из его рук, она не разбилась, а покатилась по тротуару, а он зло сказал женщинам:
  -А вы, суки его ещё и молоком поите. Б%@ди, мать вашу...
   Тогда меньший сказал:
  -Давай его прикончим.
  -Та он и сам издохнет, пошли.
  И они пошли дальше. Но не прошли и десяти шагов, как меньший вернулся, на ходу снимая винтовку, поворачивая её штыком вниз. Немец смотрел на него полными ужаса глазами. Солдат остановился и ударил, несмотря на свой маленький рост, с такой силой, что штык проткнув грудь, со скрежетом ударился о тротуарные плиты. Раненый немец только успел вскрикнуть на всех языках одинаково звучащее слово- Мама! И затих. Солдат с трудом (несколько раз дёргал) вытащил штык, наступив одной ногой убитому немцу на грудь, вытер его о шинель немца, и побежал, догоняя напарника.
   Я стоял оцепеневший от ужаса, и только чуть-чуть отошёл от этого, побежал домой и больше в тот день из дому не выходил. Ведь мне ещё не было семи лет и всего увиденного за этот день было достаточно.
   Я уже тогда понимал, что тот солдат совершил преступление, но я не знаю, ( опять не знаю), как поступил бы я, если бы у меня погибла вся семья. Нет у меня ответа, хотя я хотел бы о себе думать лучше- не убивал бы я раненых.
   Работал со мной каменщик по фамилии Малашевич - русский грамотный человек, прошедший войну и рассказывал без злобы, без жалости, просто констатируя факт, что был у него во время войны дружок- еврей. У него погибла (немцы расстреляли) вся семья: родители, братья, сёстры, жена, ребёнок и вся родня. И он дал себе клятву отомстить: убить 100 (сто) человек гражданских немцев. И убивал. Старика со старухой, встретившихся в лесу, молодых девушек, отдавшихся им за кусок хлеба., и т.д. И пока не убил 100 человек, не успокоился.
   Убийцу искали, но не могли найти- друзья не выдавали, а он у своих жертв ничего не брал. Да и искали, наверное, плохо. Подумаешь, убили немцев. У нас, дескать, больше убили. Я думаю, что этот человек был психически болен, своеобразный Чикотило, нисколько не оправдываю его, но и не могу сказать, что он заслуживал казни. Это война превращает людей в зверей, переворачивает их психику, калечит разум и тело.
  Страшно было смотреть на русских солдат, в конце ХХ века хвастающимися трофеями- ушами отрезанными у афганских душманов. Или могут россияне ждать пощады от Басаева, у которого убили жену и шестеро детей, двоих братьев?
  Люди звереют от войны независимо от национальности, вероисповедания. Главное- НЕ ДОПУСТИТЬ Войны.
  За городом гремели бои. Во второй половине дня мать, услышав панические разговоры, что наши войска отходят, решила идти на восток , навстречу нашим войскам. Она нам оставила кое - какую еду, и попросила соседей, чтобы они спрятали нас в случае возвращения немцев. Поцеловала нас и ушла. Шла она до полной темноты, а в январе темнеет рано. Пройдя километров пять за город, она натолкнулась на наших солдат. Как всегда в таких случаях: "Стой, кто идёт?" Мама рассказала им цель своего перехода, а они ей говорят:
  -Дура ты, баба. Да ты идёшь прямо фрицам в лапы. Вон там, перед бугром, за балочкой немецкие окопы. Хочешь, смеялись они, иди. Только ты до них не дойдёшь. Убьют они тебя. Чё, думаешь, они ночью будут разбираться?
  Мать рванула назад, и уже поздно ночью вернулась домой, уже навсегда, что бы до конца своих дней быть вместе с нами..
  Так закончился для нас этот день, День Рождества Христова , день принёсший нам радость освобождения, день 7 января 1944 года.
   Но впереди ещё нас ожидали долгие годы голода, холода, послевоенной разрухи.
   Будь проклята война!!!
   Некоторые зарисовки из нашей жизни после освобождения Кировограда.
  Сразу после освобождения город представлял собой мрачную картину. Много разрушенных домов и предприятий. Кое где- ещё дымились остатки того, что было жильём, а в дополнение- постоянные бомбёжки и обстрел города из тяжёлых орудий. Теперь немцы бомбили и обстреливали город без разбора целей - просто бомбили, и ежедневно появлялись ещё и ещё разрушенные дома. Во время ночных бомбёжек я спал. Когда они начались, мы с мамой пошли в так называемое бомбоубежище - обыкновенный подвал со сводчатым кирпичным перекрытием над головой. В подвале было много людей, горела керосиновая лампа, было сыро и душно, плакали маленькие дети, а во время самой бомбёжки находились люди, которые свои страхи обозначали вслух, вроде: "Ну, эта бомба сейчас точно в нас попадёт", различные вскрики, охи и ахи делали своё дело: становилось невыносимо жутко. От прямого попадания бомбы подвал не спасал, и поэтому мама сказала: "Если нам суждено выжить, то выживем и дома, а суждено погибнуть, погибнем в самом крепком бомбоубежище". И мы оставались дома. Но была одна бомбёжка, которая вынудила нас на пару недель уйти в деревню Коноплянку, что в 15 километрах от Кировограда.
   Немцы бросали какие-то бомбы, которые издавали ужасный вой. Его нельзя ни с чем сравнить. Я лежал под боком у мамы. И меня бил озноб. Я думаю, что бомбёжка была 20-30 минут, но для меня она продолжалась целую вечность. Люди говорили, что немцы бросают с большой высоты прострелянные пустые бочки, вот они и воют. Я позже интересовался у вояк, так ли это, и мне сказали, что для создания паники у немцев были специальные бомбы - сирены, но были случаи, когда бросали и бочки. В общем мы ушли в деревню. В ней ничего особенного не произошло, только один раз, ночью, нас позвали во двор и показав рукой в сторону фронта, и сказали: "Бьют "Катюши"", значит будет наступление". У горизонта летали огненные чёрточки, звука не было слышно, но мы уже столько были наслышаны о "Катюшах", что с замиранием сердца, и надеждой смотрели на эти сполохи. И действительно, когда через день нам сказали, что немцы отброшены дальше, и наши войска опять наступают, мы вернулись домой.
   Я писал, что во время войны мы прятались в деревне. В Компанеевском районе есть село Раздольное. Кировоградцы моего поколения его знают. Там находился городской пионерлагерь, и многие мои сверстники через него прошли. В этом же селе был и известный конезавод. В 6 километрах от этого села, лежит хутор с красивым названием Степовой. В этом хуторе, в семье Бугаёвых мы и прятались от фашистов. Но я хочу рассказать, как мы туда добирались.
  Мне было 6 (ШЕСТЬ) лет. Я смотрю на сегодняшних шестилетних детей и вспоминаю себя, маленького, худого, вечно голодного, и самому не верится, что такое могло быть.
   Зима 1943 года. Я с мамой отправился рано утром из Кировограда в хутор Степовой. Впереди 32 (ТРИДЦАТЬ ДВА) километра пути. На мне чьи-то большие сапоги. Ноги обмотаны портянками и газетами. Одежда - "весь гардероб". На голове мамин платок. Метёт позёмка. Мне идти всё тяжелей, и я постоянно канючу: "Мама, скоро?" Она, как может подбадривает меня: "Вон за той горкой поворот, а там ещё немножко..." Проходим и это "немножко", а конца не видно. И опять: "Мама, скоро?". И так до вечера. Идти больше не могу, сажусь на снег. Мороз крепчает. Мама понимает, что если и она расслабится и сядет, это конец. Как может упрашивает меня встать и идти. Вот так, всё с большими перерывами мы и идём. Последние километры я брёл в полусознательном состоянии. Но дошёл! Пришли мы поздно ночью.
  Замечу, что это самый большой по времени и по расстоянию переход в моей жизни.
   Когда позже с дочкой, а сейчас с внучкой, я еду в машине на расстояние больше часа езды, и слышу: "Папа (дед) ,скоро?", я вспоминаю и сравниваю то и эти путешествия и думаю о том... О чём? Догадайтесь сами.
  Но вернёмся в освобождённый Кировоград.
   Стояли морозы, запряженные в сани немцы из реки возили воду в бочках. Я не помню, вызывали они тогда во мне жалость или нет. Вряд ли вызывали, но меня поражал их вид. Что может сделать с человеком насилие других людей! Я сейчас задумался над тем, правильно ли называть ТЕХ немцев людьми? Тогда они для нас были врагами. И если сейчас, вспоминая их вид, жалких, оборванных, мёрзнущих, буквально за два дня опустившихся до животного вида, мне всё-таки становится их жалко, то тогда жалости не было. А ведь не все из них были убийцами и насильниками. Даже сейчас, среди нас, людей живущих в Германии вместе с немцами, слышны споры, а кто такие немцы вообще, и как к ним нужно относиться, а можно ли им, вообще, прощать прошлое?
   В цивилизованном обществе давно решён вопрос, как нужно относиться к пленным. Гуманно. Но решали этот вопрос люди во время мира. А война делает человека зверем. Если во время и после той войны американцы показывали благородство по отношению к пленным немцам, потому, что для них война была сравнительно скоротечной, то уже во Вьетнаме от их гуманности ничего не осталось.
   Наше сознание- вещь довольно сложная. Говорят, умом понимаю, а душой нет. Так и у меня. Когда я слушаю, или читаю о Ленине какой он был лицемер, палач, мерзавец, кстати, своей демагогией и истеричностью, больше всего его зеркальным отражением был Гитлер, я умом понимаю, что это действительно так, а душа, воспитанная, а может выдрессированная многими годами социалистической жизни, даже пугается своих мыслей. Не хочу дразнить людей старшего поколения своими сравнениями, пусть они доживают с теми идеалами, с какими жили.
   Первые дни люди тащили всё, кто что мог. Наша соседка Нила раздевала убитых немцев, снимала с них добротные вещи. Соседи говорили об этом тихонько, и я понимал что это плохо. Люди меняли жильё, переходили в лучшие квартиры, или ранее принадлежавшие расстрелянным евреям или людям, сотрудничавших с немцами и бежавших вместе сними. Мама заняла две больших комнаты в доме напротив. Я так и не знаю, кому они принадлежали, раньше не интересовался, а сейчас спросить не у кого. Однажды мы с сестрой были у её подружки, на ул. Чапаева. (Под их крыльцом прятались немцы). Вдруг слышим страшный грохот, подумали, что танк через двор едет. Выбежали на крыльцо и видим, что наша мама толкает впереди себя громадный сундук, который она вытащила из разрушенного дома. Сундук был красивый, разрисованный цветами.
  Соседка принесла штук 20 кусков ярко-оранжевого мыла, которое она вытащила из немецкой танкетки. Мыло было пористым и не мылилось. Тогда один солдат объяснил ей, что это толовые шашки- взрывчатка, и поджог один кусок "мыла". Оно медленно горело. Все рядом испугались, а он сказал, что эти шашки боятся удара, а так ними можно топить печки, что кое кто- так и делал. Немецкого оружия и боеприпасов всяких везде валялось навалом. Мальчишки постарше с ним игрались: стреляли, взрывали и т.д. Кто остался без глаз, кто без рук, а кто и погиб. Мне даже сейчас страшно вспоминать один случай, когда я со своим дворовым дружком Макаровским Вовой, пошли в крепость (я о ней ещё расскажу) и на подходе к ней услышали взрыв. Когда мы подошли ближе, увидели незнакомого мальчишку лет 11-12, всего окровавленного. Он руками поддерживал свои кишки. Он пошёл вниз. А мы побежали в крепость, думали увидеть там ещё кого-то. Но ничего и никого близко не было. Мы побежали назад, но мальчика уже тоже нигде не было видно, так я и не знаю его что потом с ним было.. Взрывы- эхо войны- ещё много лет гремели в Кировограде, и приносили свои жертвы.
   Кировоград раньше назывался Елисаветград, по имени крепости Святой Елисаветы, основанной во времена царствования царицы Елизаветы Петровны в 1752 году. Крепость эта, в своём роде, уникальное сооружение. Крепость эта земляная, и в плане своём представляет шестиугольную звезду с шестью бастионами, уголками вставленными между лучами звезды. От неё отходит дорога, ведущая к реке, и как бы образует собой стебелёк листа, который видится с самолёта. В этой крепости бывали Суворов, Кутузов. Работал в госпитале, в расположенном в ней, хирург Пирогов. Мы в этой крепости часто проводили свои мальчишеские игры. Но во времена Хрущёва и позже проводилось её планомерное разрушение. Сейчас только чуть-чуть она напоминает прежнюю, любимую потомственными кирововоградцами крепость.
   Здесь я вынужден отвлечься, чтобы рассказать какие были люди у нас тогда. Насмотревшиеся крови, смерти, голодавшие, в общем пережившие ужас войны люди.
   Это произошло в сентябре 45го. В центре города, там, где раньше был Обком КПСС, а сейчас городская Мэрия, был, полуразрушенный бомбой, большой собор, построенный ещё до Революции.
  Мы, мальчишки, по внутренним лестницам поднимались к основанию купола, выходили наружу через маленькую дверцу, на куполе была цепь и сейчас не знаю для чего, но мы брались за неё, и упираясь ногами в купол, бегали вокруг него. Но на противоположной стороне у меня соскочили ноги, с минуту я пытался выровняться, но не выдержали руки, и я полетел вниз. Пролетев метра 4, я ударился ногами о карниз и полетел, уже плашмя ( как много позже, сотни раз падал в свободном падении, прыгая с парашютом ) на крышу собора. Как таковой крыши уже не было, а остался остов из стальных квадратов, с ячейкой, наверное, 60х60 мм. Об такой квадрат я стукнулся лбом и рассёк кожу до кости, наискось от правой брови до средины лба. Кровь хлынула струёй ( там, я думаю, большой кровеносный сосуд). С помощью ребят я слез с церкви, и с двумя соседскими хлопцами, или как у нас тогда называли мальчишек, пацанами, пошёл домой. Я зажал рану ладонью, но кровь хоть и меньше, хлестала. Рубашка, трусы, ноги, всё было залито кровью. Мы шли по центральной улице города, был ясный тёплый день, по улице шло полно народу: мужчины, женщины, молодые и пожилые, и ни один, подчёркиваю, ни один человек не остановился и не спросил хотя бы, что случилось и не нужна ли помощь. Некоторые смотрели с любопытством, некоторые с безразличием, а некоторые отскакивали в сторону, что бы не выпачкаться в кровь. Но все проходили мимо. Недалеко от нашего дома было какое-то медицинское учреждение. Я зашёл туда и попросил молоденьких девочек в белых халатах, перевязать мне рану, но был выставлен оттуда с основанием, что нет бинтов. Кое- как я добрался домой. У нас тогда были две большие комнаты, первую-проходную мы сдавали квартирантам. Когда я хотел пройти в нашу комнату, то бабка - квартирантка, не пустила меня : "Ты мне дорожки запачкаешь". Я лёг в сарае, и пролежал, истекая кровью до вечера. Правда, когда я лежал, кровь едва сочилась. Это меня и спасло. Уже в сумерках пришла сестра Валя, зашла в сарай, глянула на меня, испугалась и убежала. Она побежала к маме на работу, ( маму в тот день заставили работать сверхурочно) и забежав в комнату, крикнула: "Мамочка, ты только не пугайся - Толик убился". Потом она кое как объяснила матери, та побежала домой, взяла меня на руки, и понесла в скорую помощь. Ни телефона, ни машин тогда не было. Идти я не мог, начинала сильно идти кровь. Донесла она меня на руках, поставили мне 4 скобки, перевязали, и я пошёл ней на работу, где она печатала документы на осуждённого проворовавшегося снабженца по фамилии Иосилевич. При мне люди ,находившиеся в машбюро говорили, что он воровал для начальства, а сам ходил в задрипанном пальто. Много позже, через двадцать лет мне довелось работать с людьми, осуждёнными по тому же делу. На утро я пошёл в школу, гордый своей повязкой- "партизан". Когда я пришёл со школы, соседский мальчишка, с которым я всегда конфликтовал ( он и вырос сволочью) ударил меня по ране, и убежал. Догнать я его не смог бы, и швырнул ему вслед бутылочку с чернилами. Она разбилась о его башку, чернила и кровь потекли у него по спине. Назавтра было уже два "партизана". Шрам у меня и сейчас есть. А на Украине, на дураков или психов говорят: "он с церкви упал". А я даже с собора. Может это заметно по моей писанине?
   Улица Пушкина заканчивается на пересечении с ул. К.Маркса. Дальше пролегает улица, которая раньше носила, а может быть и сейчас носит название Большая Пермская. При Советской власти - ул. Яна Томпа. По диагонали от церкви находится Облсуд, а там где сейчас бассейн, были склады и базар. Этот перекрёсток являлся узловым для движения воинского транспорта. Ниже церкви мост через реку Ингул, там мы, мальчишки, зимой цеплялись крючками за грузовые машины, они поднимали нас наверх, а сверху, где сейчас строится театр, или от крепости мы катились на коньках вниз до моста. Иногда нам попадало за это от шофёров, но это была мелочь по сравнению с полученным удовольствием от быстрого спуска.
   На перекрёстке стояли девушки- регулировщицы, вооружённые короткими карабинами, в военной форме, в юбках, а из под шапок, одетых набекрень, выглядывали женские причёски. Они двумя палочками с красными фанерными кружочками на конце, или красными флажками лихо регулировали движение. Это было очень красивое зрелище, заменявшее нам и кино и театр. Мы, мальчишки, и не только, часами простаивали, глядя, как движется в разные стороны военная техника, пока холод или голод не погонит нас домой.
   В сторону фронта шли машины с людьми, грузами, боеприпасами. Появилось много новых, дотоль невиданных нами машин- "Студебеккеры", "Форды", "Шевролле", "Доджи". Шли танки, самоходные орудия, тягачи тащили пушки, машины- полевые кухни. Иногда, красуясь перед народом, гарцуя на прекрасных лошадях, привстав на стременах шла кавалерия Шла, к нашей великой радости, на ЗАПАД Красная Армия. Я так часто повторяю эту фразу, потому что и сейчас у меня при её произношении начинает чаще и радостнее биться сердце, что-то тёплое подступает к груди, опять и опять вспоминается то время с главными призывами-лозунгами, звучащими, как заклинание: "Всё для фронта, всё для победы! Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! Смерть немецким оккупантам! Вперёд, на запад!"
   От фронта шли пустые, уже потрёпанные машины, везли раненых, иногда под конвоем везли или вели пленных немцев. Это были, как я уже писал, другие немцы: они уныло тащились глядя в землю и нам казалось, что как будто чувство вины перед нами опустило их головы. Но вернее всего, это был страх за своё будущее и одно желание: остаться в живых.
   В этом театре проходили разные сцены, от комедийных до драматических, а если можно так выразится, то это был спектакль сразу во всех жанрах.
   Расскажу одну сцену, "сыгранную" в этом спектакле.
  Движение регулировала совсем маленького роста девушка, и поэтому было ещё интереснее смотреть, как эта девчушка управляется с таким обилием техники, а она, видя, какое она производит на всех впечатление, буквально священнодействовала в своеобразном танце. Она крутилась на одной ножке, одетой в сапожок, пристукивала при этом каблучками, флажки взлетали вверх, опускались, указывая налево, направо, вперёд. Её хорошенькое, раскрасневшееся от мороза и движения курносое личико то улыбалось в ответ на приветствия шоферов, то становилось серьёзным, если кто-то нечётко выполнял её команды, а иногда она могла дополнить свои указания и крепким словцом. Но вдруг "Студебеккер", едущий сверху, по непонятной для нас причине, не сворачивая в сторону, на небольшой скорости едет прямо на регулировщицу. Она продолжает махать своими флажками, но не сходит с места. Толпа замерла Машина сбивает девушку с ног, и наезжает на неё. Крик ужаса раздался из толпы. Но как только машина отъехала метров пять, проехав над регулировщицей, девчонка быстро, как кошка, встала на одно колено, сняла с плеча карабин и открыла огонь по колёсам грузовика. Он проехал метров 15-20 и остановился. Часть скатов была прострелена. На стрельбу вмиг из здания облсуда выскочили другие регулировщицы, вытащили из машины водителя. Он был настолько пьян, что не мог стоять на ногах и упал на мостовую. Тогда девчата стали его избивать ногами, да так, как и в американском боевике не увидишь. И если бы подоспевшие солдаты и офицеры не отняли горе-водилу у девчат, быть бы ему на том свете раньше, чем он протрезвел бы. Это была кульминационная сцена из спектакля, под названием "На перекрёстке". Нам хватило обсуждать её на несколько дней.
   Но не только драмы разыгрывались на этом месте. Были и трагедии.
  Как-то мы увидели, что на базарной площади, что через дорогу от церкви, воздвигают виселицу. Было объявлено, что завтра здесь будут казнить бывшего бургомистра Кировограда. На казнь собралось посмотреть много народу. Я хорошо помню эту сцену, она очень неприятна, поэтому не хочу её описывать, тем более, что много раз нечто подобноё показывали и показывают сейчас в документальных фильмах. А потом, уже летом , прямо у моста, повесили ещё трёх бывших полицаев. Вот что хорошо помню, так это то, что они ни у кого не вызывали жалости. Я и сейчас презираю любого предателя, в какую идеологическую тогу он не одевался бы, и какой бы национальности он не был. Нельзя воевать против своего народа вместе с его врагами. Пишу это, а у самого возникает вопрос? А как нужно относиться к немцам (гражданам ТОЙ Германии) - антифашистам воюющих против своего народа? Моя жена говорит что я не прав: они воевали не против своего народа, а против фашизма. Опять не знаю.
   В другой раз виселицу соорудили метров семьдесят ниже, прямо у моста. Виселица была для троих, но на одном столбе. Кого тогда казнили я не знаю, помню только, что приговор был довольно длинный, а зачитывал его высокий полковник в полевой форме.
   В 1967 году, через двадцать три года после описываемых событий в Кировоград с рабочим, как сейчас пишут, визитом приехал Заместитель министра Стройматериалов Украины Осыка. Я пригласил его домой. Это был скромный добрый человек, без начальственной стали в голосе даже в своём кабинете. И мне даже не поверилось, что именно он зачитывал этот приговор, а это было именно так, как и выяснилось за столом. А он, по его словам, не был ни прокурором, ни особистом.
   Осенью я пошёл в школу. Зимой она не отапливалась, мы ужасно мёрзли, чернила замерзали в чернильницах. Помню, что мне учительница и в первом и во втором классе оттирала замёрзшие пальцы.
   Но вот наступила весна 1945 года.
  9 мая, на площади Кирова, где уже успели поставить памятник Кирову, снятый при немцах с постамента, крутили фильм "В шесть часов вечера, после войны".
  Там было 2 хороших песни :
   Артиллеристы, Сталин дал приказ,
   Артиллеристы, зовёт Отчизна нас,
   Из сотен тысяч батарей,
   За слёзы наших матерей,
   За нашу Родину-
   Огонь, огонь!
  И вторая:
   На вольном, на тихом, на синем Дону,
   Походная песня звучала,
   Казак уходил на большую войну,
   Невеста его провожала.
  Я И СЕЙЧАС ПОМНЮ, ЛЮБЛЮ И ПОЮ ПЕСНИ СВОЕГО ДЕТСТВА И ЮНОСТИ.
   После фильма голос Левитана объявил, что будет выступать Сталин. Ждали его выступления до поздней ночи, но вот шурша бумагами, с сильным грузинским акцентом он произнёс свою речь. Она заканчивалась словами:
  -Наше дело правое, мы победили!
   Вот кратко те воспоминания, что навеяло на меня письмо моей матери, пришедшее ко мне через 55 лет.
   Летом 1944 года, когда наши войска ушли дальше на запад, на квартиру к подруге моей сестры Мае Киселёвой разместили капитана, не помню каких войск, который не просыхал, как и многие другие, от пьянства. Я и сейчас хорошо вижу его лицо до мельчайших подробностей. Если бы я был художником, я бы его портрет сумел бы нарисовать. Он был невысокого роста, крепко сбитый, светловолосый, лицо славянского типа, далеко не интеллигентное. В общем, он ничем не отличался от тогдашней массы новоиспеченных офицеров, вышедших из деревенских парней, но лицо в отличие от многих, было чем-то неприятное, наверное, эту неприязнь ему придавало бельмо на левом глазу.
   Однажды мы с Валей пришли к Мае, наши дворы были рядом, вернее, их дом находился на улице Чапаева, выше нашего. Мы зашли с Валей в дом, ни Маи, ни её старшего брата Аркадия по кличке "Мавпа-лiкарь" или по-русски дословно, "Обезьяна-доктор", которую он получил за чтение басни Глибова "Мавпа-лiкарь", аналога басни И.А. Крылова "Мартышка и очки", не было. Матери их тоже не было в доме, а был только "красавец" капитан, который был изрядно пьян. Мы замешкались почему-то, а капитан, наш воин- освободитель , вдруг набросился на Валю и стал её хватать. Сегодня вечер 8 мая 2004 года, зашла в комнату моя жена и сказала: "Толя закрывай лавочку, сейчас по телеку будут песни военных лет". Она вернула меня к сегодняшней действительности, а я был в той квартире с капитаном -насильником в 1945 году. Допишу завтра.
   Вот и пришло завтра. 9 МАЯ. Праздник для нас на все времена. Вчера вечером, по немецкому телевидению пожилая немка жаловалась на свою судьбу, рассказывала, как русские солдаты обижали их, немцев, невинных в той страшной войне, но страдавших от плохих русских. Все немцы в этой передаче плакали, сетовали на свою жалкую судьбу, и мне было жаль их, но тут же моя натура противилась этой жалости и говорила: "А кто развязал эту страшную войну? Не ваши ли матери и сёстры на Гитлеровских митингах кричали, доходя до экстаза, что они хотят ребёнка от этого чудовища, кстати, не могущего иметь детей. А как они все радовались, когда за первых два года войны их отцы и братья неся за собой смерть и горе, которое мы пережили, а кто и не пережил, заняли почти всю Европу. А с 1943 горе всё больше горя и слёз приходило в их дома, а 1944-45 настал час расплаты". Но другой голос говорил, что не виновата была тогда эта женщина, которая была ребёнком. Надо сказать, что и мы буквально помирали в мае сорок пятого от голода. Наше родное советское правительство забыло о нашем существовании, и я даже не смогу сказать, когда я был больше голоден, во время войны, или после неё. Могу только сказать, что моя мама 9 мая 45-го хотела покончить с собой, так как нас не было чем кормить, и не было никакой надежды на чью-то помощь. Но она пришла. От добрых людей, поделившихся с нами последним, нет не куском хлеба, его не было, а чем-то другим, может быть и куском макухи (жмыха, прессованного остатка от производства растительного масла). Так и выжили.
   Но я отвлёкся.
  Валя как-то вырвалась от него и хотела выскочить во двор, но он перекрыл ей дорогу, Сестра, а ей и не было двенадцати лет, она была маленькая и худенькая девочка, металась между капитаном и столом. В её глазах было полно ужаса, но она не кричала. Я стоял в дверях, всё видел и понял, что надо её выручать. Побежал домой звать маму. Благо она была во дворе.
  -Мама, там, там капитан Валю хватает!, -только выкрикнул я, и она бегом помчалась туда, где была Валя. Я за ней.
  Мать влетела по ступенькам на крыльцо. Она была как разъяренная львица. Капитан с бельмом уже схватил Валю и пытался сорвать с неё одежду. Мать страшно закричала, и выхватила у него из кобуры пистолет, направила на него, и нажала на курок. Выстрела не последовало, пистолет был на предохранителе, а она всё кричала и продолжала нажимать на спусковой крючок.
   На крик прибежали солдаты, бывшие где-то рядом, забрали у матери пистолет, утихомирили капитана, и все разошлись. Позже к нам пришли какие-то два военных, и просили мать, чтобы она не жаловалась, А мама и сама не хотела никуда жаловаться - детдомовская привычка. Так это ушло всё в давность, но память цепко хранит всё в деталях, и когда Валя, живя уже в Германии, начинает вспоминать войну и ругать немцев, я ей напоминаю этот случай, никак его не комментируя, и она замолкает.
   Я первый раз пошёл в первый класс сразу после освобождения Кировограда. Читать я умел довольно неплохо и немножко умел писать. Меня этим премудростям научила Валя. Валя всегда со мной много возилась, но и дразнила меня часто до слёз и бывало лупила. Как-то нам на глаза попалась брошюрка с карикатурами и ядовитыми стишками. На одной из страниц был нарисован пленённый немецкий офицер, а под ним подпись. "На свободе Великие Луки, а в плену подполковник фон Зас". Вот и назвала меня Валя фон Засом и долго дразнила. Я не хотел ей уступать, и между нами завязывались ссоры. Мама всегда была на работе и не могла нас мирить. Но справедливости ради надо сказать, что и повозиться со мной Вале пришлось достаточно. Особенно ей досталось в 1946-47 годах, когда мы жили в Сибири у отца. Между собой мы ссорились, но стоило меня кому-нибудь обидеть, Валя давала отпор любому обидчику. Меня как-то старшая соседская девчонка по прозвищу Надя-Буратино отхлестала по спине розгой, да так , что остались красные вспухшие полосы. Валя налетела на неё и вырвала ей из головы клок волос. Я и сейчас помню белый с желтизной прядь волос в Валиных руках.
   Походил я в школу дней 10, и однажды утром, лёжа в кровати, заявил маме:
  - Я в школу не пойду. Если бы был выходной день через день, я бы ходил в школу, а каждый день ходить не хочу..
  Мама подумала, что я ещё мал, и не настаивала. . Она так была занята, что забыла и к первому сентября записать меня в школу. Я увидел, что соседские мальчишки бегут в школу, пошёл и сам записался. Мама сшила мне вместо портфеля какую-то торбу, для чернил дала бутылочку, из бумаги, принесенной с работы (благо, была машинисткой) сшила тетрадь, и стал я учеником украинской школы Љ 20. Тогда было раздельное обучение и вшколе учились только мальчики.
