# Развилка

Василий Иванович Сахаров

Альтернативная история Великой Отечественной Войны. Не стандарт. Без попаданцев. Главный герой сражается на стороне Германии против СССР. Гитлера нет. Вместо него Борман. Власов верный генерал Сталина. Вместо него генерал Трухин. Построение Казакии и Русского государства. Книга написана на спор. Планировал завершить повествование в период 1946-го года. Не вышло. Придется писать дилогию. Но это потом, под настроение. Оставил первые 8 глав.

Сахаров Василий.

Развилка.

Пролог.

Борисов. 04.08.1941.


Иногда, крайне редко, судьба мира оказывается в руках одного человека. Как правило, он даже не знает о том, что ему уготовано, его имя остается неизвестным и все происходит случайно. Герой делает, что должен, и 4 августа 1941 года таким человеком стал курсант Борисовского танко-технического училища Иван Смирнов. Ему было всего девятнадцать лет. Однако, несмотря на молодость, он успел пережить много горя и бед.

Курсант, грязный оборванный юноша, голодный и раненый в левую ногу, лежал в густых придорожных зарослях невдалеке от немецкого аэродрома. Фашисты были рядом, они постоянно патрулировали дорогу и прочесывали местность. Но Смирнова, которого воспитал дед, уральский охотник, враги до сих пор не заметили. Иван умел прятаться и чувствовал опасность. Когда было нужно, он уходил в сторону и скрывался, а потом упрямо возвращался к дороге и ждал своего часа. Боец понимал, что далеко ему не уйти, сил практически не осталось, и все, чего курсант-комсомолец хотел, подороже продать свою жизнь и прикончить еще хотя бы нескольких фашистов.

Сдерживая готовые вырваться стоны, Смирнов слегка приподнялся и посмотрел на пустынную дорогу. Один патруль прошел, а второй будет через несколько минут. Пока спокойно и курсант, положив перед собой две тяжелые противотанковые гранаты и трофейный МР-38, листал страницы своей памяти. Перед его мысленным взором проносились лица и события, хорошие и плохие. Иван понимал, что вскоре умрет, но он улыбался и был уверен, что поступает правильно...

Детство в небольшой уральской деревушке. Трудовые будни на колхозных полях и походы с дедом в лес. Мать, вдова красноармейца, которая растила пять детей. Голодные годы. Первая охота. Первая любовь. Первый робкий поцелуй с деревенской девчонкой. А потом комсомольское собрание и он получает путевку в училище. Иван надеялся, что будет учиться недалеко от дома. Но судьба распорядилась иначе. Его отправили в Белоруссию, в Борисовское танко-техническое училище.

Год учебы пролетел незаметно. А затем началась война. Орды немецко-фашистких захватчиков вторглись на территорию СССР, и свой первый бой курсант Смирнов принял 1-го июля. Подразделения 1-й Московской Пролетарской мотострелковой дивизии, разрозненные соединения 44-го корпуса РККА, сводный отряд Лизюкова, курсанты-танкисты и ополченцы вступили в бой с 18-й танковой дивизией генерала Неринга.

Бойцы советской армии сражались храбро и были готовы умереть, но не отступить. Однако массированные налеты 'юнкерсов' и постоянные артиллерийские обстрелы сделали свое дело. Они расчищали путь для немецких танков и мотопехоты, а парашютные десанты и диверсанты 'Бранденбурга' в тылу советских войск, вносили сумятицу и разжигали панику среди личного состава. Все дороги были забиты беженцами, подвоз боеприпасов оказался затруднен, а резервы РККА, которые подходили к Борисову, опаздывали. В итоге сражение было проиграно, и командир 1-й Мотострелковой Пролетарской дивизии полковник Крейцер, на несколько дней задержав наступление гитлеровцев, отдал приказ отступать.

Неся потери и бросая поломанную технику, обескровленные советские войска под ударами немецкой авиации откатились на восток, к следующему оборонительному рубежу. А отряд, в котором воевал Смирнов, был отрезан от основных сил и попал в окружение. Темной ночью бойцы приготовились к прорыву, пошли в атаку и смогли вырваться из кольца. Но курсант получил ранение, и его оставили в одной из деревень.

