Стоя в потёмках у ворот, она сорвала белый цветок мальвы и медленно, подобно неприкаянному лепестку, брошенному в густую пыль ветреной ночи, закрыла за собой калитку. В ноздри бил отвратный запах копчёного сала. Меня мутило. Придя домой, я смотрел на себя в зеркало ванной комнаты и ненавидел. Светлые волосы, которые стукнуло в семнадцать лет отрастить, липли к лоснящемуся лицу с глубоко посаженными глазами и торчащими по-отцовски скулами. Но напротив я видел не мятежный образ ощетинившегося, познавшего горечь зрелости нигилиста, узкую личину которого долгие годы пытался наивно натянуть поверх толстой кожи. Отражение демонстрировало жалкого, безвольного приспособленца. Обосравшегося ребёнка, вымазанного в собственном дерьме.
Разбередив воспоминания, во сне снова оказался в той хрущёвке с забитыми трубами и обоями то ли серого, то ли голубого цвета. Свет в квартире не горел. Ни единого шороха, звука. Ненавидел эту гнетущую тишину. Всякий раз сталкиваясь с ней, чувствовал, как слюна подходила к горлу. Включив свет в кухне, с облегчением обнаружил на полу признаки жизни. Она сидела, обхватив руками колени, спиной опершись на ящик из-под разрозненного гарнитура. Если бы я застал её в таком положении три года назад, то проникся трепетными чувствами. Тем же вечером это вызвало взрыв раздражения.
Лицо, осунулось, кожа пожелтела, покрылась мелкой сыпью, тонущей в сальном налёте. Посмотреть со стороны - вполне себе гепатитная наркоманка с признаками анорексии, если б не сжигающее чувство ответственности за прирученное существо. Я всё ещё с трудом, но жила. Не превратилась в кусок истлевшего мяса. И даже если в мозге произошли масштабные сдвиги, сердце отчаянно продолжало нашёптывать слабенький, едва уловимый ритм.