   Старинное здание школы сохранилось до сегодняшнего дня. Раньше оно находилось в Васильевском переулке, а после проведенной реконструкции части города, находящегося вдоль реки, оказалась на набережной правой стороны Ингула.
   Когда был утверждён Гимн Советского Союза, в школу привезли красиво отпечатанные плакаты с гербом и гимном на русском и украинском языках (Это при отсутствии тетрадей и учебников) и предложили нам их покупать. Мне эти красивые изображения понравились, и я побежал к маме на работу. Она печатала под диктовку мужчины по фамилии Агеев и была вторая машинистка которую звали Мария Петровна. Я ворвался в комнату с криком:
  - Мама, мама! В школi продають украiнськи и руськi гимна.
  Я тогда говорил на украинском языке. Мама повернула ко мне голову и спросила:
  - Что, что продают?
  - Ну оцi, як их, гiмна що спiвають.
  Когда до всех дошло, они стали так хохотать, что в комнату начали недоумённо заглядывать сотрудники. Пока я жил в Кировограде меня иногда встречал Агеев и вспоминал со смехом те "гiмна".
   Пока мама работала в Сахсвеклотресте, или просто в сахаротресте, я почти ежедневно был у неё. Там была столовая, не очень дорогая, а готовили очень неплохо потому что у сахаротреста были свои совхозы, откуда поступали продукты в столовую. Я знал всех сотрудников по имени отчеству, и меня все знали. Увидят меня в окно и говорят маме:
  - Мария, вон твой хвостик идёт.
  Но столовая открылась после !947 года, а до этого меня мучил постоянный голод. Я однажды после работы шёл с мамой по лестнице и канючил:
  - Мама, я кушать хочу, - и услышал за своей спиной:
  - Там во дворе разгружают из машины яблоки, пойди и скажи, чтоб тебе дали ДВА! яблока.
  Это сказал управляющий трестом Рожинский. Яблоки привезли для начальства, наверное, бесплатно или по очень низкой цене, но мне этот "добряк" решил выделить аж два яблока. До сих пор я помню эту, унижающую нас "доброту"
  Летом я играл в скверике, где были клумбы с цветами. Там я познавал мир цветов, следил за их ростом и увяданием, а так же устраивал бои между чёрными земляными муравьями, ловил бабочек, стрекоз, трутней , жуков. Мне было всё интересно. Я доволен тем, что не утратил интереса ко всему новому и сейчас. Позже, в шестидесятых годах, на месте сквера построили жилой дом и, когда я проходил мимо, то сквозь пелену тумана прошедших лет видел тот скверик и себя маленького пацанёнка играющего на земле с муравьями.
   Меня очень часто обижали и взрослые и старшие дети. Народ наш был очень озлоблённый, жестокий и шутки были такие же..
   Один раз я шёл к маме и, не доходя до сахаротреста метров пятьдесят, встретил двух человек, мужчину и женщину в рабочей одежде. Женщина несла ведро, видимо с краской, или из-под краски, а у мужчины на левом плече была большая маховая кисть на длинной, метров 4-5 палке. Я уступил им дорогу, но, когда они прошли мужчина, сволочь, решил пошутить. Он резко дёрнул вниз палку так, что она ударила меня по голове. Я закричал от боли, а он повернулся к женщине и засмеялся. У меня на голове вздулась громадная шишка. Я пришёл к маме и долго плакал сначала от боли, а потом от обиды. Мне и сейчас ужасно жалко того восьмилетнего мальчика Толю, которого можно было безнаказанно обидеть. Меня могли перехватить старшие мальчишки или группа моих ровесников и просто побить или как-то поиздеваться.
   И ещё один случай произошёл, когда я уже подрос и было мне лет 13-14.. Жил у нас во дворе дядя Петя. О немного хромал, был маленького роста, я его свободно обыгрывал в шашки. Он ко мне неплохо относился, но однажды решил пошутить Проходя мимо меня он плоскогубцами, которые держал в руке, решил меня ущипнуть. Но ущипнул так, что я заорал как резаный, а на руке возле локтя образовалась сразу большая гематома. На мой крик выбежала мать, которая в коридоре стирала бельё, и какой-то не достиранной наволочкой начала хлестать по роже дурака дядю Петю. Он еле унёс от рассвирепевшей матери свои хромые ноги. Всего не упомнить и не рассказать.
   Весной мы сажали огород. В основном картошку, кукурузу, подсолнечник, фасоль и многое другое.. Огороды давали из года в год на одном месте, в 3-4 километрах за селом Высокими Байракам. Нам выделяли 15 соток, но мама брала ещё у тех людей, кто не садил огород. И получалось 30, а то и больше соток. Посадить огород было полбеды. Но полоть тяпками, или по-украински, сапать сапками было очень тяжело. Я быстро уставал и мама разрешала мне какое-то время отдохнуть. А мама и Валя работали не разгибаясь. Я убегал в конец огорода и там ловил насекомых . Особенно много было жуков-бронзовок. Это жуки разного цвета и очень блестящие, отдающие металлическим блеском. Отсюда и название. Они собирают нектар и на некоторых растениях их собирается очень много, и в солнечную погоду это красивое зрелище. Я ещё ловил зелёных ящериц.. Это тоже очень красивые пресмыкающиеся. Привозил их домой, выпускал во дворе и кого-то из них поймает и съест кошка, а кто-то и удирал. Во дворе у нас лежала груда привезенных кем-то камней и через некоторое время на камнях сидели уже чёрные ящерицы. Не помню как называется этот процесс, но ящерицы меняли окраску, чтобы обезопасить себя.
   Убирать урожай было невыносимо тяжело. Особенно тяжело было руками выбирать из земли картофель. Потом надо было стянуть мешки в одно место. Мы их стягивали с таким трудом, что я даже не представляю сейчас, как у нас это получалось. Но убрать урожай это ещё не всё. Его надо было переработать и подготовить к зимнему хранению. Целыми днями после школы я чистил кукурузные качаны, выбивал подсолнечные шляпки, чистил фасоль. Доставалось и Вале, и маме.
   Когда был хороший урожай, мы покупали поросёнка и выкармливали его до взрослого, если это удавалось. Я днём готовил еду кабанчику, днём кормил .На кормление его сбегались крысы, я брал палку и пытался их отогнать, но они увёртывались от палки и продолжали жрать. Так что часть еды доставалась усатым серым тварям.
  Однажды поросёнок выскочил из сарая, мне уже было 16, лет и я гонялся за ним по двору. Я выбрал момент и прыгнул на него, как футбольный вратарь на мяч, поросёнок взвизгнул и бежать дальше не смог. У него была сломана передняя нога. Он был уже весом с полсотни килограмм. Бедняга лежал и тихо хрюкал. Пришла с работы мама, рассказала мне, кто я такой и чего я стою, послала за зятем Анатолием. Я у кого-то одолжил немецкий штык, и Толя прикончил несчастное животное.
   Из свинины делали колбасу, заливали её жиром и оставляли до зимы. Поедали всё , даже кровь. Выбрасывалась только жёлчь и содержимое кишок.
  Некоторое время осенью и зимой мы были с мясом, но это уже было позже, после 1047 года.
   А пока, как вы помните, я пошёл в первый класс и было очень тяжёлое время, и мы очень голодали, мёрзли. Мама получала 410 рублей, а буханка хлеба на базаре стоила 100 рублей и больше. Один килограмм тюльки (Мелкая солёная килька) стоил 100 рублей. Валя любила эту ржавую тюльку, и мама её премировала десятью рублями для её покупки, за уборку в доме и мытьё полов. Я был человек свободный, целыми днями гулявший во дворе или на речке, но постоянно голодный.
  Первой моей учительницей была Софья Францевна Драчук. Она с сыном Володей жила через дорогу от нас. Они тоже жили очень бедно. Володя был старше меня лет на пять, но мы с ним дружили. Софья Францевна была, наверное, немка, и как она выжила я не знаю. Тогда ни у кого ничего не спрашивали. Слишком много всяких условностей подкидывала жизнь. Спросить мне даже у Володи о национальности его матери или отца, значит бросить тень на себя. А для чего он спрашивает?, мог возникнуть вопрос. Я после войны стеснялся говорить, что мама еврейка, так сильно был развит у нас антисемитизм. Я этого не скрывал, но и не афишировал. Елисаветград и раньше был славен первым крупным
  погромом, который отмечен во всех книгах по истории этого явления.
   Справка: Кировоград. В 1754 году на месте нынешнего Кировограда была основана крепость Св. Елизаветы, а уже в 1766 году в окрестностях крепости проживало 10 еврейских семей.
   К концу 19 столетия около 50% населения города было еврейским. В 1897 году открылась Большая хоральная синагога (всего в городе насчитывалось 5 синагог и 8 молитвенных домов). В этом же году был пущен 4-й в Российской империи электрический трамвай, который по праву считается первым еврейским трамваем - деньги на строительство дал известный предприниматель Бродский, и весь управленческий состав трамвайного депо составляли евреи. Из разряда еврейского счастья был и первый несчастный случай: трамвай пущен 13 июля 1897 года, а 14 августа уже была первая жертва - Бася Юдковна Двойрина.
   Первый профессиональный украинский театр в Елисаветграде появился в 1882 году, а вот год рождения Елисаветградского еврейского театра - 1876 год.
   Елисаветград пережил три еврейских погрома - 1881, 1905 и 1919 г.г.
  В 1924 году город переименовали в Зиновьевск, в честь родившегося в Елисаветграде четвёртого (после Ленина, Троцкого и Каменева) человека в революции. В 1934 году после убийства С. Кирова город переименовывается - сначала в Кирово, а в 1939 г., с образованием области, - в Кировоград.
   В 1927 году была закрыта последняя синагога и до 1991 г., когда здание Большой хоральной синагоги было возвращено еврейской общине, в городе царила атмосфера религиозной нетерпимости. Численность евреев в Кировограде и области свыше 1700 человек..(2004)
   Действительная история погромов в Российской империи берет свое начало в 1881 году. 15-17 апреля состоялся первый погром в Елисаветграде, и целая волна более или менее значительных инцидентов продолжалась затем до 1884 года; она затронула более 150(!) городов, местечек, селений... Именно тогда русское слово "погром" постепенно становится обозначением прежде всего и главным образом противоеврейской акции.
   Молдавское своё происхождение я вообще не чувствовал. Когда-то одна старуха во дворе, разозлившись на меня, сказала: "Ух, третьоi вiри люди", я не понял, почему я третьей веры человек, а она мне сказала, что к таким относятся молдаване, которым я являюсь. Я и сейчас не знаю, почему молдаване люди третьей веры. Ещё к молдаванам относились предвзято из-за того, что они получали от немцев какие-то льготы, как оккупированные Советской властью. На Украине всегда остро стоял национальный вопрос, то затухая, то разгораясь Об этом не раз ещё будет разговор.
   Володя Драчук был очень начитанным и умным мальчиком. Он не был хулиганом, но был заводилой в играх моих сверстников. Он уводил нас в крепость и устраивал соревнования по её штурму. Мы соревновались, кто быстрей поднимется на земляной вал, кто дальше бросит камень или попадёт ним в цель. Игры были мирными и для нас интересными. Одна из первых книг, которую я прочитал, была книга писателя Станюковича "Севастопольский мальчик" о Крымской войне 1856 года. Книга была издана до революции на меловой бумаге с прекрасными иллюстрациями.
  Отец Володи был репрессирован и погиб в ГУЛАГе, но тогда мы этого не знали.
  Владимир окончил строительный техникум. Был грамотным строителем, но его преследовала одна беда: запои. Его терпели на разных работах до поры, до времени. Но здоровье не выдержало, он стал болеть. Я встретил Софию Францевну в больнице (ЛСУ) для партийных советских работников, а также прочих чиновников от большевистского корыта, к коим относился и я. Она там лечилась как жена репрессированного номенклатурного работника. И пожаловалась мне что Володя болен и она хотела бы и его здесь лечить, но его не берут. Я подумал, но не сказал ей, что его лучшее лечение- трезвость. Мне было его и её очень жаль, но моя жалость была абсолютно ничем по сравнению с материнской. Вскоре Владимир Драчук умер, не дожив до пятидесяти лет.
   Когда умирают люди из моего детства и юности, умирает кусочек моей жизни, меня. А с каждым годом их становится всё меньше и меньше. Сжимается и моя шагреневая кожа. Она уже умещается у меня на ладони, и я часто на неё смотрю и думаю что расширяю её своими воспоминаниями, но....
   "Никогда не спрашивай по ком звонит колокол...."
   Вовлекли нас и в другие игры, не совсем безобидные
  Жил у нас на улице мальчик из интеллигентной семьи, лет на пять-шесть старше меня. Он был высокого роста, звали его Артур. На лице у него было десяток крупных родинок, за что моя сестра его прозвала Жабячим доктором. Этот мальчик предложил нам, младшим ребятам, сидеть в укромных местах на улице или в доме у окна, у кого оно выходило на улицу, и записывать всю технику и вооружения, которые проходили по нашей улице. Мы тогда во всём этом разбирались. Целыми днями мы сидели и писали: студебеккер, зис-5 , газон, 6 коней, 2 пушки, додж три четверти, танк 34, танк ИС., и т.д. А ведь тогда было лето 1944 года, и ещё шла война. Вечером мы давали бумажки Артуру, он смотрел, кто больше записал, и раздавал призы. Кому конфету, кому магнит, кому... да мало ли что интересовало нас тогда? Это продолжалось дней 10. Но однажды подошёл к нам приятный дядечка, кажется капитан, и расспросил нас зачем мы это делаем, кто надоумил, кому сдаём бумажки? Мы всё рассказали, он забрал у нас бумажки и сказал нам чтобы мы больше этого не делали. Наверное забрал он не только бумажки. Пропал после этого и Артур-Жабячий доктор.
   Как я позже понял, мы неплохо поработали на немецкую разведку. Хочу сказать, что я впервые за 60 лет в этом признался. Не думаю, что Артур сознательно работал на немцев. Наверное, его тоже кто-то вовлёк.
   В школе мы каждое утро пели:
   "Союзом незламним, республкi вiльнi з"еднала навiки великая Русь.." Гимн Советского Союза на украинском языке. С нами пели и учителя и директор школы. Потом мы щли по своим классам заниматься. Школа почти не отапливалась из-за отсутствия дров и угля, чернила замерзали в чернильницах. Особенно было холодно, когда я учился во втором классе. У нас была молодая учительница Вера Иосифовна, большая, красивая славянской красотой, молодая женщина. Когда я не мог писать, замерзали руки, она подходила и своими тёплыми руками отогревала мои замёрзшие. Потом она отогревала пальцы другим ребятам. Такая была учёба. Но в перерывах гоняли (бегали) как сумасшедшие и немного отогревались.
   Однажды я прибежал домой, мама стояла на поставленном на стол стуле и белила потолок. Она показала мне на конверт, лежащий на столе и продолжала белить. Я взял конверт в руки и узнал почерк отца. Вынул письмо, оно было написано красными чернилами. Я начал читать: " ...не ждите..., не вернусь..., у меня здесь семья и ребёнок...". И для меня померк мир. Мой папка, папочка, самый сильный, самый красивый, самый храбрый самый добрый и любимый, которого я ждал изо дня на день... Не прии-и-е-е-дет.!!! Я положил его фотографию в спичечный коробок, и сто раз надень заглядывал туда. Я говорил своим обидчикам: "Вот скоро приедет мой папка, вы тогда получите своё". А теперь папка не приедет. У него семья, ребёнок. Я опустился на пол и долго безутешно плакал, а мама плакала стоя под потолком. В тот день жизнь ударила меня так больно, как до этого ни разу не ударяла. Знает ли кто-нибудь подобную обиду, горе и не знаю как ещё это назвать. Да, многие дети теряли тогда отцов. Они не приходили с войны, погибли героями, и дети гордились ними. А меня, выживший на войне отец, бросил, как выбрасывают ненужную вещь или собачонку. Тогда я получил такую травму, что болит она у меня по сегодняшний день.
   Не знаю, умышленно ли отец написал письмо красными чернилами, но и много лет спустя, я реагирую на красные буквы воспоминанием, наводящем на меня грусть.
   Но всё проходит. Прошла и очередная зима. Лето для нас наступало тогда, когда мы начинали бегать по земле босиком. А начинали мы, как правило, первого апреля, когда земля была ещё не совсем тёплой.
   Небольшое отступление. Я много раз прокручивал в памяти то или иное событие и думал, как лучше положить его на бумагу. Вот и сейчас, вспомнив о первом апреле, я не знаю, описывал ли я один из случаев произошедших в этот день или нет, поэтому прошу извинить меня, если где-то встретите повторный рассказ о чём либо
   Жили у нас во дворе люди по фамилии Кирпота. Один из их сыновей, Владимир, погиб сразу после освобождения Кировограда, был забран родителями из общей могилы и похоронен на кладбище в городе. Второй сын, Борис тоже был призван в армию, был тяжело ранен в спину и считался инвалидом, хотя внешне был здоровым мужиком. Борис после войны был неплохим сапожником, как инвалид работал дома, а отец его работал на "Красной звезде". Мать Бориса была домохозяйкой. Она была дородной, большой женщиной, которая носила себя любимую. Её все почтительно называли по имени отчеству, а за глаза просто Кирпотыхой. Вечером несколько наших дворовых женщин рассаживались на скамейках под их окнами, лузгали семечки, и она среди них занимала главенствующее положение, всех поучала, ну просто была предводительницей нашего дворовой "элиты". Кирпотыха объясняла преимущества украинского языка тем, что русский, дескать, очень растянутый и тем непонятней украинского . И приводила пример:
  - Осё по руськы сказаты,- она специально растягивала слова:
  - Во-о-т бы-ы-л и н-е-ет. Пое-е-ехал на-а ме-е-ельницу,- и скороговоркой добавляла:
  - Ось був та й нэма, та й поихав до млына.
  Все женщины подобострастно смеялись, утверждая тем её авторитет.
   Но была у Кирпотыхи одна "слабость". Она торговала ворованным подсолнечным маслом, которое приносили ей с маслобойни со двора напротив, где жила Софья Францевна..
   А тогда были очень строгие законы, которые судами быстро приводились в исполнение. Так, за бутылку украденного масла, могли дать (тогда так говорили) 5 или больше лет лишения свободы. Но воровали все, что можно было украсть. Говорили "Принёс с работы". Несли всё и все, потому что купить в магазине нельзя было ничего, а на базаре было всё. Правда, люди не доносили друг на друга, потому что все фактически были ворами. Мои тёща и мама были позже против моего тезиса о всеобщем воровстве, они мол не воровали. А я им говорил, что откуда этот пинцет и шприц, а на чём я писал всю жизнь, когда не было бумаги. Возразить они не могли, но и согласиться со статусом воровок тоже не могли.
   Но вернёмся к первому апреля. Мы, дети, с утра начинали розыгрыши и шутки, смеялись и дурачились. Вечером мимо нас проходили люди, мы их разыгрывали. Проходили две молодые девушки, стуча каблучками "трофейных", привезенных кем-то из Германии, туфелек и я сказал:
  - Тётя, у Вас каблук сломался.
  Они остановились, посмотрели, как по команде, на свои каблуки, и выдали мне не одну порцию отборных ругательств. Мы покатились со смеху. Использовав весь арсенал своих "шуток", я решил расширить их диапазон. Мимо нас прошли два милиционера и меня осенило. Я побежал к Кирпотам, открыл без стука дверь, увидел что она разливает из десятилитрового бутыля в пол-литровые бутылки подсолнечное масло и крикнул:
  - Там два милиционера спросили, где Вы живёте и идут к Вам.
  Бутыль с маслом выпал из её рук и разбился. Я пулей от неё выскочил и смеяться мне уже не хотелось. Я долго не шёл домой, но когда появился, то получил от мамы по полной программе. С тех пор я не люблю дурных шуток и злых розыгрышей.
   После первого апреля всё начинало цвести, и город был по очереди наполнен запахом абрикос, барбариса, акации и сирени. Наша жизнь переходила на речку. Мы купались, ловили и надували лягушек, иногда ловили рыбу самодельной удочкой на червя надетого на согнутую вместо крючка булавку. Но попадались только пескари, а по-нашему бубыри.
   Я любил лазить на деревья и сидеть там подолгу. .Я забирался как можно выше, глубоко в крону и оттуда мне была видна жизнь улицы, а меня не было видно. Особенно мне нравилась большая, наклонённая в сторону улицы Островского акация, на которой я просиживал часами, удобно устроившись между веток и поедая сладковатую кашку (Так мы называли цвет акации). К моему сожалению, её спилили в восьмидесятых годах, но остался "мой" вяз, растущий возле наших ворот. Иногда летом после дождей в верховьях Ингула, не выдерживали напора воды плотины на ставках, они рушились, вода устремлялась к Ингулу, походила через шлюзы главной ингульской плотины. При этом поднималась в Ингуле вода и довольно быстро неслась по реке, неся на поверхности много оглушённой и раненой рыбы. Все, кто мог. бежали на речку и кто чем мог ловили рыбу. Ловили плетёнными корзинами, мешками и даже кухонными дуршлагами. Все имели рыбу. Но такие случаи бывали редко. Я их помню не более трёх-четырёх. Обычно после дождей на плотине заранее поднимали затворы, спуская воду, река наполнялась до максимально возможного уровня до самого верха трёх деревянных мостов, которые были в Кировограде. (Помните туфельки?) Главный каменный мост "Большой" не затапливался никогда, могла немного затопиться дорога ниже "облцерви".
  В один из таких дней я пошёл на "Камушки". Так называлось две гранитные серые скалы, стоящие на повороте реки в районе улицы Красных инвалидов или Каховской, как она называлась в разное время. Одна скала обычно возвышалась над водой мера на четыре, а вторая, как половинка чечевицы поднималась на два с лишним метра. Скалы были довольно шершавыми, но острых углов не имели. Сейчас вода поднялась примерно метра на полтора. Я уселся недалеко от воды на меньшей скале и смотрел, как кружится вода и несёт на себе всякий мусор, подхваченный выше. В основном это были соломинки, ветки деревьев, но мог проплыть старый поломанный стул или табурет. Плавать я тогда ещё не умел. Но вдруг кто-то из старших мальчишек с силой толкнул меня в воду, да так, что я ободрал об камень бедро и бок. Я конечно, заорал, что я тону и продолжая кричать, увидел, что я плыву. Вода меня быстро несла, я подгрёб к берегу, вылез из воды и быстро побежал домой. Из ободранной ягодицы, бедра и бока сочилась обильно кровь. Раны были величенной с детскую ладонь каждая. Валя мне оказала первую помощь, вытерши кровь и смазав раны йодом. Йод жёг, я визжал, а Валя дула мне на ранки и уговаривала потерпеть. Слёзы у меня быстро высохли, и я стал рассказывать Вале, как я поплыл.
   На следующий день, несмотря на рану на ноге, я побежал на речку закрепить успех. Я плавал! Раны то засыхали, то гноились, но постепенно зажили.
   Ещё была одна забава на реке, связанная с патронами и гранатами которые мы находили. Гранаты мы давали старшим ребятам, они вытаскивали кольцо на советских гранатах и передвигали чеку на немецких с длинной деревянной ручкой и с высокого берега бросали гранаты в воду. Из воды поднимался столб воды, а мы бежали вниз, прыгали в воду и собирали оглушённую рыбу, которая выплывала животом кверху.
   Но однажды мы нашли много винтовочных патронов, разожгли на островке костёр и бросили в него полведра патронов. Сами залегли за край островка и ожидали, когда начнётся стрельба. Она началась и выстрелы, вернее хлопки, были негромкими, они разбрасывали костёр и слышны были на значительное расстояние. Жильцы соседних домов выскакивали из них, увидев нас, начинали ругать, но свист или трасса от трассирующей пули пролетающих мимо их голов, загоняла их назад за угол дома.
   Когда стрельба закончилась мы, человека четыре, устроивших это представление, разбежались по домам, в надежде, что родители ничего не узнают, но вечером началась порка. Родители боялись за нас, потому что очень часто после таких игр детей хоронили. А очень многие оставались инвалидами, потеряв чаще всего пальцы, руки , зрение, реже ноги.
   В начале мая 1946 года мы получили телеграмму: "ПРИЕЗЖАЮ ТАКОГОТО ВСТРЕЧАЙТЕ ВАСЯ" Мы, конечно обрадовались, хотя радость была настороженной: не забывалось то письмо. С утра гулял во дворе, а мама пошла на железную дорогу встречать поезд. Меня она с собой не взяла, объяснив тем, что поезда ходят нерегулярно, а может и по другой причине, не знаю.
   Я с нетерпением ждал их прихода и, когда они появились, я стрелой взлете по лестнице на высокую, метра два с половиной веранду. Отец подхватил меня на руки поцеловал, поставил меня на пол и, пока мама возилась с замком, он бормотал, глядя на меня:
  - Канопушки, канопушки.
  Когда в сорок первом отец уходил на войну я был очень светловолосым ребёнком с чистой кожей на лице. За эти пять лет я почернел и на лице появились веснушки. Я думал о том, что, наконец, я буду с папой, и мои мечты о хорошей мальчишеской жизни сбудутся, но не суждено мне было провести счастливое детство. Дальше события стали набирать стремительные обороты.
   Вначале отец с матерью стали мирно проводить время. Ходили по гостям, были весёлыми. Отец даже сходил в школу на родительское собрание и, когда пришёл с него, смеясь, рассказывал, как я угрожал своим обидчиком папой, который сидел в спичечном коробке. Ему об этом рассказала учительница. .
   Несколько дней они с мамой отмеряли капсулой порошок и рассыпали по бумажкам. Я по их разговорам понял, что это лекарство сульфидин и оно помогает от многих болезней. Мама его где-то продавала. А потом через неделю стали разгораться ссоры.
   Мама ходила темнее тучи. Однажды, когда они ссорились, я понял, что отец уезжает. Потом они позвали меня и Валю и сообщили нам, что мы должны уехать вместе с отцом в Сибирь. Как будет потом, неизвестно. Если нам понравится, мы будем и дальше жить с отцом, а не понравится, мама нас заберёт. Не помню, я или Валя задали отцу вопрос, почему он не хочет жить с нами и с мамой? Он ответил куплетом из русской народной песни:
  - "Позарастали стёжки дорожки
  Где проходили милого ножки
  Позарастали мохом травою,
  Где мы гуляли милый с тобою".
  Красивая, печальная песня. По-моему, её пела Надежда Обухова. И сколько бы я ёё не слышал, я вспоминаю тот день, который ещё раз разделил нашу жизнь, теперь до и после отъезда.
  Отец обещал, что мы будем жить там лучше, чем здесь. На том и порешили.
   Я не знаю, чего отец приезжал. Наверное, посмотреть обстановку. А что касается его отношения к матери, то я думаю, что он по настоящему любил только себя, а обещание данное женщине, он мог и не выполнять. Может быть это и не так, но судя по коротким рассказам в письмах ко мне от его дочери Наташи, я, наверное, прав.
   Первого июня 1946 года мы все пошли на железную дорогу, к тому месту где до войны был и сейчас находится вокзал. Шли пешком, потому что автобусов тогда ещё не было. Вернее был один, но он или был в ремонте, или был так переполнен, что в него сесть было невозможно. Я однажды "прокатился" на нём. А дело было так.
   Прибежал ко мне мой дружок Вова Макаровский и сообщил:
  - Толька, у нас в городе появился автобус. Пошли покатаемся.
  - Пошли ,- принял я предложение друга.
  Мы с ним побежали до известного уже вам перекрёстка возле церкви и облсуда. На противоположной от церкви стороне была автобусная остановка. Мы долго ждали, пока появится автобус. Он показался со стороны моста. Это был синий автобус, наверное, трофейный, я таких и после никогда не видел. Автобус развернулся возле нас, остановился и открыл заднюю дверь. Народу на остановке было много. Мы не сумели войти первыми и вошли уже в конце. Только тот может понять, как набился автобус, кто когда-нибудь сам ехал в таком. Набивались так, что если поднимешь ноги, находясь в средине автобуса , то будешь висеть между двумя соседними пассажирами. Я был маленького роста, и моё тело не сдавили, что меня и спасло, а то могли и раздавить, но моя голова была прижата левой щекой к чьей-то заднице (слава Богу мягкой и не носом) так, что повернуть её в какую-то сторону не было никакой возможности. Куда и где мы едем, я не видел, левый глаз мой был закрыт всё той же задницей, а правый хотя и был открыт, видел, почти в темноте, только чью-то ширинку на брюках. Автобус трясло на булыжниках (Когда на ул.Карла Маркса немцы убрали трамвайные рельсы, военнопленные застелили дорогу кое-как), щека моя качалась вместе с чужой ягодицей, дышать становилось всё труднее. Наконец автобус остановился возле гастронома на площади Кирова, часть людей вышла, кондукторша нас увидела и выгнала из автобуса. Мы вздохнули полной грудью, были рады и дважды счастливы. Во-первых, что прокатились в автобусе, а во- вторых, что поездка окончена и можем дышать свободно не вдыхая аромат чужих и не совсем чистых штанов и тел. Радостные и весёлые мы побежали домой рассказать всем ,что мы катались в АВТОБУСЕ!
   Город лежал в руинах, и мы шли мимо разрушенных домов и зданий. Вся улица Карла Маркса была сверху донизу сожжена и взорвана, улица Ленина, к счастью была цела. Старинные Екатерининские казармы и оба манежа были сожжены и корпуса завода "Красная звезда" были взорваны, да так, что железобетонные балки корпусов висели, а этажи провалились. Но мне кажется, что завод был взорван при отступлении Красной армией.
   Отец купил билеты в полуразрушенном здании ниже на метров 70 от нынешнего вокзала, мы дождались поезда, попрощались с мамой и уехали в неизвестность.
  