Смирнов прятался в погребе у сердобольных хозяев, чьи дети ушли в ополчение, и пережил три облавы. Фашисты раз за разом прочесывали деревню и когда враги снова появились, курсант ушел в лес. Это был правильный поступок, и он спас приютивших его селян от расправы. Однако рана загноилась. Уйти от Борисова курсант не смог, партизан найти не удалось, сдаваться он не хотел, и тогда Иван принял решение принять свой последний бой и сжег личные документы...

На дороге появились мотоциклисты. Что характерно, все в новой форме, а техника просто сияла. Они промчались мимо Смирнова, а за ними появились красивые черные автомобили.

'Кто-то важный едет', - чувствуя, как его покидают силы, с равнодушием подумал Иван и метнул противотанковую гранату, которая попала аккурат под третий автомобиль в кортеже.

- Бум-м-м!!! - сильный взрыв перекрыл шум двигателей, а взрывная волна пригнула к земле кустарник.

Иван кинул вторую гранату и схватился за автомат.

- Бум-м-м!!! - очередной взрыв окончательно разметал в клочья уже поврежденный немецкий автомобиль.

- Своло-чи-и-и!!! - зарычал курсант, с трудом приподнялся и открыл огонь по фашистам.

Смирнов успел дать всего пару неприцельных очередей, а потом получил пулю, которая разнесла ему череп. Однако самое главное он совершил - в машине, которую Иван уничтожил, находился верховный канцлер Третьего Рейха Адольф Гитлер и история пошла по иному пути...

Курсант, чье бездыханное тело валялось на обочине дороги, конечно же, не мог знать, что фюрер прилетел в Борисов на совещание с генералами Вермахта. Именно здесь, в Борисове, должно было решиться, в каком направлении двинется германский стальной каток. И если генералы Вермахта: Шмундт, Бок, Гот и Хойзингер; хотели продолжения наступления на Москву, рейхсканцлер был настроен иначе. Гитлер собирался распылить силы для наступления по нескольким направлениям: на Москву, Ленинград, Украину и Крым.

Впрочем, совещание не состоялось. Партийные функционеры НСДАП в Берлине начали делить кресло покойного Адольфа и на некоторое время военачальники оказались предоставлены сами себе. Война продолжалась, и генералы приняли решение сконцентрировать основные силы на Московском направлении.

Что же касательно выборов нового рейхсканцлера, спустя четыре дня, сумев обойти Геббельса и Геринга, им стал личный секретарь покойного фюрера и начальник Партийной канцелярии НСДАП Мартин Борман.

1.

Смоленская область. 10.08.1941.


Крадущейся мягкой походкой старшина Захаров прошел мимо и остановился. Кряжистый и крепкий, природный ловкий вояка и потомок пластунов, он пытался понять, где я спрятался, и застать меня врасплох. Но старшина ничего не заметил. Это хорошо.

- Андрий! - с заметным малороссийским акцентом окликнул меня Захаров и покрутил головой.

Тишина. Я молчал.

- Красноармеец Погиба! - снова, на этот раз командным тоном, позвал старшина.

- Здесь! - я отодвинул в сторону куст, за которым прятался, и выполз из-под упавшего старого ствола, под которым была глубокая промоина.

Старшина усмехнулся и кивнул:

- Добре сховался.

Когда мы были одни, Захаров обращался ко мне по-свойски, как земляк. Он на пятнадцать лет старше, половину жизни в армии, участник Гражданской войны и прошел Финскую. Но главное - мы земляки. Он родом с Кубани, и я оттуда. Правда, он на родине лет десять уже не бывал, и его семья проживала в Подмосковье, а я детдомовский с Катеринодара, то есть с Краснодара.

- Ну как тут, спокойно? - не выходя в поле, Захаров кивнул в сторону Боброво, которое было занято немцами.

- Спокойно, - подтвердил я.

- Плохо, - сказал он.

Месяц назад я мог задать ему резонный вопрос - что плохого в тишине. А сейчас промолчал. За спиной уже есть боевой опыт, бои за Смоленск и выход из окружения. На войне учишься быстро и я усвоил одну простую истину - если на передовой тишина, значит, противник готовит наступление и копит силы, а возможно, нас уже обходят, и скоро мы в очередной раз окажемся в котле. Уж лучше пусть немцы стреляют.

- Сидай, Андрий, - старшина присел под дерево и положил на колени автомат ППД.

Я разместился с ним рядом и поставив между ног карабин Мосина образца 38-го года. После чего спросил старшину:

- Иваныч, новости есть?

Он пожал плечами:

- Нет. Только сводку вчерашнюю повторяли.

- И что в сводке?

- Наши войска ведут ожесточенные бои на Смоленском, Кексгольмском, Коростенском и Белоцерковском направлениях. На остальных участках бои разведывательного характера. Корабли Балтийского флота потопили один и повредили два торпедных катера противника. Летчики сбили сколько-то самолетов и сколько-то потеряли.

- Понятно... - протянул я.

Сидим. Молчим. Каждый думает о своем. Но неожиданно Захаров задает новый вопрос:

- Андрий, а ты точно своих родичей не помнишь?

Эта тема, которую старшина за полгода поднимал несколько раз, мне неприятна. Не люблю ворошить прошлое, от этого сразу приходила тоска. Однако я ответил:

- Не помню. Меня в детдом в тридцать втором году привезли, в декабре, как раз перед Новым Годом. Я уже доходил, от голода разум помутился. Десять лет мне тогда исполнилось. Помню только, что в станице жил. Хата была. Двор большой. Потом стрельба какая-то. Дальше детдом и завод, пока в армию не призвали.

- А лица родителей?

- Нет. Все, словно в тумане.

- А станица, говоришь, Уманская?

- Так в документах записано. Ты же сам их видел, Иваныч. Раньше называлась Уманская. Потом переименовали в Ленинградскую.

- И что, в станицу после детдома не ездил?

- Как? Денег не было, и кто бы меня отпустил. Только школу окончил, с детдома в жизнь выпустили и на завод. У станка поработал и призыв.

- А про родных узнать пытался?

- Мать умерла. Это точно. Про отца сведений нет, пропал. А больше никого.

- Ну да... - он поднялся и сказал: - Ладно, ты бди, а я другие посты обойду.

- Есть! - я тоже встал и когда старшина ушел, снова спрятался в своем логове.

Позади траншеи нашей 2-й роты 3-го батальона 518-го стрелкового полка 129-й стрелковой дивизии. Остальные бойцы моего взвода сейчас готовили оборонительные позиции и зарывались в землю, а я в боевом дозоре, за сто метров от позиций. С одной стороны это ответственность, а с другой сплошной отдых. Кто-то киркой машет, а я, благодаря старшине Захарову, чей авторитет в роте почти вровень с командиром, наблюдаю за противником, который ведет себя на удивление спокойно.

Конечно, наш старшина человек странный. По службе ведет себя, словно цепной пес, который живет по уставу. Но такой он для всех рядовых бойцов, кроме меня. Как только Захаров узнал, кто я и откуда, сразу взял под свое крыло и многому научил. Стрелять и маршировать - это понятно. Важнее другое - ходить в разведку, сидеть в засаде, путать следы, метать ножи и драться. Многие хотели позаниматься с ним отдельно, даже командиры. Однако он учеников не брал и накоротке общался только с такими же сверхсрочниками, как он сам. Да и то не со всеми.

В общем, старшина человек военный и командиры его ценили. При мне Захарова несколько раз в дивизионную разведку звали, только он отказался, да и ротный его отдавать не хотел. И, как на ситуацию ни посмотри, для меня это хорошо. На войне с таким человеком не пропадешь - это я понял, когда мы выходили из окружения и привитые Захаровым навыки пару раз спасли мне жизнь. Вот только вопросы, которые он задает... К чему они? Зачем спрашивать и давить на больное? Ведь ничего не меняется и память о прошлом для меня закрыта. Врачи говорили - последствия стресса, который я пережил в детстве. Наверное, они правы. Но сейчас это неважно. Идет война и я девятнадцатилетний красноармеец Андрей Погиба винтик огромной военной машины и защитник Родины...

Послышался шум. С запада еле слышный рев движков. Танки. Не иначе. Сколько точно, определить невозможно. Пять или шесть? Скорее всего, больше.