  Без мамы
  
  Вагоны были довоенные, народу в них набилось много, но кое как разместились и поехали. Меня всё интересовало, и люди, которые ехали вместе с нами, а это были главным образом военные, ехавшие домой, и груди их были усыпаны наградами, и то, что проплывало мимо окон. В вагоне курили и дым, несмотря на открытые окна вагона, стоял столбом.
   Я всё время смотрел в окно. Запомнился мне Днепр перед Кременчугом и деревянный мост по которому мы ехали со скоростью, медленно идущего, пешехода. С правой стороны, ниже по течению реки, стояли быки взорванного моста. В вагоне стихли разговоры, все смотрели на Днепр Славутич. В соседнем купе заиграл баян и мужской высокий голос запел "Песню о Днепре":
  - "У прибрежных лоз, у высоких круч
  И любили мы и росли,
  Ой Днепро, Днепро, ты широк, могуч
  Над тобой летят журавли"
  Э ту песню знали все, её подхватили и уже пел весь вагон:
  - Враг напал на нас мы с Днепра ушли,
   Смертный бой гремел, как гроза,
   Ой Днепро, Днепро, ты течёшь вдали
   И вода твоя, как слеза.
  Когда допели до слов:
   ...Кто погиб за Днепр, будет жить в веках,
   Коль сражался он как герой.,
  многие женщины вытирали слезы, человек запевавший эту песню почти навзрыд продолжал:
   Кровь фашистских псов пусть рекой течёт,
   Враг советский край не возьмёт,
   Как весенний Днепр всех врагов сметёт,
   Наша армия, наш народ.
  По силе ненависти к врагу, с этой песней может сравнится только песня "Священная война, где слова:
   "Гнилой фашистской нечисти
   Загоним пулю в лоб,
   Отродью человечества
   Сколотим крепкий гроб",
   сейчас почему-то не поют.
   Когда "Песня о Днепре" закончилась, наступила тишина и поезд ещё не доехал до середины моста. А где-то посреди реки, тот же, уже другой, низкий голос запел по-украински:
   "Реве та стогне Днiпр широкий,
   Сердитий вiтер завива,
   До долу верби гне високi,
   Горами хвылю пiдiйма"
  Его поддержала женщина, а потом ещё несколько человек, баянист тоже им аккомпанировал. Я представил себе, как одинокая лодка плывёт по бушующему Днепру, как становится темно и сыч (филин) кричит в тёмном лесу.
   Я десятки, а может и сотни раз проезжал в разных местах через Великую славянскую реку, и каждый раз, если в машине, то громко, а если в поезде, то тихонько пел эти две песни. И каждый раз чувствовал и волновался от их слов и мелодии, как и в первый раз.
   И сейчас тихонько, про себя напеваю:
  "Ой ты Днепр, ты Днепр..(так сейчас поют) ...Сичi в гаю перекликались, а ясень раз, у раз скрипiв".
   Ещё мне запомнилось, что в одном месте стояла до горизонта, стянутая сюда поверженная военная техника. И наша и немецкая. Танки, пушки, автомобили, остовы обгоревших пассажирских и товарных вагонов. Всё исковеркано, обгорело, разбито. Все пассажиры прильнули к окнам. Тогда ехали домой многие, отвоевавшие ту страшную войну солдаты. Посыпались комментарии:
   - Наша "тридцать четверка", "пантера", "сотка", а вон башня от "тигра"! Я спросил одного из них:
  - Дядя, а чего здесь так много разбитых танков?
   - Курская дуги, сынок. Огненная и кровавая дуга. Много полегло здесь пехоты и сгорело
   нашего брата танкиста.
  - Дядь? А почему сгорели?
  - Мал ты сынок, чтобы тебе это рассказывать.
  Я уже тогда знал, а потом, будучи уже взрослым, убедился, что бойцы по-настоящему воевавшие, видевшие близко кровь, смерть, сами будучи ранеными, обожжёнными или контужеными, не любят рассказывать о войне. А если к ним пристанут с расспросами и невозможно отвертеться, мрачнеют, коротко рассказывая, и могут на средине рассказа замолчать и думать о своем. И их можно понять.
   Старшина из нашего купе, с орденом "Красной звезды" на груди, спросил моего отца, где он был ранен. Я весь напрягся, навострил уши и приготовился слушать. Дело в том, что я, когда спрашивал отца, что он делал на войне, он отшучивался тем, что говорил, что Горобцам дули давал. (воробьям кукиши показывал). Меня обижали ответы взрослых такого типа, но разве они могут понять мальчишку, который всё понимает и ему всё интересно. И вот что я услышал от отца:
   - Под Сталинградом. В конце сорок второго. Морозы, сам знаешь, какие стояли. Наш автобат обслуживал артиллерийский полк. Мы со станции возили им снаряды. Дорога была накатана, как яичко. Только в одном месте надо было не зевать, когда переезжали замёрзшую речушку.
  Там был подъёмчик, и брали мы его с разгона. Очень быстро ехать нельзя, снаряды везу, а медленно, подъем не возьмёшь. Я на свой ЗиС поставил цепи и легко выскакивал, а кто был без цепей, тому и возвращаться для нового разгона приходилось. Правда, без цепей ехать быстрее. А куда мне было спешить? На кухню я и так успевал. Переехал по льду речку, степь белая, аж глаза режет. Мороз, градусов 30, но в кабине не холодно, я в валенках и полушубке, радиатор тряпками закрыл, и от мотора тепло идёт. Печек не было, не то что у меня сейчас на Студере. Солнце сзади светило, глаза не слепит. Мы за день делали по 3-4 ходки. Сначала ночью ездили, боясь самолётов, Но потом наших ястребков стало побольше, да и снарядов требовали: "давай, давай". Пушкарям, ты же знаешь, всегда мало. Возомнили себя богами войны и покрикивают на нашего брата: "Водитель заводи кобылу!". Сами поховаются по блиндажам, выбегут на 10 минут на мороз, сделают физзарядку, постреляют, бух! бух!, и опять в блиндаж. А ты пашешь целый день, пожрать некогда. Нам горячее на станцию привозили, пока грузят, успей пошамать. Ну еду, в общем. Вдруг смотрю, точка на горизонте. Самолёт. А чёрт его знает чей, я по тормозам, из кабины и бегом в посадку, что рядом вдруг оказалась. Упал в снег, смотрю, лапотник, Юнкерс 87, он с бреющего обстрелял, но слава Богу, пронесло. Ушёл он. Я вскочил, обтрусился и к машине. Двигатель не выключал, сейчас поеду. Иду не торопясь и не вижу, как этот Фриц назад возвращается. Не прощу себе, чего ещё не полежал. А он со стороны солнца пикирует с выключенным мотором. Я тикать, но уже спиной чую, что сбросил он бомбу. Упал и в тот же момент как ахнет. Боль в ноге, не сильно чтоб, а попытался вскочить на ноги, аж искры из глаз посыпались. Подтянул ступню к себе, смотрю, в валенке дырка, потрогал: кровища. Индивидуальный пакет в машине, а ЗиСок мой догорает. Некоторые снаряды сдетонировали, а некоторые лежат в ящиках и разбросанные по одному, целые, представляешь?
   Пополз я к дороге, крови потерял много. Подъехали тут хлопцы, что возвращались от пушкарей. Жгут наложили, перевязали и в медсанбат. А потом в госпиталь, в Вольск. Ещё похрамываю, но хоть так обошлось и слава Богу. ЗиСок мой жалко. Четвёртая машина у меня за полтора года. А добрый ЗиСок был. Ну ладно. Давай перекинемся
  сказал отец и потянулся за картами, что лежали на столе-консоли. Этот рассказ отца я много раз проигрывал в своём воображении. Я так хотел сбить того Фрица, и один раз спросил отца:
  - Пап, а почему ты по нему не стрелял из винтовки? Или у тебя её не было?
  - Была, но я с переляку (перепугу) её в машине оставил. Да и чего стрелять? Чтоб он и мена потом шлёпнул?
  Меня такой ответ не устроил, и я сто раз потом сбивал тот проклятый самолёт.
   Мы доехали до Москвы без особых приключений. В Москве отец посадил нас с Валей на Ярославском вокзале на наши вещи и мы не могли даже посмотреть вокзал. Сам он целый день бегал в поисках билетов, то прибегал, то убегал. Наконец, под вечер, какие-то билеты он достал и повёл нас на перрон. Подошёл поезд Москва-Красноярск, и мы с трудом, влезли в вагон. Сейчас трудно себе представить, как с криками, руганью, плачем, озлоблённая толпа людей бросалась к вагонам, а потом лезли друг на друга, передавая детей, узлы, чемоданы по головам стоящих ниже. Над этим всем кошмаром стоял страх остаться и не уехать, даже при наличии билетов. Наконец, мы каким-то чудом попали в вагон, паровоз засвистел, дёрнул состав так, что все пошатнулись, но упасть в такой тесноте было невозможно. Отец подхватил меня на руки, посадил на вторую полку и сказал:
  - Сиди и держи место.
  - Потом посадил Валю на другую полку, часть вещей положил под нижнее сидение, а потом вынул их и положил к нам с Валей на полки. И переполненный вагон стал уплотняться. Чем дальше мы уезжали от Москвы, тем просторнее, если вообще это слово сюда подходит становилось в вагоне. Во всяком случае, можно было, переступая через чужие вещи и ноги, пройти в туалет. Как только мне попадается на слух слово туалет, я вспоминаю наши туалеты. Почему, ну почему мы так не уважаем себя, что у нас такие туалеты. Не буду их описывать, но думаю, что наши туалеты являются отражением загадочной русской натуры. Я не националист, и себя не отрываю от своего народа, которым считаю русский и украинский, но когда пишу эти строки, слышу тот вагонно-туалетный запах.
   С нами в купе ехал опять старшина небольшого роста, широкоскулый, совсем не геройского вида, но на груди у него были два "Ордена Славы", один "Красной звезды", один "Красного знамени" и несколько медалей. Я не отводил глаз от его наград. Я цеплялся к нему с вопросами, но он был весёлый человек и всячески отшучивался. Кое- что мне удалось узнать. Он был сибиряк с Байкала, с глухой деревушки со странным названием Анзавод, что означало Александро-Невский завод. Я не мог понять, почему там нет завода, а название "завод". Но не это главное. О мне сказал, что щёлкал немцев, как кедровые орехи, а меня спросил:
  - Ты щёлкал кедровые орехи?
  - Неа,- ответил я.
  - А хоть видел их?
  - Неа.
  - Ну тогда смотри, и легонько щёлкнул меня по лбу.
  Я надулся, отвернулся к окну, слёзы навернулись на глаза.
  - Ну, ты уже и обиделся. Ладно, паря, слушай. Охотники мы. И дед мой охотник, и прадед был охотник. А вобче мы из беглых хрестян. В тайге разного зверя добывали: белку, зайца, А главное-соболя.
  - А медведя?
  - Нет. Пошто хозяина трогать. Дед мой шатуна добыл, телёнка тот задрал, а так, мы с нём мирно жили.
  - А волка?
  - Было маленько. План нам спустили .Мы не хотели бить серого, но нам сказали, что на унты лётчикам волк нужон. Мы и добыли маленько.
  - А почему маленько?
  - А нельзя тайгу без серого оставлять. Весь другой зверь вымрет.
  - Ну а чего на фронте делал, дядя?
  - Не пытай меня, Толя. Не богоугодное дело делал.
  - Как так небог гоу ?,- я запнулся
  - Староверы мы, Толя, - все, кто был в купе, уже слушали его:
  - Прислали нам на заимку человека, что вызывают нас в район. Пришли мы с батей.
  Военный, две шпалы у него было, спросил нас умеем ли мы стрелять?
  Батя сказал, что белку в глаз бьем.. А тот нам и говорит, что отправляйтесь на войну, германца стрелять. А батя ему сказал, что не можем мы в людей стрелять, а тот как закричит, что не люди оне, и не звери. Что песиголовцы они. Обшем забрали нас. Винт дали с оптикой, а батя так стрелял, не мог с оптикой. Я , говорит, через неё лик человеческий вижу и не могу стрелять. А как увидели мы , что Хриц на освобождённой нами территории наделал и ужо поняли, что не человек он. А облик человеческий одел, чтоб охотник его не промышлял. Вот и прошли мы с батей весь белый свет. Батя к богу в Карпатах ушёл. А я в Будапеште войну окончил. Царапнуло меня там маленько. Железа на мне много висит. В тайгу я хочу. Ягод лесных хочу, кедровых орех хочу, соку берёзового хочу. За матушкой соскучился. А ты, Василий мне скажи, почём ежели я русский, я должон всю войну отвоевать? А ежели чукча какая аль якут, яму план давали. Пятьдесят фрицев и домой.
   Замолчал старшина. Отец в какой раз предложил ему играть в карты, но тот сказал, что не возьмёт их в руки: грех.
   Отец всю дорогу играл с кем-то в карты. Играли в подкидного и очко по маленькой. Ставки были копеечными.
   Шестого июня объявили, что умер председатель Верховного Совета СССР, или как ещё говорили- Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.
   Тогда на всех станциях был бесплатный кипяток. Бегали с котелками за кипятком и пили чай. Солдаты пили чай без сахара, везли пайковый сахар домой, на подарок.
   На больших станциях военнослужащие получали по талонам горячую пищу супы, щи, каши. Получал горячее и мой старшина. Каждый раз он делился со мной.. Но больше о войне ничего не говорил. Чем было ближе к его дому, тем больше он молчал.
   Я смотрел в окно, и проплывала передо мной громадная страна по имени СССР, которой уже нет. Но наверное, я не прав. Страна есть, государства нет. Самое интересное, что не стало того государства 8 декабря 1991 года, в тот день когда родилась моя внучка Александра - Саша. Не могу я только понять, что отчего произошло. Или Саша родилась потому что СССР исчез, или СССР рухнул, потому что Саша родилась?
   Я укачался в эту поездку и очень страдал. В вагоне курили, а при укачивании так нужен чистый воздух. Укачивание мне много раз портило жизнь Но я позже расскажу, как я его преодолевал.
   Мой старшина провоцировал меня шуткой, которую я готов был принять всерьез:
  - Толик, пусть папка с Валей выходит в Анжерке, а ты ехай со мной. Будем вместе белку промышлять, соболя. Счас много всего зверья в лесу, охотники другого зверя воевали, а наш, в шерсти, расплодился. И с хозяином придётся поговорить. Матушка писала совсем обнаглел. Приходил к нам на заимку этой весной, в кладовую пробирался. Матушка стрельнула, убёг. Но может придёт, мы с ним вдвоём, Толик, поговорим. Буш ехать со мной?
  - Неа.
  - Пошто ж это? Зверя испугался?
  - Та не. У вас билета нету.
  - Чё мальчонке голову морочишь. А коль скажет что поедет, чё будешь делать?, вмешалась соседка по купе.
  - Как чё? Справного охотника с няго сделам. Он смышлёнай. А у мене нет братишек. Три сястрёнки. Одна замужем была, муж без вести пропал, друга и третья ишо в школу ходют. Двойняшки оне. Серафима и Авдотья. А коль счас, Толик ня хочешь, я тебе адрес дам. Захочешь ехай к нам. Завсегда рады будём. Да и письмо напиши. Я не шибко грамотный, так сестрёнка прочитат. Есть у тебе бумага. Пиши. Область Иркуцка, Анзавод, Евстафию Пантелеичу ...
  - А район мальчонке скажи.
  - Почём я знаю Анзавод пиши придёт. Мне ребята на войне писали на треуголке Анзавод, все пришли, и я вишь сам приду. Не морочь мне голову. Евстафию Пантелеичу Богуну.
  - Так ты Стафий хохол? Фамиль-то хохляцка.
  - Сама ты хохол, Шибко ты, баба понимаш. Пиши, Толя , ехай ,пироги кушай, а баб не слушай. Окрамя матушки.
  - Ну ты, Стафий и трепло.
  - Ты, Мотька, брось, у треплов стольки боевых наград не бувая. Герой он.
  - Ето ён с фрицами герой, а как до бабы вродя меня попадёт, посмотрим кой герой. Вот тяперь я тя спрошу, Стафий, ты со мной поедешь?. Покаж кой ты герой.
  - Ты чё, баба, здурела?
  - А вот и дал труса на герой.
  В вагоне захохотали. Старшина выше в тамбур.
  Я уснул, а проснулся рано утром, 8 июня, когда отец разбудил нас с Валей перед выходом. Так я и не попрощался со старшиной Богуном. Писем я ему не писал, так потекла моя жизнь, что не до писем было, а в своих детских играх частенько был на заимке, прогонял медведя, стрелял в серых. А медведь ко мне последний раз приходил в 2003 году, в Швейцарии, когда я спал в машине высоко в горах, в лесу, и сквозь ели пробивались крупные, как жемчужины звёзды. Медведь посмотрел в окно, рыкнул и убежал, а я не знаю был он в самом деле , или мне показалось. Я специально не смотрю в справочнике, какая швейцарская фауна, боюсь разочаровать себя, а вдруг нет в Швейцарии медведей.
   Мы вышли. Было раннее утро и немного прохладней. На небольшом домике, видимо, вокзале, било написано
  Анжеро-Судженск.
   Приехали.
  Встретили нас две молодые женщины. Одна была Мария, отцова жена, а вторая её сестра Анна. Мария была красивая женщина. Она была красива той русской красотой, которой славится Россия. Лица такого типа можно встретить в ансамбле "Берёзка", в Русских народных коллективах: круглое лицо, припухшие губы, небольшой нос. Когда я, года три назад, получил фотографию моей сестры Наташи, дочери отца, уже от третьей Марии, я увидел женщину, которая мне напомнила Марию-Вторую. Первой была моя мать.
  Чудеса, да и только!
   У тёти Ани было лицо попроще. Оно было усыпано прыщами. Она носила короткую стрижку, и обладала низким грудным голосом. Была молчалива, курила, но женщина была славная. Она была фронтовичкой и сейчас работала телефонисткой в тресте "Анжероуголь".
   Встретили они нас приветливо. Домой мы шли пешком и пришли опять на улицу Пушкина, только номер дома был 16. .Номерных табличек на доме не было, и табличек с надписью улиц , как потом я убедился, тоже не было. Дом был деревянный, собранный из брёвен так, что брёвна наружных и внутренних стен, перекрещиваясь, выступали наружу сантиметров на 25. Такие дома назывались рубленными "в чашку". Я таких домов прежде не видел. Квартира, уже наша, была с внутренней стороны дома, во дворе был деревянный, из досок двухэтажный сарай. Второй этаж назывался "сеновал". Жену отца Марию мы сразу, наотрез отказались называть мамой, как нам было предложено. Я называл её тётей Машей, а Валя её сразу, с первой минуты не возлюбила, и, насколько я помню, не называла никак. Просто "Вы" и всё.
   Мы все позавтракали, и отец взял меня с собой, и мы пошли, в парикмахерскую. Мы пошли в город, который оказался сплошь деревянным. Рубленые дома, иногда двухэтажные, дорога мощёная деревянными круглыми чурками, и даже тротуары были из досок. Позже я выучил "народную" песню об Анжерке на мотив песни из кинофильма "Свинарка и пастух" (Вчера вручали награду артисту Зельдину, который играл в этом фильме пастуха.. Ему исполнилось 90 лет, да, девяносто, он прекрасно выглядит, лет на двадцать моложе, но самое главное, что он играет в театре роль Дон Кихота. Невероятно!)
   Слова одного куплета этой песни были такими:
  "Тротуары здесь все проклинают,
  Каждый житель о них говорит,
  На один ты конец наступаешь,
  А другой тебе в лоб угодит".
   Главным и доминирующим архитектурным символом того времени в угледобывающих населённых пунктах были металлические конструкции шахтных подъёмников и терриконы - громадные конусы породы. Были они и в Анжерке
   Шли с отцом мы недолго, сделали всего два поворота .один налево, другой направо. Прошли мимо здания с зелёной, под стеклом надписью "РЕСТОРАН". Отец мне сказал, что работает здесь официанткой его жена. Дальше стояло единственное в центре города, каменное, оштукатуренное, и покрашенное в бело-жёлтые цвета здание Горсовета, или как говорят в Германии- Ратхауз (Rathaus). На первом этаже находилась парикмахерская. Здесь отца знали. (Одно время он был шофёром у председателя Горсовета). Произошёл обмен любезностями. Меня стригли первым. Стригли налысо, так как в младших классах тогда мальчики носили только такую стрижку. Пока меня парикмахер стриг, он расспрашивал отца об Украине и обо мне, Вале, моей маме. Отец ему отвечал. Я страшно не любил, когда при мне говорили обо мне. Независимо о того, хвалят ли или ругают. Думаю, что все дети этого не любят, но становясь взрослыми, делают тоже самое. Я заметил ещё одну особенность Уровень интеллекта у парикмахеров всего мира одинаков. Удивительно, но говорят они всегда об одном и том же, независимо от национальности, места жительства и т.д. Нет, не подумайте, что я плохо о ком-то из них думаю. Нет, среди них есть умные, толковые люди, но профессия на них накладывает определённые черты и определённые рамки. Тогда парикмахер сказал, как и десятки других до этого, стандартную фразу: "Какой у Вас симпатичный мальчик". Эту фразу они повторяют всем родителям, даже если у них в кресле сидит урод. Вторая стандартная фраза, которую мне говорили лет до 25 все парикмахеры: "Какой у тебя густой и жёсткий волос".