Вскоре шум стих, но зато в небе, двигаясь на восток, появились две девятки 'юнкерсов'. Ох, не просто так движение началось. Чует мое сердце, что вечером или завтра утром нам придется туго...

Тем временем дело к обеду. Меня сменили, и я отправился на позиции роты. Бойцы, полуголые и загорелые, на время отставив в сторону лопаты и кирки, набивали брюхо. На обед жидкий супчик, перловая каша, пара кусочков хлеба и чай.

В животе заурчало. Организм молодой и требовал пищи. Но сначала я доложился взводному, младшему лейтенанту Ерофееву. Рассказал про шум, который слышал, и он побежал к ротному.

Взяв свой котелок, я подошел к бачкам с едой, получил пайку и присел в окопе. Пока насыщался, появилась немецкая 'рама'. Разведчик кружил над нашими позициями, и я представил себе, что пилот видит сверху. Поле. Редкие рощи. На востоке густой лес. И перед ним неровные линии траншей.

- Не зря летает, сволочь, - посмотрев в небо, сказал кто-то из бойцов. - Наверное, скоро обстрел будет.

'Это само собой', - подумал я, но промолчал и кинул взгляд в сторону недостроенного блиндажа неподалеку.

От 'рамы' отделилась темная точка, и по позициям разнесся истошный крик:

- Бомба!!!

Новички из последнего пополнения задергались, а ветераны сохранили спокойствие и правильно сделали. Разведчик бомбы бросает редко, а вот агитационными листовками сыплет постоянно.

Темная точка, приближаясь к земле, распалась еще на несколько, а потом еще. В воздухе закружились белые листы, и целый ворох опустился на наши окопы. Так и есть - листовки.

Сам того не желая, я подобрал одну из них и взгляд заскользил по тексту:

'Бойцы Красной Армии! Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно! Интернациональные жидо-коммунистические преступники гонят вас на бойню. Они говорят, что немецкая армия собирается вас поработить, но это не правда. Солдаты Вермахта несут вам освобождение от большевистского ига.

Эта листовка служит пропуском для сдачи в плен. Гуманное отношение гарантируется. Помните о своих родных - вы нужны им. Всех, кто окажет сопротивление, ждет смерть'.

- Отдай! - ко мне подскочил лейтенант Ерофеев и вырвал лист из рук.

Я не спорил. У командира приказ - уничтожать немецкие листовки. Если откажется, вмешается политрук и ему влетит. Это понятно.

Лейтенант пробежал по траншее и собрал все листовки, какие смог. Неопытный еще. Другой бы старых бойцов заставил шевелиться, а он все сам да сам. Поэтому часть прокламаций уцелела. Не потому, что бойцы собирались сдаваться в плен, а просто им нужна бумага для самокруток. Я не курящий. Мне без надобности. А остальным что делать, когда табак еще есть, а бумаги на пять километров вокруг не найдешь? То-то же...

Обед закончился. Как и другие бойцы, я должен был взяться за лопату. Однако начался обстрел.

Противно завыли мины и, подхватив оружие, я юркнул в блиндаж и притих.

Череда взрывов прошлась по нашим позициям. Первая серия. Следом вторая и третья. Под обстрелом вся храбрость куда-то уходит и в голове только одна мысль:

'Лишь бы не в меня... Господи пронеси'...

Минометный обстрел продолжался четверть часа. А когда он закончился, я первым выбрался из блиндажа и обнаружил, что часть траншей засыпало грунтом. Кругом воронки, а над землей стелился едкий пороховой дым, и где-то невдалеке стонали люди.

- К бою! К бою! - из какой-то ямы выбрался обсыпанный землей лейтенант Ерофеев. - Санитары! Раненых в тыл! Живее!

Взвод занял оборону. В потерях не менее пяти человек, трех завалило в соседнем блиндаже, а остальных посекло осколками. Нас и так-то не особо много после выхода из окружения, человек пятнадцать во взводе, а у немцев танки с мотопехотой.

- Гранаты разбирайте!

По окопам с открытым вещмешком пробежал старшина Захаров, всучил мне две противотанковые гранаты и хлопнул по плечу:

- Держись, Андрий!