  Тогда не было электрических машинок, а ручными мой волос, иногда, не совсем чистый, с пылью и песком, было тяжело стричь. Были случаи, когда парикмахеры с интеллектом на ступень выше, выстригши мне со лба или затылка небольшую поляну отправляли меня домой со словами: "Иди домой и скажи маме, чтобы помыла тебе голову, а потом приходи". Пока я был мал, я не умел мыть себе с мылом голову, и в отсутствии сестры и мамы, ходил целый день с выстриженной плешинкой. Но в тот раз у него машинка не стригла, а жевала мои волосы. Я морщился, но держал фасон и молчал. "Что, беспокоит?" говорил мне мой мучитель и. не дожидаясь ответа, продолжал экзекуцию.
  Наконец, он брызнул мне на голову одеколон, снял с меня драную, застиранную , неопределённого цвета, когда-то белую простынь, отряхнул её и сложил до следующего посетителя. Видимо зная щепетильность к чистоте отца, достал ему белоснежную простынь и пригласил сесть в кресло. Отец, спросив, найду ли я сам дорогу домой, отпустил меня. Я пошёл домой, поворот налево, поворот направо, вот улица Пушкина. На этой улице стояли и на левой и на правой стороне по десятку совершенно одинаковые дома, с одинаковыми дворами, одинаковыми сараями и сеновалами, ну стоят себе близнецы, и попробуй определи, какой из них твой. Я поначалу запаниковал, а потом взял себя в руки и стал правую сторону методически осматривать, думая, что может быть кто-нибудь появится и я спрошу номер дома и где я нахожусь Но улица была безжизненна. Я опять начал поочерёдный обход домов, и в одном доме на крыльцо вышла сгорбленная старуха, и вылила содержимое ночного горшка прямо перед своим крыльцом. Я быстро подбежал к ней и спросил, как я потом понял, на украинском языке:
  - Тётю, а де у вас вулыця Пушкина, дим шостнадцять.
  - Какой дым, какой дым!?, - закричала она и замахнулась на меня горшком.
  - А ну иди отсюда, - я тебе вчера подавала.
  Я опять забеспокоился, подумал, что попал в город сумасшедших, ( у нас кто-то рассказывал о таких), и уже не заходил во дворы. Я стоял и думал стоять на улице и дождаться отца, как вдруг я увидел, выбегающую из дверей рядом со мной стоящего дома, кошку. Кошка была серая, но с тигровым узором на спине. Она подошла ко мне и потёрлась о мою ногу. На крыльцо вышла женщина с ребёнком на руках и сказала:
  - Мальчик, ты кого-то ищешь? Я смотрю в окно ты ходишь, а в дом не заходишь? Ты наверное, Василия Терентьевича сын?
  - Угу, - ответил я.
  - А чего ты в дом не идёшь? Заблудился?
  - Неа,- мне было стыдно признаться, и я решил держать фасон:
  - Гуляю, - сказал я.
  Женщина улыбалась, глядя мне за спину.
  - А ты чего в дом не заходишь?, - услышал я голос отца.
  - А он гуляет. Здравствуйте, Василий Терентьевич, с приездом вас!
  На крыльцо вышел, сгибаясь в дверях, здоровенный белобрысый мужчина отцова возраста.
  - Здравствуй, Василий!
  - Здравствуй, Николай. .
  Они перекинулись парой фраз и отец завёл меня в дом.
  - Вообще его зовут Коль, но ты его называй дядя Коля. Они немцы.
  - Ка-а-ак?!_ я не мог допустить, что немцы могут ходить без охраны, тем боле жить
  мирно рядом с нами. Ведь мы считали, что всех немцев надо убить, а всю Германию стереть с лица земли. Предположить, что этот здоровенный немчуга ходит свободно по земле, да ещё живёт у нас за стенкой, было выше, чем мои представления о войне и мире.
   Отец посмотрел на меня и, поняв мои мысли, объяснил. что это
  русские немцы,
   они нормальные люди, только у них другая национальность, и чтобы я их не боялся, заходил к ним в дом, если позовут.
   Они, действительно, оказались очень хорошими людьми. Женщину звали Марта, и она часто звала меня в дом. В доме было всегда чисто, уютно. Она никогда не сидела без дела, то шила, то вязала, естественно, готовила кушать. Я всегда уходил, когда она начинала ставить на стол посуду. В те времена даже хлебные крошки поедались, а чужой рот был в любой семье лишним. Тем более этой семье. У них был взрослый сын, который работал, но при отце не смел курить, был ещё мальчик шести лет и годовалая дочка Света. Тётя Марта рассказала мне, что они хотели, и даже сначала назвали дочку Руслана, но мальчишка не мог выговорить этого имени и говорил -Усрана. Пришлось регистрировать Светланой.
  - А чем плохое имя?- говорила тётя Марта: У Сталина тоже дочь Светлана.
  Я всегда чувствовал какую-то напряжённость у них в доме при разговоре со мной, и если я в других домах подвергался расспросам о немецкой оккупации, войне, то в этом доме на эту тему было наложено табу. И я понимал этих людей. Дядя Коля работал на заводе, что и отец, лекальщиком. Я не понимал, что это за специальность, но он мне объяснил с карандашом и бумагой. Я слышал, как отец рассказывал Марии, что дядю Колю парторг и начальник цеха представили к награде: трудовой медали "За победу на Германией", так мало того, что её ему не дали, а на парткоме разбирали тех двоих за политическую недальновидность. А ведь это был лучший специалист на заводе. Завод назывался "Свет шахтёра" по названию эвакуированного из Харькова завода.
  Мой отец не был пьяницей, но иногда после работы он с другими шоферами заходили в ресторан, брали по салату и стограммились. Но однажды отец пришёл домой шатаясь и чего-то прицепился к дяде Коле. Дот был человек добродушный и незлобивый. Он на приставание отца отвечал улыбкой. Отец разозлился на улыбку и с воинственными возгласами:
  - Ах ты, немчура, фашист проклятый, ты ещё тут...!!! Мать твою...
  - Не дури Василий, ну отстань, иди проспись. Прошу тебя.
  - Да я, да ты знаешь, - продолжал отец молоть пьяную дребедень, махать кулаками и
  теснить человека, не могущего дать ему сдачи, к разделительному заборчику.
  Когда отступать было некуда, дядя Коля быстрыми ударами, один под дых, так что отец от него икнул и выпучил глаза, а второй удар нанёс в лоб тыльной стороной ладони. Отец запрокинул голову назад и рухнул на землю. Мне было жалко отца и стыдно за него. Стыдно было, что он пристал к невинному человеку, зная, что тот не может дать ему сдачи. Дядя Коля ушёл в дом, а отец, с моей помощью, попытался встать, но я не мог его поднять. Он сидел на траве что-то бормотал и плакал. Вышла из дому Марта, подняла его и повела, уговаривая, к нам в квартиру.
   Мария, когда пришла, расспросила меня о происшедшем и пошла к соседям. Отец спал до утра. Утром в воскресенье первый его вопрос был о том, что вчера было. Мария ему начала рассказывать, а он её перебил:
  - Так значит я Николая побил?, - Мария засмеялась.
  - Да посмотри на себя. Ты и сейчас еле сидишь, а ты вчера пристал к Николаю и обидел зазря человека.
  - Обидел, обидел. Сейчас умоюсь и пойду извинюсь.
  - Как же, извинит он тебя. Ты его фашистом обозвал.
  Батя замолчал, умылся и пошёл извиняться. Его не было с полчаса, Мария приготовила всем завтрак, поставила на стол и говорит отцу:
  - Может налить стопочку?
  - Да нет, я же, ты знаешь, не похмеляюсь.
  Я продолжал общаться с соседями и дальше, а отец и дядя Коля первое время проходили мимо друг друга, буркнув "здрасте". а потом их взаимоотношения наладились. Но я забежал сильно вперед.
  В квартире у нас жили ещё два человека. У Марии, а её фамилия была Бирюкова, была четырёхлетняя дочь. Она была очень хорошенькая девочка, тихая, спокойная, но своенравная. Я не был для неё авторитетом, и она играла в свои игры сама. Я её иногда водил в детский сад и забирал из него. Детсад был у нас за забором, я оторвал в заборе с нижнего гвоздя доску, она отодвигалась, и я со Светой пролазили на территорию детсада. А взрослые обходили три квартала.
  Я сейчас рассказал об оторванной доске и вспомнил, как во время войны мы с Валей добывали
   дрова.
  
  К зиме 1942-43 годов уже не было чем топить печи и приготовить кушать на плите. А в 1943-44 году нельзя было нигде найти веточки на земле. Тем не менее деревья на улице никто не рубил, можно было сломать или срезать только сухие ветки. На базаре продавались дрова, но денег у нас не было, а топить плиту нужно было. Валя со своей подружкой Киселёвой Майей придумали разбойный метод добычи дров.
  Ещё днём они ходили и высматривали доски или штахет, который им по силам было оторвать. Поздно ночью, в комендантский час выходили из дому, находили доски, присмотренные днём и отрывали их. Причём, одна стояла на стрёме (у нас это называлось: стоять на шухере) а другая в этот момент отрывала от забора или сарая доску. Работа эта была очень опасна.
   Во-первых, был комендантский час, и немцы или полицаи, заметив что-то или кого-то, могли стрелять без предупреждения, а во-вторых, хозяин мог выследить, выйти в лучшем случае с палкой, а то и с топором.
   Но слабо держащихся досок уже не было и одна девочка не могла оторвать добычу. Тогда Валя решила брать меня для того, чтобы я стоял на шухере.
  Я получил от них соответствующий инструктаж, и мы приступили к разбою. Две атаманши дошли до угла. Там просматривалась хорошая добыча ...В глубине двора стоял дом, а с двух сторон на земляном откосе был высокий, метра 3,5 забор. Я стоял на тротуаре, а девчонки поднялись на метровый откос, ухватившись снизу, сильно потянули доску. И в абсолютной тишине раздался скрип вылезаемого гвоздя, Мне показалось, что вся улица нас слышит. Но страха у меня не было. И не потому что я был такой храбрый, а потому, что не понимал большой опасности, которую сулила мне охота. Девочки присели на несколько секунд, затем опять стали дёргать за доску, пока она не выпала и не упала на тротуар. И вдруг открылась дверь, и на крыльце показался. силуэт. хозяина дома и забора.
  - Эй, кто там, - в ответ не звука. Хозяин зашёл в дом, девочки подхватили доску и на
  полусогнутых ногах, тихонько побежали домой. Там уже ждала нас мама. Доску положили на перевёрнутый табурет и распилили её. В этот вечер мы были с горячей пищей. А теперь представьте себе двух девочек десяти и девяти лет, и мальчонку 5-6 лет, вышедших на подобную охоту. Когда я вспоминаю это, то у меня нет никаких эмоций, потому что такого быть не может никогда.
  Но ведь было!
   Жил у нас и Мариин родственник из села, откуда она была родом, шестнадцатилетний, глухонемой, горбатый и хромоногий парень. Звали его Петя. Он в городе в сапожной мастерской учился на сапожника. Он и домой приносил работу. Чинил старую обувь, а я сидел и смотрел. У Пети были очень сильные руки и пальцы, не знаю, разогнул бы он подкову, но гвоздь он однажды вытащил из дерева пальцами. Ноги у него были полусогнуты, и он передвигался при помощи двухметровой палки примерно так, как прыгуны опираются на шест. Он запросто мог меня догнать или убежать от меня. Он был спокойный, хороший парень, мы с Валей выучили его нехитрый язык жестов и общались с ним. Петя с удовольствием играл в наши игры, и особенно любил играть в карты.
  Вспоминая Петю, я вспоминаю свой грех, и если бы я был верующим, я просил бы Бога простить меня за то, что я когда-то, 59 лет тому назад обидел убого человека.
   А дело было так.
   Мы с Валей и с Петей на сеновале играли в карты. Кто-то из нас, а возможно и я сыграл нечестно, а попросту - смухлевал, как мы говорили, да и говорим сейчас. Петя показал нам, что мы мухлюем, и что он с такими играть больше не будет. Я ему на его же языке ответил, что он сам мухлёвщик. Спор разгорался и дошёл до критической отметки когда он показал, что мы такие нехорошие, что даже родная мать нас из дому выгнала. Для нас это была страшная обида. Я тогда ему показал, что он хромой, глухонемой, горбатый.
  Петя замолчал и горько заплакал. Я редко вспоминаю этот случай, но когда вспоминаю, то думаю, что если Петя ещё жив, а ему сейчас 77 лет, пусть простит меня, а если его уже нет, то с грехом этим я и уйду. Может, там извинения попрошу.
  Петя пожаловался Марии, она рассказала отцу, а отец так меня избил ремнём, что я и это хорошо помню. Это тот случай, когда бьют за дело.
  За тот год, что мы были у отца, он бил меня 13 раз, из них 4 раза жестоко.
  Сейчас мне жалко меня, того маленького пацанчика.
  Не знаю, как я не зачерствел что до сих пор мне нравится жить.
   Иногда
  отец брал меня с собой на работу.
  Мы шли на завод, он заходил через проходную, а я ожидал его на улице, пока он выедет автомобилем. У него был почти новый "Студебеккер", всегда идеально чистый. Запомнились мне несколько поездок, одна из них за песком в тайгу. Песчаный небольшой карьер, где грузили песок, был километров 15-20 от города. Один раз отец подобрал попутчика, на плече которого висело ружьё. Тайга была в полной красе. Сразу за городом были ели, потом пошёл смешанный лес. Дорога была грунтовая, с глубокой колеёй. Иногда попадались лужи, и мы их свободно преодолевали. Отец мне объяснял, что нам никакая грязь не страшна, потому что у нас все колёса ведущие, главное, чтобы мы не сели на мосты и прочие шоферские премудрости. Вдруг над нашими головами раздался оглушительный выстрел такой силы, что мы подпрыгнули, отец резко остановил машину. Он стал на подножку и начал ругать человека, который был у нас в кузове:
  - Ты чего, сдурел?! Чего ты грохочешь из своего пугача? Ребёнок в машине, заикой его оставишь. Слазь с машины и иди пешком!
  - Чё такое тут происходит?. Это ты стрелял по собаке?, -раздался голос с левой стороны машины.
  Через открытую левую дверь стоял пожилой человек, тоже с ружьём, а возле него стояла красивая охотничья собака и преданно смотрела на хозяина. Человек в кузове стал оправдываться:
  - Да я думал, что это волк, вот и выстрелил.
  - А где это ты видел коричневого волка, ты чё, слепой?
  - Ну так она... он... , -заикался тот.
  - А кто тебе, вобче, разрешал с машины палить?
  - Ладно, мужики, мне некогда. Ты слазь и разбирайтесь тут без меня, - сказал отец.
  - Поехали, поехали. Подумаешь, стрельнул. Не убил же, -уже зло стал говорить
  человек в кузове. Отец сел в кабину, и мы поехали. Через несколько километров наш пассажир вышел. Я спросил у отца:
  - Папа, а чего ты его не высадил?
  - В тайге, сынок, нельзя заводится с людьми. Буду следующий раз ехать, он меня выследит и ...
  Мы уже ехали по песчаной дороге, укатанной, как асфальт. Вокруг стояли сосны. Их коричневые стволы уходили высоко в небо, а ветки с длинными иголками смыкались вверху, так что стало пасмурно, несмотря на светящее солнце. Подъехали к карьеру. Это был откос из жёлтого песка, который четыре человека бросали лопатами на стоявшую машину. Мы вышли из машины, и я увидел на краю карьера громадную сосну, но какую-то не похожую на другие сосны. Вверху на ветвях висели большие шишки. Я разглядывал "сосну". Поняв мой немой вопрос, один из грузчиков, человек без ноги, опершись об лопату, сказал мне:
  - Ты чего, малец, кедр не видел?
  - Видел, - соврал я, потому что мне было стыдно признаться, что я не видел кедр, хотя
  уже грыз кедровые орехи, продаваемые бабками на каждом углу, как у нас подсолнечные семечки.
   Во мне проснулся древний обезьяний инстинкт лазания по деревьям, и хотя на такие высокие я никогда не залазил, меня потянуло к кедру, и я полез. Ни веток, ни сучков на стволе не было, но я довольно быстро преодолел полдерева и посмотрел вниз. Было достаточно высоко, я уже устал и мне стало немножко страшно. Внизу стояли землекопы, водитель с другой машины и отец. Они все смотрели на меня.
  - Не упади и не сломай себе голову! -крикнул снизу отец, но я полез выше. Мне уже
  было тяжело, устали руки, да и ноги уже стали соскальзывать, но я не мог показать своей слабости. Как я, мальчишка, переживший немецкую оккупацию, сдамся какому-то кедру. Внизу переговаривались "долезет, не долезет". Я уже был у первой снизу ветки, но ухватится за неё не было сил. Внизу все замолчали. Видно поняли, что надо было сразу меня остановить. И я понял, что если я сейчас не схвачусь за ветку, то у меня не хватит сил спуститься. Я каким-то невероятным усилием схватился рукой за ветку, подтянулся и сел на неё. Внизу загудели и стали работать. Я смотрел вниз и всё больше меня одолевал страх. Но у меня ещё не было шишки, которая была радом, но дотянуться до неё я не мог. Я сломал кедровую веточку и стал бить по ореху. Он оторвался и полетел вниз. Я посидел ещё немного и хотел опускаться, но страх меня парализовал. Грузчики уже кончали грузить отцову машину, и он мне крикнул чтобы я слазил. Как только я сделал первое движение на спуск, у меня прошёл страх. (Такое со мной случалось, когда я прыгал с парашютом.. Страх или волнение проходят в момент отделения от самолёта. Но об этом потом). Я слез и мужики хором говорили мне, что я молодец, храбрый мальчик, и из меня получится настоящий сибиряк. Отец стоял гордый и довольный, вроде я подвиг совершил. А я был такой уставший от тяжёлой для меня работы, а главное от пережитого страха, что мне не уже ничего не хотелось.
   Шишка оказалась ещё сырой и клейкой, а вылущенные несколько орешек внутри оказались ещё жиденькими.
   М ы поехали, и километра через три нас остановила молодая женщина с какими-то мешками и плетёной корзиной. Он попросила отца подвезти её.
  - Чем платить будешь?
  - Чем скажешь, но денег у меня не водится.
  - Обедом накормишь?
  - Святое дело, -ответила женщина.
  - Садись в кабину, а ты Толя полезай в кузов. Я залез в кузов, уселся прямо в мягкий и
  прохладный песок. Отсюда ещё красивей и интересней смотрелась окружающая меня тайга.
   Через несколько километров отец свернул с дороги, немного проехали и оказались у крохотной сибирской деревушки, не больше чем дворов на десять.
   Мы вышли из машины и вошли в рубленый дом. Маленький передний коридорчик, обязательный в Сибири, чтобы зимой не впускать сразу холодный воздух, своеобразный воздушный шлюз, низкие потолки, маленькие квадратные окошки, как крестиком разделённые на четыре равных части. На окнах беленькие занавески. Чистые, добела выскобленные полы. Русская печь, разделяющая весь дом на несколько частей. Мы зашли в комнату. Вся мебель была простая, не фабричная.
   В правом от входа углу висела под вышитыми полотенцами икона с Божьей матерью, а под ней потухшая лампадка с чёрненьким фитильком. На стене прямо висели несколько фотографий в одной рамке. Я стал их рассматривать На одной из них был сфотографирован молодой сержант в танкистском шлеме. Под фотографиями висела просто на стене грамота с изображением Сталина. Подошёл и посмотрел на фотографии и отец. Хозяйка его спросила:
  - Не видал ли ты на войне моего?
  - Нет. Он танкистом был, а я артиллерию обслуживал, да и воевал я не долго. А где он погиб?
  - Сгорел он в танке под Курском.
  Вспомнил я заставленное поле танками и орудиями, и слова старшины в вагоне под Курском: "Огненная дуга". Действительно огненная, раз жгла людей и такая громадная, что своим огнём дотянулась до глухой сибирской деревушки и оставила эту молодую женщину без мужа, без возможных детей и с неизвестным будущим.
   Хозяйка быстро стала подавать на стол. Она поставила миску холодной варёной картошки, круглую буханку хлеба, крынку (горшок) сметаны, солёные огурцы и сетовала на то, что отец не может ждать, а то бы она подогрела картошку, да пельменей из ледника достала бы и сварила.
   Я поел немного картошки, и много съел хлеба со сметаной. Хлеб был необыкновенно вкусный. Она дала запить квасом. Я сделал один глоток и поставил Я не переношу кислого. От кислого у меня сжимаются мышцы на спине, и сводит скулы. А потом меня всего трясёт, как от лихорадки. Организм такой.
  Я поблагодарил за еду, хозяйка меня перекрестила. Отец сказал, чтоб я посидел в машине, он скоро выйдет. Я вышел во двор. Пахло деревней. .Я сел в машину, за руль, и стал его крутить, изображая языком и голосом работающий двигатель Ехал, значит. Минут через 15 вышел отец и мы поехали.
  Когда подъехали к заводским воротам, отец велел мне залезть вниз кабины и не высовываться, чтобы меня охрана не видела.
  
  В конце июля отец объявил нам с Валей что мы первого августа на 24 дня едем в заводской
  Пионерский лагерь.
  
  Ехали в лагерь мы на грузовых машинах, одна из них была отцова, в которой мы с Валей ехали, .В "студебеккере" откидные сидения были по бокам, но, чтоб больше вместилось детей, посредине поставили скамейку. Я на права сына водителя уселся впереди слева, Валя сидела рядом, и мы поехали.
  Ехали, наверное, час. Приехали в лагерь, который был окружён тайгой. Вблизи не было никакого жилья. Все лагерные корпуса были деревянные и пахли свежей краской. На территории было несколько беседок.
   Нас всех разделили на три или четыре отряда. В первом были семи и шестиклассники, во втором
  - пяти и четырёхклассники, в третьем - третьеклассники, второклассники и первоклассники, в четвёртом - дошкольники. Но были и переростки, которые из-за войны или по другим причинам отстали от сверстников. Меня неожиданно включили в первый отряд, мало того, ни с того ни с сего избрали председателем совета отряда., но на второй день переизбрали, потому что я не мог отдать правильно рапорт, так как путал украинские слова с русскими, а для всех это было смешно. Но чтобы я не обиделся, поставили знаменосцем. Но меня при ветре качало вместе со знаменем, и я оказался в рядовых пионерах, чем не был особенно опечален..
   Я о себе рано узнал следующее. Я всегда и в детстве и в молодости производил первое впечатление серьёзного, а позже даже и угрюмого человека. Везде, во всех пионерских лагерях, а я был в них много раз, меня сразу назначали на "руководящие" должности, но буквально через два - три дня, пионервожатые видели, что имеют дело с мальчиком, для которого дисциплина слово абстрактное, хочу выполняю всё, что положено, хочу нет. Я никогда не был хулиганом, и не делал специально пакостей, чтобы кому то насолить, за небольшим исключением.
  У меня был заразительный, как мне говорили, смех, и он мог проявиться в самый неожиданный момент. Приведу пример
   Будучи управляющим ремстройтрестом, был вызван на бюро Обкома партии, из-за того, что отказался, без включения в план, ремонтировать один из райкомов партии. На бюро было много строителей, которых заслушивали по разным вопросам. Кто знает, что такое "бюро", да ещё такого высокого ранга, на котором за одно не так сказанное, как хотелось бы высокому начальству, слово можно было вылететь с работы, со всеми вытекающими отсюда последствиями, тот поймёт и обстановку, о которой я пишу. Говорили что "Зайдёшь на бюро мэром, а выёдешь хэ%ом. Сначала было вступительное слово секретаря обкома по промышленности, антисемита и сволочи от рождения, Кибца. Он сразу стал нагнетать обстановку и рассказывать какие мы никчемы, и давно с нами надо разобраться, его поддержал секретарь по идеологи. Он сказал:
  - Я получил новую квартиру и всё бы ничего, а только плохо пользоваться унитазом: спиной упираешься в трубу от смывного бачка.
  Сидящий рядом со мной, заведующий Облкоммунхозом Карпинский, сказал мне на ухо:
  - А может быть он горбатый.
  И здесь случилось непредвиденное. Я засмеялся, нет, не засмеялся - захохотал, но хохотал я тихо. Я беззвучно трясся от смеха и чтоб меня не видели члены бюро, закрыл глаза и нагнул голову. Мои коллеги-строители стали на меня обращать внимание, не понимая в чём дело. Увидел это и первый секретарь Самилык:
  - Шо з вами, товаришу Вутян, по-украински и, как всегда неправильно выговаривая
  мою фамилию, спросил он. Я поднял голову открыл выпученные от напряжения глаза, лицо было уже не красным, а синим и молчал. Я не мог уже открыть рот. Спас положение мой соученик по школе и техникуму, Михаил Заславский (в обиходе Муля):
  - Ему плохо, -сказал он.
  - Ну нехай вийде.
  Я поднялся, с трудом сделал один шаг до двери, благо она была рядом, и когда закрыл за собою дверь, смех опять вышел из меня, но это был беззвучный полу истерический смех.
   Люди ожидавшие своей очереди в коридоре, смотрели на меня с недоумением. Я пулей понёсся в туалет. Я там умылся, привёл себя в порядок и пошёл назад на аутодафе.
   Потом, когда бы я не услышал фамилию Погребняк или не увидел его лично, я представлял или видел на его спине горб и уже улыбался, прости мою душу грешную.
   А в школе и техникуме меня выставляли с занятий, если я смеялся. Помню, что мы всей группой смеялись над чей-то шуткой и не могли остановиться,. И наша преподаватель сквозь смех предложила мне выйти из аудитории. Я её спросил почему, если все смеются? Она мне сказала, что смеются уже потому, что смеюсь я.
  Но вернёмся на 35 лет назад, в пионерский лагерь в Сибири.
   Теперь стало понятно, почему я не занимал ответственных должностей в детские и юношеские годы. Но в общем, я думаю, меня любили, потому что мои шутки и всякие выдумки были беззлобными. Это когда я стал постарше, то мог и больно уколоть шуткой.
   В тот год у меня ещё было одно, не знаю как сказать, достоинство или преимущество перед другими. Я был экзотической фигурой, ну вроде негра, видевшего льва, тигра или кобру рядом с собой на свободе.
  Во-первых, первое время я говорил на украинском языке или на его смеси с русским. Например я говорил: "Не штовхай (не толкай)" или "пишлы (пошли)" Это было смешно и интересно.
  Во-вторых, и это самое главное- ОН ВИДЕЛ ЖИВЫХ НЕМЦКИХ ФАШИСТОВ И ОНИ ЕГО НЕ УБИЛИ. Для них это было невероятно. Меня расспрашивали взрослые и дети, а какие они - фашисты? Ведь даже приходящие домой фронтовики немцев видели редко, а то и вообще не видели. Больше того, я видел танки и самолёты, держал в руках оружие. Это было невероятно, и я был окружён ореолом славы.
   Взрослые жалели нас, потому что у нас не было мамы. Отцов тогда, после войны, у многих не было, а вот мамы только у нас.
   У меня была хорошая память, и я знал много стихотворений, конечно, на украинском языке. Меня просили рассказать, и я с удовольствием рассказывал басню Глибова "Орачi i муха". Я с выражением рассказывал, все смеялись, а я думал, что я хороший артист. Меня включили в концертную программу на открытие пионерлагеря. Открытие проходило у пионерского костра, сухие ветки для которого мы нашли в тайге. Валя тоже что-то пела или читала. Она была хорошей исполнительницей, во всяком случае мне нравилось, как ей нравится то, что я сейчас пишу. Может "Кукушка хвалит Петуха за то что хвалит он Кукушку?".. Может быть
   Подошла и моя очередь. Я громко начал читать и ещё не дошёл до смешного момента, а все уже смеялись. Я вдруг понял, что смеются не над смыслом басни, а над моим украинским произношением, а в басне кроме слова муха они ничего не понимают. Мне стало почему-то обидно, значит я не артист, а шут гороховый. Я надулся, замолчал, но все продолжали смеяться уже над моим видом, думая, что я балуюсь. Я вдруг заплакал и убежал, а сзади меня раздавался хохот. Все считали, что это такая задумка. Одна Валя поняла меня, она знала своего брата и не могла допустить, чтобы все смеялись над ним, и побежала за мной. Нашла меня в кустах плачущего, стала успокаивать. Я успокоился, но на концерт больше мы не пошли. На закрытии лагеря я наотрез отказался выступать с сольным выступлением и меня включили "играть" роль мальчика в постановке по рассказу И.Тургенева "Бежин луг." Моя роль сводилась к тому, что почти в конце постановки я должен был спросить: "А что, картошки сварились?" Но я заслушивался на репетициях игрой своих коллег и забывал вставлять эту реплику. Меня даже хотели заменить, но я пообещал, что не забуду, да и менять уже было поздно. И во время закрытия всё шло хорошо до моей реплики, но я конечно опять забыл. Меня стали толкать в бок, в спину, а я повернулся и громко спросил:
  - Чого штовхаетесь?
  Опять хохот. Приглашённые взрослые ничего не поняли, а я, вспомнив о своей роли, громко спросил:
  - А что, картошки сварились?
  Опять был смех, хотя по сценарию надо было переживать, так как там была речь о мертвецах и привидениях. Спектакль был испорчен.
   На этом моя официальная концертная деятельность была закончена навсегда, и выступал я только перед друзьями или сам перед собой. Более интересного слушателя у меня не было.
   В то время уже во всю шла холодная война между СССР и остальным миром. Во всех домах, предприятиях на улицах были установлены динамики и советская пропаганда через них клеймила позором американских агрессоров, в том числе и за атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки. Споры о её целесообразности ведутся до сих пор. Но тогдашняя Советская пропаганда втягивала даже детей в так называемую борьбу за мир. Тогда ходил такой анекдот: "Мы не знаем будет ли война, но борьба за мир будет такой сильной, что на Земле камня на камне не останется".
  Помню, что я, девятилетний мальчишка, в том пионерлагере сидя в беседке говорил даже старшим ребятам свою фантазию по поводу атомного оружия,
  - Атомная бомба - страшное оружие, но она не может взорваться над водой. И когда американские самолёты прилетят нас бомбить, мы все побежим к речке или к озеру, и останемся невредимыми. .
  Ребята меня слушали и поддакивали. А как же, Толя разбирается в оружии. Он всё про войну знает.
   В лагере были ещё разные развлечения, но запомнилось мне два эпизода.
  Первый, когда мы с пионервожатыми отправились в тайгу за ягодами. Пионервожатые были коренными сибирячками и в ягодах разбирались. Они показывали нам, какие ягоды можно рвать, а какие нельзя. Был объявлен конкурс на лучшего сборщика ягод, но я сразу решил, что никакого места не займу и отправлял ягоды в рот. Мы все к концу дня имели вид палитры для красок, настолько наши руки, лица, а у кого грудь и живот были перепачканы ягодами. Кроме того, я носился по лесу , заглядывал в норы, лазил по деревьям. На одной ели я увидел гнездо. Вскарабкавшись на ель, я увидел, что птичье гнездо так аккуратно сплетено, что как будто его сплели человеческие руки. Это было гнездо большой птицы размером с шапку взрослого мужчины. Оно изнутри было обмазано глиной и выстлано пухом. В гнезде лежало три яйца. Я их не трогал, зная что птица может их выбросить, после моего прикосновения, из гнезда. Так поступают воробьи. Больше того, они после прикосновения к птенцам и их выбрасывают из гнезда. Тот день в тайге для меня был очень интересным и познавательным.
   Второй случай был уже из ряда вон выходящим.
   Кто-то из ребят постарше предложил нескольким мальчикам пойти недалеко от лагеря полакомиться малиной. Он уже там был и видел большой кустарник этой ягоды. Несколько человек, и я в их числе, отправились к месту, указанному тем разведчиком. Мы выбежали тихонько из лагеря, чтобы нас не видели пионервожатые. Минут через десять мы оказались возле поляны, на которой был кустарник, примерно 40-50 метров в диаметре. Он был буквально усыпан красными ягодами малины. Уже не боясь, что нас увидят или услышат, мы с криком бросились к малине. Вдруг из неё послышалось какое-то фырканье или хрюканье, метров в десяти от нас выскочил большой чёрный клубок и, подбрасывая зад, побежал от нас. Мы оцепенели. Медведь! Не говоря ни слова, мы развернулись и бегом в противоположную сторону от медведя, к пионерлагерю. Не известно кто кого больше испугался, но мы пулей прибежали в лагерь. Как всегда, кто-то растрепался, и вечером на линейке всем нам "ягодникам" запретили выходить из лагеря, предупредив, что если мы будем нарушать дисциплину, то нам... Больше мы никуда не ходили.
   В последний день нам всем на торжественной линейке вручили талоны на покупку разных вещей. Мне достался отрез ткани на брюки, но, как оказалось потом, меня опять обманули как год до этого в Кировограде, объявив меня призером городской олимпиады, и что я премирован за чтение стихотворения тканью на рубаху.
   Всю жизнь нас обманывала наша родная Советская власть. Нам обещали коммунизм - рай при жизни, но не дали нам ничего, кроме обещаний.
   Когда за нами приехал отец и родители других детей, ему рассказали о моих должностях и выступлениях. И он мне сказал:
  - Думал я, что ты активистом будешь, а ты...
  Я впервые услыхал слово "активист", и не очень разочаровался, что им не стал, а что обозначало "а ты...", я и сейчас не знаю.
   Итак, мы приехали домой и потекли опять будни. Меня постоянно обижала отцовская жёсткость, а иногда и жестокость. Хотя питались мы сносно, но постоянное чувство голода не покидало меня. Хлеб продавали по карточкам и, когда меня за ним посылали, я не удерживался и отщипывал кусочек, ну совсем маленький, ну ещё кусочек и приносил домой общипанный хлеб, за что получал подзатыльники. За столом я когда кушали, ел всегда с аппетитом, и отец никогда не упускал случая посмеяться над тем, как я ем.. Шутки были вроде такой: "Ешь, потей , работай мёрзни" и т. п. . Мне эти шутки не нравились, я обижался, а он, не видя во мне человека с собственным достоинством просто измывался. Я молчал, а что я мог сказать или сделать.
  Валя была ко мне внимательна, и мы с ней там дружили. Наверное, нас объединила наша семейная драма. Они с мачехой не любили друг друга, Валя ей постоянно дерзила и в доме всегда была гнетущая обстановка. И только когда мы оставались вдвоём, нам было хорошо. Мы с ней говорили о маме. Других разговоров я не помню, разве что высказывали свои обиды.
   Как-то мама прислала нам вкусную посылку. Там были вкусные вещи из американской гуманитарной помощи: галеты, печенье, шоколад, жвачки. Мария забрала эту посылку и выдавала нам понемножку. Она также давала из посылки и своей дочери. Валю это страшно возмущало, она не ссорилась, но была очень дерзкой. Это всё нервировало и отца, но Валю он ни разу не ударил.
   Отец всю жизнь хотел жить в достатке, но судьба так складывалась, что у него было всё по - ленински: "шаг вперёд, два шага назад".
   Летом он принёс пару пуховых кролей и сказал:
   - Разведём кролей, будем их общипывать, из пуха будем сучить нитки, женщины будут вязать тёплые вещи нам, а потом и продавать будем.
   Крольчиха окотилась семью кроликами, они немного подросли, были красивенькими пушистыми комочками. Начали мы с них добывать пух. Процедура эта не из приятных. Кроликам больно, они пищат. Я не хотел этим заниматься, но отец заставлял. Он не мог допустить, что можно сострадать кроликам. Закончилась пухо-кроличья эпопея тем, что все кролики передохли.
   Потом отец решил купить корову. Корова была бурая с белым пятнышком на лбу, звали её Юлька. Потом завезли во двор сена, отец соорудил ясли, и вменил мне в обязанность класть в ясли сено. Убирал навоз из-под коровы он сам, и складывал его во дворе.
  Позже он купил поросёнка, которого надо было кормить. Доила корову Мария, иногда отец. Научили этому и Валю.
   Первого сентября я пошёл в третий класс, а Вадя в пятый. Школа Љ6, в которой мы кчились, была недалеко, на параллельной улице. Двор был большой, и мы с удовольствием на переменах в нём играли. Учительницу звали Мария Ивановна. Это была высокая, пожилая, лет 50 женщина, всегда одета во всё чёрное. Она сказала нам, что теперь всегда будет носить траурную одежду, так как её муж и два сына погибли на войне. Она много с нами занималась, оставалась после уроков, читала нам книги.
   Ученики моего класса приняли меня хорошо. Я для них был, как я уже писал, участник войны, и это делало меня личностью исключительной, особенно для мальчиков. Девочки у нас в классе тоже были. Запомнилась одна хорошенькая девочка по фамилии Калинина, она мне нравилась, но со мной она никаких отношений иметь не хотела. Она сидела сзади меня, я оборачивался и макал своё перо в её чернильницу, так как своих чернил я не носил. Её это не нравилось, и это плохо кончилось для неё и для меня.
   Я сидел за одной партой с мальчиком переростком. Он был года на три старше нас всех, был крупного телосложения. Называли мы этого добродушного парня "Папаша". Папаша был сыном лесника и не мог маленьким ходить в школу и пошёл в первый класс, когда подрос.
   Есть такая игра, называемая "Рыцарским турниром", когда одни мальчики садится на спину друг друга, разделяются на команды, или играют все против всех, пытаясь опрокинуть соперника. В этой игре я, маленький и лёгкий, был всадником, а Папаша лошадью. Нас с ним никто не мог победить. Папаша приносил с собой из леса разных зверюшек. Однажды принёс бурундука. Это симпатичный зверёк величиной с белку, на спинке у него продольные чёрные полосы, а сам он светло рыжий. Бурундук был ручной, всё время вылезал у него из кармана, и Мария Ивановна ругала Папашу, что он не дает ей вести урок.
   Учился я плохо. Уроки не делал. Не любил писать и вообще был лентяй. Арифметика давалась мне легко, стихотворения я запоминал с одного двух прочтений, а вот с письмом была беда. Писал я с ошибками, что делаю до сих пор. Когда-то я пришёл со школы, побыл в доме, и решил выйти на улицу к ребятам. Только я направился, как навстречу мне идёт моя учительница. Между нами состоялся такой диалог:
  - Ты куда идёшь?
  - Гулять.
  - А уроки сделал?
  - Нет.
  - Идём в дом сделаем уроки.
  - Я позже сделаю, -упёрся я.
  - Нет, ты сейчас уроки сделаешь.
  Она завела меня в дом и проработала со мной правило, когда пишется суффикс "...тся" или "...ться". Спасибо ёй. Это единственное правило из русской грамматики, которое я твёрдо знаю, но всё равно делаю ошибки.
   В Сибири морозы начинаются ещё в октябре. Выпадает снег и начинается сибирская красавица зима. Сибиряки всегда любят попариться в бане, а зимой тем более. Тогда ни у кого дома не было душевых и ванных, и все ходили в баню. Непременным атрибутом похода в баню был берёзовый веник с листьями. Их заготавливали с лета. И они продавались и на базаре и в бане. Душей в Анжерке не было, мылись из тазика, или как там ни назывались из "шаек", друг другу мочалками из рогожи мыли спины, а потом шли в парную. Пар там напускали из крана. Пар всё время уменьшался и его всё время добавляли. В парной были полки на которых сидели и лежали люди. На нижней полке пару было немного и не было жарко, но чем выше были полки, тем было жарче, а из-за пара почти не видно было ничего. Сидеть на верхней полке считалось верхом шика, но выдержать там долгое пребывание не мог никто. Все хлестали себя или друг друга берёзовыми вениками до изнеможения, а потом шли в общее отделение и обливались водой. В деревнях у всех были свои баньки, и там из них выбегали на мороз и обтирались снегом.
  Мне парные процедуры не очень вначале нравились, но я хотел показать всем , что тоже не лыком шит и что стал уже лихим сибиряком и пар, и веник мне нипочём. Но позже я привык, и даже стал получать от парной удовольствие.
   Но однажды случился инцидент, запомнившийся мне навсегда.
  Мы всей семьёй пошли в баню, и когда мы с отцом уже вошли в помывочное мужское отделение, он вдруг обнаружил, что у нас нет мыла, а оно осталось у Марии. Он решил послать меня к ней за мылом. В той бане между мужским и женским отделением была дверь, и она всегда была не заперта. Никогда и нигде я такого больше не видел, вернее, в других местах двери были, но они были заперты. А в Анжерке, думаю, их не запирали с целью пожарной безопасности, так как баня как и все другие строения была деревянная.
   Так вот, отец сказал мне, чтобы я открыл те двери, позвал её и взял у неё мыло. Я заупрямился. Мне было стыдно и неудобно заходить голым в женское отделение, и смотреть на голых женщин я тоже не мог, так, как никогда их не видел. Отец настаивал, а я не хотел, и начал плакать, тогда он рассвирепел, ударил меня и стал угрожать расправиться со мной.. Я рыдая, пошёл к двери. Мне казалось, что сейчас я совершу нечто постыдное, что весь мир смотрит на меня и будет осуждать за это.
   С тех пор прошло пятьдесят девять лет, а я не могу забыть того насилия, которое надо мной было совершено. Когда у меня самого были дети, и я их что-то заставлял сделать, но встречал сопротивление, я вспоминал ту баню и отступал, даже если не видел в своём задании ничего особенного. Я, правда, ставлю сейчас себя на место отца и не вижу ничего страшного в том чтобы девятилетний мальчик зашёл в женское отделение. Но нужно уметь и себя поставить на место девятилетнего мальчика.
  Я открыл дверь и увидел перед собой множество голых женщин, девочек, старух. Мой взгляд выхватил ближних ко мне несколько человек и сфотографировал их. Эта картина навсегда осталась у меня в мозгу..
   Я позвал Марию, она принесла мне мыло без тени застенчивости, я закрыл дверь, и увидел, что земля не развёрзлась подо мной, и я цел и невредим.
   Мне 67 лет, но я и сегодня стеснялся бы зайти в женскую баню.
  В этой связи вспоминаю, что когда в я работал в Облремстройтресте, в общежитии работал дежурным бывший полковник, комиссар воздушно-десантного корпуса времён войны. Назовём его Прокопьевич. Я относился к нему с понятным уважением. Но была у Прокопьевича одна слабость Он во время дежурства, вечером, когда девчата мылись в душе, заходил в душевое отделение, кабин там не было, и с деловым видом "смотрел всё ли там в порядке". Девчата поднимали крик, ругали его, а он им отвечал, что они ему не нужны, у него дочь старше их и т.д.
   Женское тело - это самое красивое, что создала природа. Но обычаи позволяют нам любоваться только той женщиной, которая принадлежит тебе, и не каждый осмелится, подобно Прокопьевичу преодолеть стыд, для того что бы полюбоваться этими созданиями в их бане.
   В ту зиму я здорово намёрзся и даже обморозил себе пальцы на руках и ногах, нос и уши. Морозы были жестокими, и кто-то скажет: "Толя, у тебя нос белый", -значит срочно надо оттирать его снегом, а это довольно больно, прятать в ладони. Я у своего соседа иногда брал лыжи и катался, но не долго, так как одежды у меня хорошей не было, и я быстро мёрз.
   С наступлением холодов у меня появилась новая обязанность Поросёнку и корове требовалась подстилка. Такой подстилкой служили опилки, которые я привозил на санках с лесопильного завода. Завод находился в километре от дома, к нему надо было подниматься по дороге, идущей в гору. Подъём был не крутой, но идти было тяжело, и я мечтал о том, что когда наберу в мешок опилок, положу его на санки, лягу сверху и прекрасно покатаюсь, совмещая полезное с приятным.
   Я подходил к лесопильному заводу, и там из стены цеха выглядывала труба, из которой вылетали свежие опилки, ещё тёплые, пахнущие только присущему одному сорту дерева запахом.
  Пилили в основном сосну, ель, лиственницу, кедр. Запах и цвет опилок у них был разным. Запах свежих опилок и только что распиленных досок я и сейчас люблю Цвет опилок был от нежно-розового - пихты, белого - ели и почти коричневого - лиственницы. Опилки лиственницы были тяжёлыми и я их старался не брать. Самыми лёгкими и пушистыми были сосновые опилки. Я их набирал целый мешок, почти по высоте моего роста, завязывал мешок верёвочкой, клал его на санки, ложился сверху сам и... поехали! Санки неслись вниз, набирая скорость, я балдел от скорости, ветер свистел, я что-то радостно кричал. Вдруг я начинал проваливаться вниз, мне становилось твёрдо, я начинал тормозить, разворачивая санки поперёк дороги, и о Боже! За мной по снежной дороге тянулся желтоватый или белый, но темнее снега след, высыпавшихся из развязавшегося мешка опилок.
   И всё нужно было начинать сначала. Я некоторое время стоял в растерянности, потом медленно поднимался в гору. Неплохо было, когда мешок развязывался в начале спуска, а если внизу? Было очень обидно, но опять приходилось подниматься. Я очень старательно завязывал мешок, но был слабым, и у меня это плохо получалось. Какие я только не применял ухищрения, но каждый раз происходило одно и тоже. И хорошо, если мне удавалось привезти хотя бы полмешка опилок.
   В школе у меня дела шли ни шатко ни валко.
  В один из дней Мария Ивановна объявила, что завтра нужно принести по два рубля, и мы все пойдём в кино смотреть кинофильм "Клятва".
   В Советском Союзе существовала практика, когда на документальные, или художественные фильмы с политической окраской заставляли нас ходить, как тогда говорили, в добровольно-принудительном порядке.
   Когда я учился в строительном техникуме, нас обязали идти на документальный фильм "Мы за мир". Были уже послесталинские времена, не такие уже были строгости, и мой техникумовский друг Сергей Хулга выдал лозунг: "Мы за мир, но денег нету!"
  Все посмеялись, но идти всё равно пришлось.
   А тогда, в третьем классе, я или забыл, или не слышал учительницу по причине своей вертлявости, но денег дома у отца не попросил, и, когда все собрались идти в кино, я у кого-то одолжил два рубля.
  Фильм был о том, как наш любимый вождь Сталин клялся на похоронах родного нам всем дедушки Ленина, и всё, что было связанно с этими похоронами, и какая была всенародная скорбь. Сталин взобрался на трибуну и говорил красиво красивые слова от имени всего народа и от имени нашей родной Коммунистической партии большевиков клялся: "Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы...".
   Фильм мне понравился, я пришёл домой в приподнятом настроении. Отец почему-то был дома. Я с радостью сообщил, что я только что приобщился к Ленину и Сталину, и что мне надо отдать одолженные мной два рубля. И отец озверел. Он меня обозвал коммерсантом, словом, которое я услышал впервые, снял брючной ремень и стал меня избивать, зажав мою голову между своих ног. Я страшно кричал, а он хлестал меня ремнём долго, приговаривая: "Будешь знать, как одалживать, коммерсант". У меня уже не было сил кричать, Валя тоже, видя эту расправу, стояла и плакала, и остановила его пороть меня дальше Мария, а может он просто устал. Затем он меня взял за ворот рубахи, положил на сундук, на котором я спал и швырнул два рубля, которые Валя подобрала и положила рядом со мной. Потом Валя и Мария подняли мне рубаху и трусы и чем-то смазывали мне мои вздувшиеся рубцы.
   Я давно простил своему отцу то как, он меня бил, но я не мог понять и уже никогда не пойму, где у него бралась такая злость на ребёнка, и если можно понять, откуда она бралась, то как можно понять, почему она не проходила после первых ударов.?
   Два рубля, два рубля... Хорошо я запомнил кинофильм "Клятва"
   Наташа, моя сестра по отцу, писала мне, что отец избивал младшего своего сына Гришу, а пасынка своего (сына жены) Анатолия избивал так, что соседи ходили на отца жаловаться в заводскую партийную организацию. А чего он добился этими побоями? Анатолий (по моим сведениям) стал пить, был судим.
  Я недавно получил от Наташи письмо. В нём она пишет, что Анатолий, которому сейчас 66 лет, живёт неблагополучно. Живёт в деревне, с женой то расходятся то сходятся, оба пьют, а недавно она ему пробила голову металлическими когтями, при помощи которых электрики влезают на столбы.
  Осенью, когда убрали урожай, у нас было много картошки. В подпол, который был у нас в комнате, она не вмещалась и из неё решили делать крахмал. Для этого картошку надо было перемолоть, залить водой, и крахмал выпадет в осадок. Жмыхи пойдут поросёнку и корове. Принесли в дом ручную машинку, похожую на мясорубку, но раза в три больше. Крутили её целый вечер, меняясь местами, один крутит, другой накладывает картофель, третий перекладывает жмых и т.д.
   На меня эта работа произвела такое впечатление, что ночью мне приснился сон, что в эту машинку падает не картошка, а десятки и сотни человечков, и все они моя мама. Я в ужасе вскочил и стал звать на помощь. Ко мне подбежал отец и стал спрашивать, что со мной. А я кричал, что тысячи мам перекрутила машинка и продолжал звать на помощь.
   Меня с трудом успокоили, и я опять уснул. Этот сон у меня не повторялся, как многие другие, но запомнился с большой чёткостью. Я иногда пытаюсь прогнать от себя эти воспоминания.
  К этому времени у меня появилась новая страсть. Я пристрастился к чтению, да так, что это стало моим основным занятием. Читал я и читаю сейчас не быстро, примерно 30-40 страниц в час, в зависимости от формата книги, но запоминал прочитанное так, что и через пятьдесят восемь лет могу пересказать основное содержание, и память хранит некоторые фамилии и имена героев книги. Читал вечерами, при свете керосиновой лампы всё, что попадётся под руку. Я тогда прочитал всего Пушкина в громадной книге дореволюционного издания и многие стихи знал наизусть. Прочитал два фантастических романа писателя фантаста Казанцева: "Пылающий остров" и "Истребитель 2 Z" . Помню, что когда уже все спали, читал "Страшную месть" Гоголя. Мне было безумно страшно и интересно одновременно. Я поджимал ноги и почти не дышал.
  Тогда же я выучил наизусть поэмы "Владимир Ильич Ленин" Маяковского, три поэмы Некрасова. Но самое интересное, что я прочитал очень много рассказов Зощенко. Моя память всегда мне помогала, а знанием наизусть я пускал пыль в глаза: "Смотрите какой я умный", хотя в общем я прочитал не столько книг, чтобы этим хвастаться.
  Когда, в том же 1947 году, Жданов выступил с критикой Зощенко и Ахматовой, я в четвёртом классе Кировоградской двадцать второй школы "потрясал знаниями" учительницу и соучеников, рассказывая содержание рассказов Зощенко и говорил о их безыдейности. Меня так за это хвалили, а я сейчас смотрю на себя тогдашнего сегодняшними глазами и вижу маленького негодяя, приспособленца. Нас всех такими делала наша власть. И слава Богу не все такими выросли.
   31 декабря отец и Мария встречали новый 1947 год в деревне, откуда Мария родом. Они вернулись под утро возбуждённые и перепуганные. Их было несколько человек, и шли они через лес. И на всём пути от села их преследовала стая волков. А случаев, когда волки загрызали людей было много.
   В школе у меня произошёл инцидент, который поставил одну из точек в моей жизни, точку, после которой надо писать всё сначала, точку после которой ты сам не можешь считаться порядочным, безгрешным человеком. Я много лет хочу оправдаться перед собой, перед той девочкой, которая мне нравилась, перед Богом, в которого я не верю, и не нахожу себе оправдания. Оправдания и прощения тому, что я сделал быть не может.
   Так и живу, накапливая грехи, каюсь, но сам себя не прощаю. А эти грехи висят на мне. Наверное, лучше и легче быть верующим. В христианской религии нагрешил, покаялся, и тебе священник грехи отпустил. А в иудейской, кажется грехи не отпускают. Ты должен их отмаливать денно и нощно всю жизнь и не накапливать их.
   "Но, кто безгрешен, пусть первый бросит в меня камень".
  В тот день я пришёл в школу, как всегда, без чернильницы. На первом уроке чернила были не нужны, мы проходили чтение, на втором надо было писать. Я стал оборачиваться к Калининой и макать перо своей ручки в её чернильницу. Не знаю почему, но она решила мне больше чернил не давать, и накрыла чернильницу своей ладошкой. Я её предупредил, чтобы она убрала руку, а не то я воткну в её руку перо.
   Она не могла поверить, что нормальный человек может такое сделать и руку не убирала. Но ведь я не был нормальным человеком. Я был ребёнком войны, видевший кровь, смерть, насилие. Да и находясь под постоянным насилием со стороны отца, я зачерствел и мне нужно было показать где-то своё превосходство. Я не оправдываюсь, и не хочу свалить свою вину на кого-то или на обстоятельства.
   И я с силой воткнул перо в тыльную сторону её ладони.
  Девочка истошно закричала, я попытался выдернуть перо, дёрнул ручку, но перо так глубоко зашло, что оно вышло из держателя ручки и осталось в руке у девочки. Все были потрясены. Такого в городе, находившимся за три тысячи километров от Москвы и от прогремевшей войны, не знали. Я сам был в шоке. Меня затащили в учительскую, в школе остановились занятия, все учителя этой небольшой школы сбежались посмотреть на маленькое чудовище, способное такое сделать. Я и сам не понимал, как я это сделал.
   Меня выгнали из школы.
  Написал я это признание, и понимаю, что все, кто прочитают, сразу изменят своё мнение обо мне, а мне этого и не хотелось бы. Но что было, то было. Много было у меня в жизни проступков, за которые мне стыдно, и этот - один их самых отвратительных. И я не могу его себе простить, как и многие другие. Прости меня Боже, если ты есть.
   Я пришёл домой, бросил книги и ушёл на улицу. Я бродил до ночи, пришёл в дом, даже кушать мне не хотелось. Отца дома не было, но Валя и мачеха уже знали о случившемся.
  Мне было плохо, была слабость, тошнило. Лёг спать и проснулся от ударов ремнём. Но я на удары реагировал слабо, почти не кричал. Отец прекратил избиение, и я не то уснул, не то впал в забытье.
   Утром меня разбудили, и увидели, что у меня жар. Вызвали врача, который определил по сыпи на моей груди, что у меня скарлатина. Это было в начале февраля 1947 года.
  Отёц повёз меня в больницу, которая находилась в другой части горняцкого города.
   Отвёз, громко сказано. Мы шли по заснеженным улицам. Снегу было так много, что мы двигались в снежных ущельях в рост человека, а жилые дома были наполовину закрыты снегом. (Я, например, катался с крыши крыльца в сугроб возле дома).
   Мы пришли на "автобусную остановку", от которой должны были ехать в Судженку, где находилась больница. Людей на остановке было много и, когда подошёл "автобус" все кинулись к нему.
   Автобусом назывался грузовой автомобиль, крытый брезентом, с сидениями в кузове и лесенкой на заднем борту. Вместо задних колёс у этого автомобиля были гусеницы, как у трактора или танка.
  Мы с большим трудом залезли в кузов. Было ужасно тесно и не видно ничего. Мотор натуженно ревел, машина наклонялась в разные стороны и, наконец, остановилась. Ещё некоторое время мы шли , и показалась больница. Это были длинные одноэтажные здания, разбросанные по территории, освобождённой от леса.
   Меня искупали, переодели в белую рубашку и кальсоны, поместили в палату на четыре койки. В палате было тепло и уютно. На большом окне висели тюлевые занавески с простеньким орнаментом, который служил мне потом для своеобразной игры моей фантазии. Я в уме складывал и переставлял квадратики орнамента так, что получались интересные фигуры.
  В корпусе был тёплыё туалет со смывным унитазом, который я видел впервые.
   Температура у меня бала невысокой и продержалась всего три дня. Остальное время я был просто беззаботным мальчишкой. Кормили сносно. Валя ежедневно приносила мне еду. Это была жареная картошка и туда вбито было одно яйцо.
   Я безмерно благодарен моей сестре, той маленькой четырнадцатилетней девочке, ежедневно в течении сорока пяти дней (тогда такой был срок карантина) по жестокому морозу приносящей мне еду. Она подходила к окну, показывала, что принесла в баночке еду и передавала мне её, забирая назад вчерашнюю баночку. Я помню так же свой отвратительный поступок, что когда она один раз принесла мне картошку без вбитого в неё яйца, я отказался принять у неё еду, и она много километров прошла пешком фактически даром. Я уже так часто пишу о своих грехах, что создаётся впечатление о моём невыносимом характере. Думаю, что это не совсем правильный вывод, просто я ношу в себе свои грехи, как и многие люди и дойду с ними до конца, а там кто его знает, что будет дальше.
   Но не все больные, а это, в основном, были дети, переносили болезнь, как и я. В одного мальчика так много влили лекарств, что он наполнился подкожной жидкостью, и зав отделением, симпатичная молодая женщина, усадила его в коридоре, воткнула ему под кожу большую иглу от шприца, подставила металлический тазик, и жидкость из этого мальчика вытекала из иглы, как вода из водопровода. Мы всё это наблюдали, окружив врача и больного.
  В палату ко мне положили легко больного семнадцатилетнего парня. Это был высокий красивый парень, звали его Пётр. Он был немного приблатнённым. Это значит, что был хамоват, нагл и нахален. Такая городская шпана. Чуть позже к нам подселили деревенского парня, лет двадцати. И хотя этот парень был больше и старше Петра, тот над ним издевался, называя "деревней" и требуя всяких унижений вроде многократных приседаний.
   Но, к счастью для вновь прибывшего, Пётр решил бежать из больницы. Ко мне он относился хорошо и взял меня помогать ему в побеге. Моя роль заключалась в стоянии на шухере, когда он будет бежать. Ему его друзья предварительно передали одежду. Ночью он зашёл в туалет, переоделся, а верхнюю одежду выбросил через форточку и полез в неё сам. Полез он головой вперёд и свалился в сугроб, как прыгуны в воду. Он пригрозил мне через окно кулаком, что я не выполняю своих прямых обязанностей, а подсматриваю за ним. Потом он одел верхнюю одежду, шапку и растаял в темноте ночи.
   Через несколько месяцев я увидел в городе четырёх парней, убегающих от пожилого милиционера. Они легко убегали от него, гремя ботинками по дощатому тротуару. Милиционер явно отставал, а они над ним куражились, показывая кукиши. Среди парней я увидел Петра. Я инстинктивно крикнул: "Петя!".
  Он обернулся, посмотрел на меня, засмеялся и побежал дальше. Но милиционер уловил то, что я кого-то знаю, остановился, присел ко мне на корточки и стал спрашивать кого я знаю из этих ребят? Я хотел ответить правду, но увидел, что те тоже остановились и смотрят в нашу сторону и ответил, что не знаю.
  - Мальчик, скажи мне правду, они только что ограбили кассира и я должен их поймать.
  Он упрашивал меня сказать, но я был непреклонен. Я подумал, а почему он не стрелял, но посмотрел в его пистолетную кобуру и увидел, что она была пуста. В общем, убежал Петя, а я невольно, оказался его если не сообщником, то не доносчиком, что почти одно и то же.
   В больнице мне исполнилось десять лет и я получил от мамы поздравительную телеграмму, чем очень гордился и всем её показывал.
   Скарлатина- болезнь, при которой у выздоравливающего должна облазить кожа, как после солнечного ожога. В больнице постоянно кто-то обдирал себе кожу сам, или просил ободрать её на спине другого. Но у меня к положенному сроку кожа не облазила, что озаботило врача, она качала головой, делая непонимающую мину, лицом. Даже собрала несколько врачей. Они переговаривались между собой, в конце сказали ей: "Выписывай".
   Лет через двадцать заболел скарлатиной мой сын Серёжа. В больницу его не забирали, а карантин уже был всего двадцать один день. Что интересно, болезнь у него протекала точно, как у меня: три дня высокая температура, а потом нормальное состояние здорового человека. Кожа у него тоже не облазила.. Наверное, врачам надо из нашего генетического материала вырастить скарлатиноустойчивую популяцию. Но это я сейчас такой умный, когда о скарлатине и не слышно.
   После выписки из больницы дома никто ни одним словом не напоминал о том моём, не знаю даже как правильно его называть, ужасном поступке.
   Я опять пошёл в школу, и там мне никто ничего не говорил, только я уже не был положительным героем в глазах моих соучеников. Меня почти все сторонились, в конфликт со мной не вступали, боясь, наверное, моей непредсказуемости и это меня угнетало. И только один Папаша относился ко мне по прежнему, что меня очень радовало. Никогда позже, даже если были конфликты и драки, я ничего не брал в руки вроде ножа кастета или другого оружия. Я даже стал лучше учиться, и Мария Ивановна хвалила меня отцу, и он был доволен. Отец мой был честолюбив, любил похвалу в свой адрес, и надо признаться, что этим я в него. Третий класс я закончил с хорошими оценками, несмотря на полуторамесячный пропуск занятий.
   Дома у нас тоже были изменения. Глухонемой Петя закончил учёбу и ушёл сапожничать к себе в деревню. В доме была какая то напряжённая обстановка, и из разговоров я понял, что случились неприятности с Марией. В том ресторане, где она работала официанткой, была финансовая ревизия и у неё обнаружили недостачу денег в сумме две тысячи рублей. И хотя эти деньги на следующий день были внесены в кассу, состоялся суд и ей присудили два года тюрьмы.
  Дочь Марии Свету забрали родственники, сестра Марии Анна, которая страшно не любила отца, через несколько дней тоже ушла к родственникам. Она ещё раньше сдружилась с Валей и показывала ей фотографию своего жениха, с которым она была на войне и ждала его демобилизации.
   У нас началась другая жизнь. Отец ходил всё время мрачным, а всё домашнее хозяйство легло на тоненькие Валины плечи. А это приготовление пищи на плите, стирка, уборка в доме и мытьё полов. А главное, уход за коровой и её дойка. Поросёнок к тому времени издох, что освободило меня от доставки опилок.
   А тут случилась ещё одна беда. Валя, разжигая плиту, вместе с бумагами для розжига сожгла хлебные карточки. Это по тем временам была катастрофа. Без них мы оставались без хлеба. Случилось это так. Валя сидела на сундуке, на котором я ночью спал, и бездумно резала ножницами на столе какие-то бумажки. Потом она сгребла эти бумажки и швырнула их в горящую плиту. Она была сильно раскалена горящим углем, но бумажки не сразу загорелись, а какое-то мгновение сворачивались, и Валя с ужасом увидела, что это хлебные карточки. Он хотела их выхватить из огня, но было уже поздно, карточки вспыхнули и в мгновение ока сгорели. Валя страшно закричала и стала биться в истерике. Плакал и я, но больше оттого, что плачет Валя. Я не понимал ещё всей серьёзности создавшейся ситуации, она долго истошно кричала, что к нам пришли соседи и стали её успокаивать. С этим горем мы легли спать. Отец в тот день был в командировке. Утром мы пошли в школу. После перерыва я обнаружил у себя под партой кусочки хлеба и сала, завёрнутых в бумажку. Это мои одноклассники, узнав о нашем горе, положили мне под парту часть своего школьного завтрака, взятого с собой из дома. Интересно, положила ли мне свой кусочек Калинина, которой я поранил руку. (Через много лет в ремстройтрест пришла работать моя ровесница Люда Калинина. Она была очень симпатичная женщина с красивым русским лицом и сразу мне напомнила ту девочку. Я незаметно осмотрел её руки. Шрама или следа от пера на них не было. Я облегчённо вздохнул, но мне всё равно не давала покоя неизвестность. Я её осторожно спросил, а не жила ли она в детстве в Анжерке. Она ответила отрицательно. Я понял, что это не она, но покой мне так и не пришёл. Встречаясь с Людой ежедневно, я ежедневно видел в ней ту девочку и назвал её мысленно тоже Людой. Так и живу).
   Я знал, что Валя голодная и понёс ей на следующей перемене кусочки хлеба, но увидел, что и она мне несёт хлеб. Комментировать эту ситуацию я не буду, просто, думаю, всё это организовали учителя, а дети тогда умели сострадать.
   Тем удивительнее сейчас читать и смотреть по телевидению из России, как внуки убивают за десять рублей свою бабушку, как дети убивают на улице беспомощных стариков, как в России происходят ежедневно десятки и сотни убийств из корыстных побуждений.
   Отец по приезду куда-то ходил, просил помочь, и нам всё таки дали карточки, хотя хлеб можно было на них получать, но в меньшем количестве.
   Отец стал чаще уезжать в командировки на несколько дней, Валя доила корову, она давала немного молока, и Валя его продавала туберкулёзной старухе, соседке.
   Весной, когда появилась трава, мы стали отправлять Юльку в стадо. Утром два пастуха, хлопая бичами (длинными кнутами), оповещали нас о проходе стада. Бичи хлопали так сильно, что можно было подумать, что это пистолетные выстрелы. Мы выводили корову
  коровы за транссибирской магистралью. Мы ходили туда в обед, и Валя доила Юльку. Наша славная Юлька поправилась на весенней травке и стала больше давать молока, которое и нам иногда перепадало. Вечером я ходил за коровой сам, забирал её из стада и гнал домой, иногда вместе со стадом.
   Однажды, когда наше стадо проходило мимо нашего дома, чья-то корова каким-то образом упала в колодец, находящийся напротив, и из которого мы брали воду. Упала она не головой вниз, а ногами, поэтому не захлебнулась в воде. Колодец был не глубокий, так как наша улица находилась в низине, и её рогатая голова оказалась вровень с землёй. Смотреть на это и помогать вытаскивать корову сбежалась вся улица. Несчастной бурёнке привязали верёвки к рогам, ногам и куда только можно и стали вытаскивать. Автомобильных кранов тогда не было и тащили её руками. Самое забавное для нас, детей, было то, что пастушья собака, овчарка, тоже зубами брала конец верёвки и тянула. Примерно через час корову к всеобщей радости вытащили из колодца.
   Наступил праздник Первое Мая. Отец собрался на демонстрацию и дал мне десять рублей. Таких денег я никогда не имел. Я на них купил немного конфет. Сладостями мы пользовались очень редко, но когда постоянно хочешь кушать, то лучше кусочка хлеба ничего не может быть, если это не полноценный обед. Пишу об этих "мелочах" затем, чтобы теперешним и будущим детям было понятно наше голодное детство. Надеюсь, что им не придётся испытывать ничего подобного.
   Однажды мы с Валей шли по городу и переходя перекрёсток увидели на дороге, рядом с тротуаром, шоколадную конфету "Весна". Для нас это была значительная добыча, приносящая радость, но не сытость. Мы принесли её домой, сначала долго рассматривали и только потом развернули обёртку. В советском Союзе всё абсолютно было стандартизировано, и если конфета "Весна" выпускалась в Новосибирске, она по своему составу, виду, размеру и упаковке должна была быть абсолютно такой же, как выпускалась в Москве, Одессе или Мурманске.
   Этикетка на той конфете была из лощёной прозрачной , чуть желтоватой бумаги с, напечатанными на ней, синими цветочками с четырьмя лепестками каждый. Шоколадной она называлась номинально, так как была сахарной, а шоколадом была покрыта сверху тонким слоем.
   Отец, ещё когда с нами была Мария, оформил участок под строительство дома и называл его усадьбой. Ранней весной он завёз и разбросал там навоз, освободив от него двор, и когда размёрзлась земля, брал меня с собой, и мы копали огород. Усадьба была на улице Ключевской, где позже отец построил дом, из которого его и хоронили. Отец отчерчивал лопатой на земле мне мою делянку, в два раза меньше своей, и мы начинали копать. Ростом я был вровень с лопатой, глубоко воткнуть лопату в землю я не мог, а отец требовал качественного исполнения работы. Я тужился, как мог. На руках у меня появились волдыри, которые лопались и страшно болели, но отец не освобождал меня от работы.
   Вспоминая свою жизнь с отцом, и ту тяжёлую работу и отчаянную борьбу с голодом, холодом и другими лишениями, мне
  109
  жалко меня малого пацанчика. Но после такого тяжёлого детства, мне не страшны были никакие трудности. Я всё умею делать, ну если что и не умею, то могу выучиться. Изучил же я компьютер на старости лет. Не боялся я ни жары и не холода, как в той песне, потому что закалялся, как сталь.
   У нас уже заканчивалась или закончилась картошка, когда отец уехал в командировку.
  Не помню, оставил ли он нам деньги на хлеб. Но оказалось, Что мы с Валей стали голодать. На мне можно было изучать анатомию человека. У меня была такая шутка. Я становился на солнце так, что бы моя тень падала на ровную поверхность. Я поднимал руки и можно было считать рёбра на моей тени, что я и делал. Но шутки в сторону. Кушать у нас совсем не было чего. Я залез в подпол и обнаружил там две мягких картошки, которые там были, Валя их сварила с лебедой и крапивой, которые росли у нас за наружным туалетом, и сварила супик, который мы съели. Крапива и лебеда постоянно шли в наш рацион. Я сказал Вале, что давай кушать сметану и пить молоко, которое у нас есть. Но Валя сказала, что отец сказал, что бы мы собирали молоко и сметану и будем их продавать.
   Причём Валя так категорически сказала, что я понял: даже если мы будем умирать от голода, что было уже реальностью, она сама не притронется к молочным продуктам ни мне не позволит. Но голод заставлял нас искать выход. О том, чтобы просить милостыню или воровать у нас даже в мыслях не было.
   Если на Украине тогда был голод искусственно вызван, вернее, были трудности из-за неурожая, но правительство не хотело брать кредиты на закупку продовольствия, то в Сибири голода не было. Было трудно, но люди не голодали, а в сёлах вообще было не голодно.
   Я, забирая корову из стада, увидел на транссибирской железной дороге на шпалах между рельсами зернышко пшеницы. Я его поднял и пошёл дальше. И, о счастье!, мне стали попадаться то фасоль, то горошина, то зерно кукурузы. В тот день я не мог долго собирать, надо было забирать корову, но я собрал пару десятков различных зёрнышек, плюс лебеда и кукуруза, и мы с Валей дожили до утра. Назавтра я пошёл раньше. Я ходил по рельсам, держась левой стороны, чтобы можно было видеть приближающийся поезд. По параллельным путям поезда проскакивали мимо меня, предварительно свистнув. В тот день я собрал на полноценный суп. Иногда меня прогоняли с рельс путевые обходчики, но как только они скрывались с глаз, я опять шёл на рельсы. Каждый день мне приходилось идти дальше, потому что не каждый день проходили поезда с падающими в дырки продуктами. Но я всё больше тощал. По ночам я просыпался от нестерпимого желания кушать, а когда засыпал мне снилось что я ем. Ем, ем, ем и не могу насытится. Голод был уже нестерпим, и казалось, что в один не прекрасный день я не поднимусь утром, но именно голод и поднимал меня.
   Я не знаю, как я не подхватил тогда какую-то болячку. Ведь из пассажирских вагонов все нечистоты сливались прямо на шпалы и рельсы, где я собирал зёрна..
   В этой связи я никак не мог, не могу, и, наверное, никогда не смогу понять, как мог отец, который и сам в детстве голодал, оставить нас с сестрой на две недели, не подумав отом, что мы будем есть. А ведь я видел, как он питался в командировке. Пусть не каждый день его подкармливали вдовы, но он был сыт и доволен собой. Это единственный вопрос, который я хотел бы задать отцу, без злобы, просто чтобы понять. Но он, наверное, об этом быстро забыл, а сегодня спросить уже не у кого.
   У нас на улице стали работать пленные японцы ( я чуть позже напишу, что они делали) и я увидел, что они выдёргивают лопухи,. растущие в обилии вдоль дороги, очищают корни и едят их. Я обрадовался, взял нож, повторил увиденную процедуру, стал есть очищенный корень. Он оказался сладковатым и похожим на сердцевину капустного качана. Я съел несколько корней, а вечером у меня начала кружиться голова и появилась сильная рвота. Корни оказались ядовитыми для меня, а японцы мне об этом не доложили.
   К концу недели у нас с Валей был вид узников Освенцима, и когда отец приехал из командировки, он ужаснулся, увидев наш измождённый вид.
   Он выгрузил из машины два ведра картошки, заглянул в подпол и увидел там много крынок с молоком. В некоторых из них молоко прокисло, а сметана покрылась плесенью.
  Отец спросил Валю, почему мы не ели молоко, и она ему ответила, что он не велел. А он что-то невразумительное пробормотал, стал торопливо разжигать печь и приговаривал:
  - Я сейчас вас накормлю, сейчас вас накормлю.
  Отец почистил картошку и поставил её варить в чугунке. Через несколько минут в комнате запахло съестным и у меня от этого запаха закружилась голова. Когда картошка сварилась, отец отцедил её от воды, положил в картошку несколько ложек сметаны и помешал её. Я всё время не отводил глаз от этого процесса уже захлёбывался своей слюной.
   Боясь, что я могу обжечься горячей картошкой, отец выставил чугунок на пол в сени, открыв двери во двор и закрыв на кухню, где мы сидели. Я уже умирал от нетерпения и такого томительного ожидания. Я закрыл глаза и видел перед собой тарелку с наполненной картошкой, а в ней белеет сметана.. Я пару раз простонал:
  - Папа, ну давай уже.
  Отец открыл дверь в сени, и мы к своему ужасу увидели в коридоре большую белую беспородную собаку, жравшую из чугуна МОЮ картошку!
   Отец изо всей силы стал бить собаку ногами в живот, грудь, но она как будто не слышала ударов, продолжала доедать уже не мою картошку. Несчастное животное даже облизало чугунок и только потом, развернувшись под ударами, но не проронив ни звука, убежало. Отец схватил чугунок, стал его мыть и говорить, что он сейчас опять сварит, но я должен подождать немного. Но мне уже ничего не хотелось, ни кушать, и, наверное, жить. Я потерял всякое мироощущение и дальше действовал как автомат. Как безжизненный автомат ждал, кушал, и поевши, прилёг на свой сундук и проспал до утра, впервые за много дней, не проснувшись от голода.
   Как я уже говорил, на нашей улице, осящей имя Александра Сергеевича Пушкина, работали пленные .японцы. В том, 1947 году, в январе исполнилось 110 лет со дня смерти поэта, а через два года, 6 июня 1949 года, будет юбилей, 150 лет со дня его рождения. Сталин дал команду, чтобы во всех городах громадного Советского Союза, везде, где есть улицы, носящие имя поэта, их привели в порядок, в первую очередь, заасфальтировали. И работа по всей стране закипела.
  Японцы делали подготовительные работы.
   Мальчишки, и я в их числе, пытались дразнить японцев. Мы кричали им "банзай", не зная ни одного другого слова по-японски, кривлялись показывали японцам языки. Очень нам нравилось выкрикивать "японские фамилии": "Хо Цу Писи, Хо Цу Каки", - И сами смеялись над этим. Японцы на нас не обращали никакого внимания , и нас прогоняли солдаты, их охраняющие. В, общем мы себя сами развлекали, а японцам до нас не было дела. Среди японцев был один мужчина европейского вида. Одет он был в другую, отличную от японцев форму. У нас разное говорили о нём. Одни говорили, что это немец, другие говорили, что это американец, попавший в плен к японцам и воевавший затем на их стороне. Правды мне сейчас никто уже не скажет.
   В первую очередь японцы кирками разрушали дорожное покрытие и
  
  чурки,
  
   из которых это покрытие состояло, сбрасывали на кучу.
  Те чурки представляли собой коротенькие, сантиметров тридцать по высоте и до двадцати сантиметров в диаметре обрезки брёвен, нижняя и более широкая часть которых, шла на распиловку для брусьев и досок. Это, конечно было расточительным по отношению к природе, но война диктовала свои законы, и ничего, кроме победы, тогда стране не было дорого.
   "И ничего мы для победы не жалели,
   Мы даже сердце, как НЗ не берегли".
  
  Люди, увидев, дармовые, годные для дров чурки, начали тащить их к себе во дворы. Преуспел в этом и я. Отец, придя с работы, увидев кучу чурок, похвалил меня (он и многие другие не понимали, чем для него и всех нас могла закончиться эта операция по разворовыванию социалистической собственности), что было вообще редкостью. То ли я не заслуживал похвал, то ли отец на них был не слишком щедр, а может и то и другое, только на следующий день я натаскал их полон двор, и хорошо, что двор был уже свободен от сена, которое частично съела Юлька, а частично разворовали и навоза, который отец вывез на огород и удобрил картошку, которую мы с ним посадили.
   Отец опять похвалил меня и сказал, чтобы я рубил эти чурки на дрова.
  И я принялся их рубить. Для меня десятилетнего это была тяжёлая и не простая работа. Во первых, надо было иметь силы на достаточно крепкий удар топором, а во вторых, надо было попасть точно посредине, так как если топор попадёт чуть сбоку, то придётся разрубывать сердцевину сучка, что вообще очень трудно.. Через нескольких минут работы топор начинал выскальзывать у меня из рук, я плевал на ладони, как заправский дровосек и опять продолжал рубить.
  За несколько дней я разрубил все чурки, и полученные из них поленья перенёс в сарай и складировал. под стенку. Мне нравилась моя работа, и я забегал в сарай, полюбоваться сложенной поленницей дров.
   Позже, будучи в Финляндии, и сейчас бывая в Баварии, я вижу на крестьянских подворьях сложенные поленицы дров и вспоминаю своё трудное детство.
  На следующей неделе, в воскресенье, по дворам стали ходить два гражданских человека в сопровождении милиционера, осматривать сараи и сложенные там дрова. Зашли они и к нам. Они зашли во двор и попросили меня позвать отца. Отец отдыхал и был недоволен, что я его отвлёк от отдыха. Он вышел во двор и ему представились участковый милиционер, работник прокуратуры и работник организации, строившей дорогу. Они попросили отца открыть им сарай и показать его. Сарай был открыт, представитель дорожной организации замерил поленницу и сказал:
  - Полтора кубометра, -и записал данные в блокнот, заполнил какую-то бумагу и дал расписаться в ней отца.
  - М-м-да, Василий Терентьевич, это количество как раз на десять лет тянет.
  Отец побелел, но нашёлся что сказать:
  - Я впервые эту поленницу вижу. Это ты натаскал, -строго обратился он ко мне.
  - Я-а-а, пролепетал виновник, но игру отца принял, зная, что ещё не подсуден.
  - Это ты пробил девочке руку в школе? -спросил мня прокурорский работник. Я молчал.
  - Осужденная Бирюкова Ваша жена? -спросил он отца.
  - Да.
  - Хороша семейка.
  Наступила пауза.
  - Вы уж извините мальчишку, он пережил оккупацию, его чуть немцы не расстреляли, и он ещё не знает наших законов, - бормотал, заискивающе глядя на прокурорского работника, отец.
  Я отца ещё таким не видел. Обычно самодовольный, даже спесивый, сейчас он был жалок. Тогда я не понимал, а сейчас представляю весь ход его мыслей и тот перепуг, что с ним случился. Ведь в те времена, за две украденные головки капусты мать моего армейского товарища Гены Федосимова получила десять лет тюрьмы, а Гену и его младшего брата отдали в детдом, так как отца у них не было -погиб на войне. Понимаю сейчас и работника прокуратуры, который просто забавлялся, пугая отца. Если судить за ту кражу, то надо было судить всю улицу, а это уже было сделать трудно, хотя и возможно.
  - Ладно, Василий Терентьевич. Уголовного дела возбуждать не будем. Оплатите завтра в кассу, сколько там?, -спросил он работника дорожной организации
  - Сто тридцать два рубля, - сообщил тот.
  - Спасибо, вам, спасибо, -вымученно улыбаясь благодарил отец.
  Он довёл их до калитки, прощался нагибая голову. Когда они ушли, он грязно выругался, что с ним почти никогда не случалось, сел на скамейку у крыльца, подпёр голову ладонями и так долго сидел, глядя в землю у своих ног. Жизнь не клеилась, каким концом к ней не повернись. Детдом, голод, война, ранение, эти дети, осуждение Марии, а теперь эти чурки, будь они прокляты. Куда не кинь, всюду клин.
   Картофель, который мы посадили на усадьбе, быстро рос и вместе с ним росли сорняки. Мы с Валей брали тяпки и шли на усадьбу их полоть. Работали мы до обеда, и когда вернулись домой, увидели, что в доме сидит мама. Нашей радости не было конца.
  После бурной встречи и раздачи подарков, мы начали обсуждать, как жить дальше. Когда ещё нас не было, отец предложил маме остаться и жить с ним, но при условии, что он всё равно будет гулять. Маму этот вариант не устраивал, и она решила ехать назад. Нам предоставили свободный выбор: кто хочет остаться с отцом, может остаться. Я ни секунды не сомневался в своём выборе, Валя тоже, хотя отец и предложил ей остаться. Для него, на мой теперешний взгляд, это был неплохой вариант. Можно было не обзаводясь семьёй, которая ему в печёнках сидела, несколько лет хорошо проводить время, и была бы бесплатная домработница. Но мы в своём решении были непоколебимы.
   Родители мирно беседовали между собой. Мать срамила отца за то, что он подал заявление на получение от неё алиментов. Она говорила:
  - И тебе не стыдно было подавать на алименты? Ты же знал, что я за ними приеду. А всю войну я растила детей без твоей помощи. А те два года, что ты не ехал, ты хоть копейку прислал?
  Отец отшучивался, и говорил, что страшно от нас устал. Мы получили в школе документ -табель об окончании третьего и пятого классов и через пару дней уехали
  
  домой, в Кировоград, на Украину.
  
  Мы сели на проходящий поезд, который довёз нас до Новосибирска, в котором мы застряли. Билетов не было, в вокзал даже невозможно было зайти, вся территория возле вокзала была забита людьми. Мы разместились на площади, с левой стороны от красивого вокзала. Нам повезло, что была сухая погода. Мама познакомилась с женщиной (назовём её Попутчица) с Украины, мы объединились, потому что вокруг шныряло жульё и надо было смотреть в оба глаза за вещами, нужно было стоять в очереди за билетами, нужно было... , да мало ли что нужно живым людям..
   Запомнилось несколько эпизодов.
  Недалеко от нас расположилась группка карточных шулеров и устроила спектакль. Один из них метал три карты, и надо было отгадать, где легла тобой намеченная карта. Угадаешь- и деньги твои, нет -проиграл. Деньги предварительно клали на кон, т.е. делали залог. Люди собирались смотреть, и все ахали и охали, когда кто-то из "посторонних" выигрывал и огорчались когда проигрывал. Людям со стороны казалось, что выиграть так просто. Они не понимали, что выигрывали только свои, подставные игроки, и вступали в игру с шулерами. Посмотрела за игрой и наша Попутчица. Ей казалось, что она распознала хитрости игроков и вступила в игру. Первый раз они ей дали возможность выиграть незначительную сумму денег, второй раз тоже и чуть побольше. Третий раз она расхрабрилась, ей казалось, что сейчас она выиграет много денег и поставила на кон значительную сумму. Мама её дёргала за руку, понимая что сейчас она проиграет, но та разгорячилась и ..., конечно проиграла. Попутчица растерялась , стала просить ей вернуть деньги, она , мол не всерьёз играла и т.п., но шулеры были неумолимы и, тогда женщина расплакалась, стала угрожать шулерам милицией,, но те в мгновение ока растворились в толпе. Позже мы видели их в другом месте.
   Никогда в жизни я не играл с уличными игроками в никакие игры, заранее зная, что они шулера.
  
   В центре площади, перед зданием Оперного театра с внушительной колоннадой "а ля Большой", стояла прямо на земле четырёх - пятиметровая скульптура Ленина, а по бокам от него на равном расстоянии метров по пятнадцать стояли, ужасно выполненные, скульптуры Рабочего, матроса, человека с ружьём и женщины. Невдалеке от меня подошла женщина с мальчиком лет шести и мальчик спросил:
  - Мама, это Ленин и бандиты?. - Я хихикнул, а женщина смутилась и стала объяснять
  ребёнку, что это революционеры, помощники Ленина. Специально объясняю кого эти скульптуры изображают, потому что лет через несколько, дети уже вряд ли будут знать кто такой Ленин. Писательница Дашкова рассказывала в телевизионной передаче, что на её вопрос кто такой Ленин, мальчик ответил, что вождь краснокожих индейцев и объяснил: "Он же с белыми воевал". А мой внук Дима спросил своего папу: "Папа, когда мы уезжали из Кировограда, там были белые или красные?"
  Памятники Ленина были во всех городах и сёлах страны, на площадях, в парках, носящих ег имя или другое. Так, в Харькове на площади имени Дзержинского стоял памятник Ленину. В Киеве памятник Ленину стоял на Бульваре Шевченко. А скульптурная группа революционных солдата, матроса и женщины стояли на площади Тевелева. За их спиной был городской ломбард. Если надо было назначить свидание на этой площади, харьковчане говорили: "Встретимся там, где трое вышли из ломбарда"
   Я запомнил выражение "Ленин и бандиты", и оно стало у нас нарицательным.
   А пока мы с Валей осматривали Новосибирск. Посетили зверинец. Мне хоть и интересно было впервые видеть экзотических животных и зверей, но и жалко было их потому что лев и другие крупные звери еле вмещались в свои клетки и имели очень печальный вид.
   Сходили мы и в кинотеатр. Смотрели кинофильм "Сыновья" в главной роли с замечательным артистом Жаковым. Через много лет я его встретил в кемпинге "Пролисок" в Киеве, где он стоял посреди кемпинга, с длинными, свисающими до плеч седыми волосами.. Я с ним поздоровался и он галантно раскланялся.
   А тогда в Новосибирске я за него страшно переживал, когда он оторвал доски в полу вагона, и бежал вместе с другим красноармейцем из немецкого плена. Помню фильм, который смотрел 58 лет назад, и не помню что смотрел на прошлой неделе. То ли фильмы бесцветные, то ли память хуже, а быстрее и то и другое.
  Наконец, мама купила билеты до Москвы, и мы вместе с нашей Попутчицей, в переполненном пассажирами вагоне поехали на запад.
   С нами опять в вагоне ехали военные, уже демобилизованные на востоке после войны с Японией. Мама привезла с собой американский шоколад, и я менял его у солдат на суп, который они получали на станциях по талонам.
   Наконец, Москва.. Мы сразу сдали вещи в камеру хранения и поехали на метро в город.
   Для меня всё было в новинку и само метро, и эскалаторы, суета московская. Нашим экскурсоводом была Попутчица. Она неплохо знала Москву и говорила нам куда ехать. На одной из станций метро она не успела сесть в вагон, двери перед ней сомкнулись, но она успела крикнуть нам, чтобы мы вышли на станции "Ботанический сад" и ждали её там. Пока мы её ожидали, я рассматривал станцию. Она была отделана красивыми глазурованными белыми блоками с позолотой и очень мне понравилось. Мне понравилось тогда, и нравилось всегда московское метро, но навсегда запомнились станции Маяковская, с её мозаичными плафонами и Площадь революции с бронзовыми скульптурами. Когда мы дождались Попутчицу, она нас повела наверх. Через какой-то пешеходный переулок мы вышли на открывшуюся перед нами Красную площадь. Я много раз бывал на красной площади и всегда её величественный и торжественный вид волновал меня, как и в первый раз.
   Мы тогда побывали в храме Василия Блаженного и в мавзолее Ленина. Тогда никакой очереди к нему не было. Несколько десятков человек за несколько минут проходили внутрь. Я несколько раз был в мавзолее и как и первый раз меня поражал этот маленький рыжий человечек, которому мы поклонялись, а в общем обыкновенная мумия при жизни перевернувшая историю человечества. Не знаю успею ли я дойти со своим темпом до 1955 года, поэтому напишу, что когда я увидел рядом с Лениным Сталина., то этот рябоватый урод вызвал своим видом у меня отвращение. Не подумайте, что я хочу показать себя провидцем. Нет, я также как и раньше не подвергал сомнению его гениальность, но вид этого маленького, похожего в стеклянном гробу на крысу человечка, меня страшно удивил.
   Удивили меня и заклеенные накрест по диагоналям бумажными полосками оконные стёкла на всех здания возле Красной площади. Так у нас во время войны заклеивали стёкла, чтобы они не выпадали во время бомбёжек. Оказывается, недавно в Москве был парад физкультурников, после которого был салют, а от него дрожали стёкла окон.
   Билетов мама не достала, а какие-то железнодорожники, едущие в нашу сторону, посадили нас в пустой товарный вагон, и мы доехали до станции Помошная, что находится в семидесяти километрах от Кировограда. Как мы от неё добирались, я не помню.
  Когда мы приехали в Кировоград, оказалось , что мы живём в том же доме, но уже в одной комнате с тремя соседями в одном коридоре.
  Две большие комнаты, в которых мы жили, у мамы выдурили соседи, запугивая и обманывая маму. Вообще они были неплохие люди, но наша неустроенная жизнь, толкала и хороших людей на неблаговидные поступки. Как бы там ни было, но нам пришлось жить втроём, а некоторое время когда Валя была замужем и впятером, даже вшестером, если считать поросёнка, которого мы занесли в дом из-за сильных морозов, в комнате площадью 13 м².
   Я прожил в этой комнате до 17 сентября 1058 года. Пока не перешёл жить в семью молодой своей жены Эммы.
   Соседями по коридору были Быкано.вы Фёдор Кириллович, его жена Паша и семья Скляренко: дядя Федя, тётя Галя и дочь Алла, на два года старше меня.
   Фёдор Быканов был инвалид, простой хороший человек, потерявший на войне ногу, имеющий две награды: "Орден Красной звезды" и "Орден Отечественной войны". Он был на войне командиром взвода, но никогда, как и многие воевавшие, не рассказывал , а рассказывал, как он, деревенский мальчишка учился на курсах младших командиров, о своём старшине, о сдаче спортивных нормативов. Он на праздники иногда заходил к нам с женой, и как только чуть захмелеет, запевал свою любимую:
  "Выпьем за тех кто командовал ротами,
  Кто замерзал на снегу,
  Кто в Ленинград пробирался болотами,
  Горло ломая врагу"
  Мы все подпевали . Песня заканчивалась словами:
  
   "Выпьем за Родину,
  Выпьем за Сталина,
  Выпьем
  И снова нальём"
  
  Эта и другие песни военных лет были непременными составляющими всех застолий. Надо сказать, что люди тогда пели и не выпивая.
   Всю жизнь дядя Федя проработал в Облпотребсоюзе бухгалтером-ревизором. Он чаще ходил на протезе, но иногда одевал костыли, когда шёл на комиссию, которая ежегодно устанавливала инвалидность. Если бы он пошёл на комиссию на протезе, ему бы уменьшили группу инвалидности, пенсию и льготы. Вот такой был идиотизм. В этой связи хочу рассказать, что я работал вместе с человеком без руки, которую он потерял под Сталинградом. Он тоже должен был ежегодно проходить комиссию, но однажды он возмутился такому порядку: "Что, у меня рука за год отрастёт?", и не пошёл на комиссию . Его лишили инвалидности, пенсии, льгот. Но он, несмотря на упрёки жены и окружающих не ходил больше никогда на эту комиссию, так и работал до шестидесяти лет (участники войны шли в 55), и только вышел на пенсию, умер.
  Скляренко дядя Федя на фронте не был. Не знаю причины, по которой его не призвали, но и немцам не служил в качестве полицая. Он был голубятник и собачник. У нас во дворе стояла, построенная ним голубятня, и было в ней много голубей. Дядя Федя в свободное время выпускал их и, как у нас говорили, гонял их. На длинном шесте привязывалась тряпка, и под залихватский свист, нею махали в воздухе, заставляя голубей улетать в небо.
  У него были породистые дорогие голуби: дутыши, турманы, почтовые и другие. Интересно летали турманы. Они поднимались высоко-высоко и с той высоты падали вниз, кувыркаясь в воздухе. Дутыши тоже летали, но больше ходили по земле гордо выпятив свой живот, как артист Игорь Ильинский в роли Городничего в пьесе Гоголя "Ревизор".
   Тогда голубей воровали, и их охраняла чёрная немецкая овчарка по имени Рекс.
  Дядя Федя работал на Восьмой мельнице рабочим и строил себе дом в районе улицы ровенской. Когда он построил дом и вобрался в него, ему на мельнице ремнём трансмиссии оторвало руку.
   У дяди Феди была дочь Алла. Она была тихой скромной девочкой и ничем особенным не выделялась Она всегда ходила в обуви, в отличие от всех нас, её сверстников, бегающих босиком с цыпками на ногах и огрубевшими подошвами. Один раз она сняла тапочки, в них попал камешек, и я увидел на подошве нежную розовую кожу. И был страшно удивлён. Алла закончила пединститут и работала учительницей.
   Позже, когда семья Скляренко переехала жить в свой дом, к нам подселилась семья Плохотниченко - двое пожилых людей и их сын, молодой парень Колька. Позже Колька женился, спился и писать о нём нет смысла. Плохотниченко старший работал где-то начальником по снабжению, и, как все снабженцы в ту пору занимался махинациями. Как только у нас во дворе появлялась милиция или другие незнакомые лица, его жена заносила к нам в дом мешки и чемоданы с различными вещами. Я их не осуждаю, а просто констатирую факт. Тогда все, кто мог чего-то унести с работы или, проще говоря, украсть, уносил, несмотря на строгие законы и наказания. Но у нас существовало правило: "Не пойман, не вор".
   Воровал ли я? Мне не стыдно признаться, что я для своих нужд использовал государственное, как своё, но достаточно осторожно. Краска, инструмент и многое другое просто не продавались в магазине, а если и продавались, то наши зарплаты были настолько мизерными, что любая незначительная покупка выбивала семью из бюджета..
   И когда тревога проходила, вещи забирались обратно. Мама не смотрела, какие были вещи, но однажды мешок занесли не завязанным, и он был полон носками. Наверное, бабка их продавала. После смерти Сталина была большая амнистия, и пришёл из заключения их сын. Он был примечателен тем, что летом, сидя во дворе, как и все раздевался до пояса, и на его теле: спине, груди, руках не было чистого места, а была, как кто-то сказал - "Третьяковская галерея", состоящая из татуировок. Они были очень искусно выполнены. Особенно была хорошо сделана копия известной картины, где человек, облачённый в звериную шкуру, поднял над собой льва или тигра, уже не помню. А вокруг этой татуировки были могилы, кресты, женщины, змеи, орлы. На левой и правой стороне груди были портреты Ленина и Сталина. У нас было такое поверье, что если такого человека приговорят к расстрелу, то он разорвёт рубаху, покажет стреляющим его солдатам грудь с вождями, то те не будут стрелять в вождей, и он останется жить. Конечно, это была просто наивная сказочка.
   Во дворе у нас жили несколько мальчишек, моих ровесников. Первым, чтобы его больше не вспоминать, был Виталька Сенченко. Злой, нахальный, противный мальчишка, постоянно лезший ко мне в драку и постоянно получающий достойный отпор, пока, уже когда мне было лет 15 я его не отдубасил так, что он больше ко мне не лез. Вырос он алкашом и таким же придурком, как и был в детстве.
   И ещё был Боря Гончаренко. Его отец погиб на фронте, а мать, выйдя замуж за инвалида без ноги, ежегодно рожала детей, которых Борис нянчил. Все дети заканчивали трагически, один в трёхлетнем возрасте вышел на улицу и погиб под машиной, другой вырос, спился и повесился. Девчонка была дебильной. Боря же вырос, пошёл в военное училище связи, дорос до командира полка связи и был полковником. С Борисом я больше всех во дворе дружил.
   Дружил я ещё с одним мальчиком, старше меня на два года, Толей Грахольским.
   Он учился в ремесленном училище, стал слесарем, танцевал в ансамбле "Ятрань" и когда призвался в армию, то попал в Уманьский Авиационный учебный центр, где обучался на самолётах "Як -18" на пилота. Как-то вечером я возвращался с прыжков домой. у ворот меня встретили наши соседки и в один голос мне стали говорить:
  - Закинчуй Толя стрыбать с парашута. Он Толя Грахольськый убывся.
  Меня это известие очень опечалило. Его мать поехала на похороны в Умань, а когда приехала устроила по нём поминки., и когда напилась, вместе с другими пьяными пела весёлые песни. Таков был наш двор, который больше я не могу описывать. Когда я вспоминаю наш двор с его единственным на полсотни человек грязным дворовым туалетом, с вывешенным стиранным бельём, которое бельём назвать нельзя было, настолько оно было драным, застиранным и таким, что даже писать о нём неудобно. Дня не проходило, чтобы кто-то из взрослых не ругался друг с другом, применяя при этом весь набор грязных ругательств и оскорблений, или не дрались мужики или бабы. Когда я жил в Кировограде, я не вспоминал об этом, и не думал так критически. Но через одиннадцать лет жизни в чистой, уютной Германии, интеллигентную увидевши красавицу Европу, мне стало неприятно, даже больно вспоминать то время и те ужасные условия, в которых мы жили. Мы все и во всём обвиняем время и условия, руководство страны, природные условия и т.д.
   Но мне когда-то сказал Евгений Хмельницкий, наш друг из Киева:
  - Толя, во всём виноваты мы сами. Не каждый в отдельности, а все вместе. Не Сталин и
  Троцкий разрушали церкви и памятники культуры, а наши русские мужики, не Сталин строил ГУЛАГ, а сами те , кто потом там сидел, а Сталин не сам пришёл к власти, а его наш народ поставил. Так кого мы виним? Виноватых нет? Нет, виноваты все.
   Я убедился в его правоте, объездив всю Европу, и взявши в руки книги по её истории, присланные тем же Хмельницким. Спасибо ему, открыл мне глаза, да поздно. Правда, откройся они у меня раньше, в лучшем случае я раньше бы уехал из СССР, а в худшем сидел бы по статье 58 -измена Родине.
   Но всё это было потом
   Сразу по приезду мама определила нас в пионерский лагерь Сахсвеклотреста. Он находился в Александровке, в пятидесяти километрах от Кировограда. Лагерь размещался в школе на станции Фундуклеевка. Рядом были сосновый лес, прекрасная река Тясьмин. В лагере мы познакомились с новыми детьми, и потом со многими ежегодно были в лагерях. Была в том лагере и девочка Жанна Вайнштейн, с которой подружилась Валя. Я был с ней в лагере раза четыре, жили мы недалеко друг от друга и мног лет поддерживали хорошие отношения. А в 1958 году Жанна вышла замуж за моего друга Володю Золотарёва, они жили с моей женой Эммой в одном дворе пока я был в армии, родили детей с разницей в один день, мы много лет дружили ипотом. А сейчас Жанна с Володей живут в Германии, только в другом городе. Их дочь замужем за Эмминым племянником Виталием.
   Но были иногородние ребята и девочки, чьи родители работали в системе Сахсвеклотреста. Я и через много лет встречал тех бывших ребят, и мы относились друг к другу очень тепло. Я много раз был в пионерских лагерях, мог бы много о них рассказать. В общем, могу сказать, что нам было там весело, хотя условия быта отличались от европейских. Но тогда и в Европе было не очень комфортно. Всего прошло два года после войны.
  Недалеко от Александровки находится городок Каменка. Не помню в тот год или другой мы ходили туда на экскурсию, но о нём нужно рассказать.
   В Каменке, сейчас в Черкасской области, находилось имение декабриста Давыдова. У него в имении собирались члены тайного общества, впоследствии называвшимися "декабристами".
  Имение находится в очень живописном месте, на скалистом берегу реки Тясмин. Там есть скала, которую называют Пушкинской, а внутри дома есть картина, кажется, кисти Айвазовского, на которой изображён А.С. Пушкин, читающий свои стихи. В доме сейчас находится музей Пушкина, Чайковского. Эти два гения от поэзии и литературы, часто бывали там в гостях и творили на украинские темы, которых у обоих много.
   Есть на территории усадьбы грот. Там всегда прохладно, и в жаркие дни декабристы там собирались. Я думаю, что они там пили вино или что-то более горячее, если решили убить царя. На арке при входе в грот было в годы моего детства написана красивая фраза, по моему Рылеева: "Нет примиренья, нет условий между тираном и рабом".
  В последние годы эту надпись стёрли, не знаю почему.
   В музее стоит фортепиано, на котором играл Чайковский. Я привёз в туда свою семью, и Римма, ей тогда было лет двенадцать, играла на том Фортепиано, а я окликнул её, чтобы получилось хорошее фото. Фото получилось, но Римму я сбил с музыкального настроя и она расплакалась. Получилось, как при окончании пьесы Горького "На дне": "Эх, испортил песню, дурак!",
   Я опять пошёл в школу, уже русскую, находившуюся ниже моего дома на расстоянии сто метров. Школу Љ22, в которой суждено мне было учиться четыре года, с четвёртого по седьмой класс включительно..
   Пошёл я в четвёртый класс и сразу был на хорошем счету.
  Учительница, Мария Григорьевна, прокурорская жена, выделялась от всех учителей школы своей импозантностью. Она красиво и дорого одевалась, ярко красилась, а как учительнице я не могу ей давать оценку, не понимал я тогда. У неё оставалось очень много свободного времени, и она использовала меня для заполнения его. Моя любовь к книгам и чтению сделали меня её помощником. Я на её уроках много читал вслух просто художественную литературу. Мне это нравилось, я старался читать играя роли героев книги. У меня это получалось, и все мною были довольны. Она меня постоянно хвалила. Отличником я не был, да и отличников в классе у нас вообще не было. Несколько человек учились на четвёрки, половина класса на очень посредственно, а человек десять были сплошные двоечники.
   Учителям ещё нравилось, что я включал в свои ответы услышанные сообщения по радио.
  Вечером 14 декабря !947 года на день рождения моей мамы дорогой товарищ Сталин преподнёс ей подарок. Была отменена карточная система и произведена денежная реформа 1:10. Это значит, что за 10 рублей давали товара на один рубль старых денег или обменивали за десять старых рублей давали один рубль новыми. Но у наг денег никогда не было и мы на обмене ничего не потеряли. Что касается отмены карточной системы, то с одной стороны, это было прекрасно, что можно было каждому человеку купить и получить одну буханку хлеба, а с другой стороны, хлеба всем не хватало, его разбирали в течении часа и стали образовываться громадные очереди, и весь процесс покупки хлеба происходил следующим образом.
   Мама с вечера занимала очередь. Каждый час нужно было подтвердить своё присутствие, и Валя по очереди с мамой всю ночь, а это была зима, бегали к магазину. Хлебный магазин тогда находился рядом с гастрономом и кинотеатром "Сивашец". Сейчас на их месте стоит гостиница "Киев".
  Утром, перед открытием магазина, бежал к нему и я. Очередь вытягивалась в одну нитку. К магазину подъезжала крытая, покрашенная в грязно-зелёный цвет машина с надписями со всех сторон "ХЛЕБ". Его выгружали, первые буханки продавали грузчикам и тем, кто им помогал. Несколько человек из очереди шли к дверям наблюдать за порядком, магазин открывался для продажи и... Трудно описать, что начинало твориться. Сразу находились такие, что лезли без очереди. Толпа поднимала крик. Нарушители всё равно лезли, а толпа всё время шумела. Я стоял между мамой и Валей сдавленный, потому что очередь стояла плотно, никого внутрь себя не пропуская. Инвалиды, участники войны проходили в каждой десятке без очереди. Мужчины, даже которые не воевали, тоже шли вне очереди. Иногда толпа у дверей сносила наблюдателей за порядком, и врывалась в магазин. Мы знали, сколько в машине было ящиков с хлебом и на сколько человек его хватит. Стояли и считали , выходивших из магазина с хлебом людей, боясь что нам может не хватить. Запускали по десять человек. Наконец, подходила наша очередь, мы протискивались сквозь толпу, врывались в магазин , вдыхали прекрасный аромат свежего хлеба (для голодных людей нет на свете лучше запаха) и покупали причитающуюся каждому буханку хлеба, иногда даже белого. Пока я доходил домой, четверть буханки съедал. Немного позже за порядком в очереди наблюдал милиционер, стало немножко лучше, но только немножко. Позже открылись ещё хлебные магазины, и в течении нескольких лет положение с хлебом нормализовалось. Хлеб и картошка стали основным нашим продуктом. Но картошка весной заканчивалась. Мама вечерами работала, а мы с Валей, растопив плиту, садились возле неё и пили чай, к которому привыкли в Сибири и ели хлеб политый постным (подсолнечным) маслом. Чай - громко сказано. Пили чистый кипяток без сахара. Что-то оба читали. Голод ушёл на второй план, но окончательно он меня покинул только в !951 году, когда я начал учиться в техникуме.
  Раз я упомянул о кинотеатре "Сивашец", то расскажу отом, что представляло собой наше
  
  Наше Кино
  
  В Кировограде в то время было всего два кинотеатра. Один кинотеатр, "Сивашец", находился на улице Карла Маркса, а другой - "Имени Дзержинского", мы говорили просто "Дзержинского", был расположен в начале ул. Ленина, напротив строительного техникума. После освобождения Кировограда ещё несколько лет был голод не только от нехватки хлеба но и голод от нехватки зрелищ, в частности кино. В стране в год выпускалось несколько фильмов, они сначала шли в городах, а потом и в сёлах. Копии вытирались так, что на экране был сплошной "дождь", плёнка часто рвалась, и в зале раздавался свист и крик: "Сапожники, портачи".
  Но попасть в кино, особенно на дневной сеанс на хороший или тем более новый фильм, было проблемой. Опишу только посещение одного фильма. Фильм был позже всемирно известен, назывался "Два бойца" Фильм был о дружбе двух товарищей защитников Ленинграда, Саши с "Уралмаша" которого играл Андреев и одессита Аркадия, которого играл Марк Бернес. В фильме прозвучали три замечательные песни, две из которых, "Тёмная ночь" "Шаланды полные кефали", которую привозил в Одессу Костя, знали все. А песню, в которой были слова: "Весь день и ночь в огонь и в дым гремела канонада", мало кто помнит.
   Билеты на дневные сеансы продавали не с нумерованными местами, и гораздо больше, чем было мест в зале. Вход в помещение к кассовым окошкам, которых было всего два , был с улицы, и помещение само было метра 3х6. Очереди никакой не было, все лезли нахально, объединялись в группы и таким образом пробивались к кассам. Вдруг с улицы вбрасывали мальчишку, который по головам толпы, стоящей в помещении. на карачках, очень быстро пробирался к кассе и покупал билет. Наконец, пробивалась и наша группа, мы довольные и счастливые пробирались на улицу и шли в кинотеатр. Но заходили в большой вестибюль, и ожидали начала сеанса. Перед вечерними сеансами в вестибюле играл оркестр, и люди танцевали. Днём мы ожидали начала сеанса без развлечений. Затем открывались три двери в зал, который ещё не успел проветриться от предыдущего сеанса, вся громадная толпа устремлялась к ним, и сразу образовывался затор - штау.
   В тот день меня, застрявшего в дверях, подхватил на руки молодой одноглазый мужчина, администратор кинотеатра, и усадил прямо на пол, так как места в зале были уже заняты. (Позже, через 35 лет мне пришлось реконструировать Кировоградскую филармонию, и сотрудничать с её бессменным администратором, тем одноглазым, но ставшим "немного" старшим человеком усадившим меня на пол, Елисавецким Шаей, не помню отчества.)Я сидел на полу, бурно, как и все, реагировал на события, происходящие на экране. В зале тогда разрешалось курить, и вся шпана сразу закуривала, так что луч от кинопроектора с трудом пробивался к экрану, и на нём отражался дым, поднимающийся кверху. Но вот сеанс окончен. Мы выходим на улицу и ослеплённые ярким дневным светом, вдыхаем чистый воздух улицы и опять получаем и от этого удовольствие. Видите, сколько удовольствий мы получали только от одного фильма.
  Позже устроили летние площадки, стали показывать трофейные фильмы и попасть в кинотеатр стало значительно легче.
   Вернёмся в школу.
  В пятом классе мы начали учиться по каждому предмету у разных учителей. За три года у нас сменилось столько учителей, что я даже не припомню их всех. Только по английскому языку сменилось четыре преподавателя. Наш класс был самым недисциплинированным в школе. Мы немного подросли, но не стали умнее. Наоборот, расширился круг наших забав. Описать, всё что мы творили почти на всех уроках невозможно. Мы стреляли из самопалов и рогаток по доске., запускали в классе голубей из бумаги, приносили в класс лягушек и препарировали их, воровали и уничтожали классные журналы со всеми отметками, всего не припомню
   Несчастные учителя ,наверное, по этой причине долго не задерживались. Я не знаю, как, вообще, из школьной программы я что-то помню.
  Приведу несколько примеров.
   Из-за плохого поведения нас перевели в класс, который находился в пристроенном помещении. Там поставили для преподавателей сваренный из металла стул. Но преподаватели, не имея возможности нас наказывать, в порыве гнева швыряли этот стул. И металл не выдержал.
   Преподаватель физики Яков Львович, инвалид без ноги, преподававший физику и моим детям, палкой разбивал стол.
   Я посещал физический кружок во дворце пионеров, где руководителем был Иван Трофимович Беленко, прекрасный знающий педагог. Яков Львович после ранения закончил институт и, мягко выражаясь, был не совсем квалифицированным педагогом. Он приносил на урок приборы, которыми не мог воспользоваться, я его подначивал, а он выгонял меня из класса, что мне и нужно было. Я шёл на речку к лягушкам.
   Математику у нас читал директор школы Водянник Владимир Григорьевич. На его уроках было тихо. Это был контуженный на войне человек, ходил в военной без погон форме. У него был нервный тик, и казалось, что он подтягивает штаны. Он часто отсутствовал по причине занятости и подменял его Иван Кузьмич, тоже прошедший войну, тоже в военной форме без погон, но с множеством орденских планок, и нарукавных нашивок о ранениях. Он имел привычку подходить к нерадивым ученикам, тыкать им в голову двумя пальцами так что было больно и при этом говорить растягивая слова: "Сто чортив твоий матэри, бараняча твоя голова".
   Кто-то на уроке, когда Иван Кузьмич писал на доске, выстрелил по доске из рогатки. Классные доски у нас были фанерные и звук раздался, как пистолетный выстрел..
   Иван Кузьмич с перепуганным лицом и вытаращенными глазами, обернулся к классу и сказал почти плача: "Я войну прошёл, я под танк с гранатами ходил и не болся. А вас я боюсь. Ведь вы меня можете покалечить, а за что? За то, что я вам хочу передать знания? Подумайте, хлопцы. Ведь вам будет стыдно когда вы будете взрослыми". И продолжал урок.
   Дорогой Иван Кузьмич, наверное Вас уже нет на свете, и я хочу сказать, что мне стыдно за меня и всех нас.
   Историю у нас преподавал Валентин Павлович, тоже инвалид без ноги, бывший лётчик. Ему, летящему над Сталинградом в самолёте-разведчике, снарядом оторвало ногу. Он был прекрасным преподавателем и у него на уроках был порядок.
   Закончил я седьмой класс с отличными оценками по физике, геометрии, истории. По остальным предметам были четвёрки и тройки. И хотя по алгебре , английскому языку и химии были тройки, этих предметов я совершенно не знал.
  Но дальше нужно было решать, что делать дальше. Переходить в другую школу и учиться дальше, поступать в техникум или идти в ремесленное училище чтобы получить рабочую специальность Я выбрал строительный техникум, так как в нём уже училась Валя и не ошибся.
  
  Послесловие.
  
  
  На этом закончилось моё трудное военное детство .
  Но всё в жизни условно. У людей, независимо от возраста, война продолжается всю жизнь. Она то отходит на задний план, то проходит в виде болезней, в снах, в ушедших навсегда людях. Хотел бы я вернутся в СВОЁ детство. Нет! И ещё раз Нет!
   В то время, которое я опишу в следующей книге, я хотел бы вернуться и даже его повторить. Это было прекрасное время моего юношества и нашей молодости. Но чудес не бывает, и я остаюсь в своей тихой (не хочется говорить) старости, и когда пишу свои воспоминания переживаю ещё раз свою жизнь.
  
  Март 2005 год
  Франкфурт на Майне
  Германия
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  А.Тарасенко "Замуж не предлагать" (Попаданцы в другие миры) | | П.Рей "Измена" (Современный любовный роман) | | Е.Лабрус "Заноза Его Величества" (Любовное фэнтези) | | Э.Грин "Жеребец" (Романтическая проза) | | Д.Вознесенская "Жена для наследника Бури" (Попаданцы в другие миры) | | М.Славная "У босса на крючке" (Женский роман) | | Т.Серганова "Секрет Ведьмы" (Городское фэнтези) | | С.Александра, "Демонов вызывали? или Когда твоя пара - ведьма!" (Любовное фэнтези) | | М.Эльденберт "Танцующая для дракона. Книга 2" (Любовное фэнтези) | | Е.Кариди "Бывшая любовница" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"