- Ага, - отозвался я и выглянул за бруствер.

Немцы шли в атаку. Семь танков, это только в пределах моей видимости, больше десяти бронетранспортеров, полтора десятка мотоциклов с пулеметами и, конечно же, пехота. Такого я даже под Смоленском не видел. Противник решил взломать оборону именно на участке нашего батальона и удержаться будет сложно.

Заговорили сорокопятки из приданного противотанкового дивизиона. Рано. Артиллеристы обнаружили себя раньше времени и немцы ответили. Танки открыли огонь. Они били по позициям дивизиона и сорокопятки замолчали. Видать, накрыло их или отходят. Неважно. Главное - делать, что должен. Карабин при мне. Шесть снаряженных обойм и сотня патронов в вещмешке. Гранат три, одна осколочная и две противотанковые. Могло быть и хуже. Например, дали бы вместо гранат бутылки с горючей жидкостью и воюй, как знаешь. А помимо того при мне еще трофейный немецкий штык-нож.

Над головой прошла пулеметная очередь, и я пригнулся. Но практически сразу услышал команду лейтенанта:

- Вз-во-од!!! Ого-нь!!!

Немцы в ста пятидесяти метрах, а мой карабин бьет на тысячу. Промазать сложно, если не лупить в белый свет, как в копеечку, и я открыл огонь.

Первая обойма закончилась быстро. Попал или нет? Разбираться нет времени и желания. Перезарядил оружие и снова начал стрелять. На этот раз более-менее прицельно.

Враги уже ближе. Они тоже стреляют, и кажется, все пули именно в меня. Вот-вот они вонзятся в тело и порвут его на куски. Но я уже знал, что это самовнушение. СВОЮ ПУЛЮ ПОЧУЕШЬ. Так говорил старшина, и я ему почему-то верил. Может быть по той причине, что хотел верить.

Выстрел! Есть! Достал немца! Раскинув руки, он выронил винтовку и свалился.

Выстрел! Мимо!

Выстрел! Немец успел уйти с траектории.

Выстрел! Снова попал! Не убил гада, но задел!

Выстрел в пулеметчика на бронетранспортере! Промазал!

- Берегись! - окрикнули меня.

Я опустился на дно окопа и увидел, что прямо на меня идет танк. Громадная железная махина казалась несокрушимой, и захотелось убежать. Страх попытался овладеть мной, но я остался на месте и схватился за гранату. Не потому, что такой храбрый, а потому что действовал так, как меня учили.

Сминая не укрепленные деревом окопы, танк перевалился через них. Он прошел рядом, засыпал грунтом двух бойцов и стал разворачиваться.

'Если пойдет по окопам, - промелькнула мысль, - всем плохо будет, и первым под гусеницами окажусь я'.

Как поднялся и метнул гранату, сам не понимаю. Тело скованно, а руки, словно деревянные, и меня не слушались. Но я не промазал. Тяжелая болванка упала на корму боевой машины, и я рухнул на дно окопа раньше, чем она взорвалась.

Взрыв был не сильным или у меня проблемы со слухом. Кругом стрельба и крики. Но я смотрел только на танк, который стоял на месте и чадил.

'Получил, сука! - со злорадством подумал я и в этот момент люк танка распахнулся. - Оружие! Где мой карабин?! Стрелять! Стрелять!'

Карабин был рядом. Но перезарядить оружие я не успевал. На башне танка показался немец. В правой руке у него был автомат. За ним вылезал второй. Чтобы спастись, я должен был уйти дальше по траншее. Иначе никак. Убьют. Однако меня выручил старшина. Захаров оказался неподалеку и двумя очередями срезал немецких танкистов. А потом он ловко взобрался на башню и разрядил остатки магазина внутрь.

- Молодец, Андрий! - старшина спрыгнул вниз и оказался рядом.

Я промолчал. Подрагивающими руками загнал в карабин новую обойму и увидел лейтенанта, который выскочил на бруствер, героически вскинул ТТ, слегка обернулся и закричал:

- В ата-ку-у!!!

Нужно было встать, но я не успел. Взводный получил в грудь пулеметную очередь и рухнул обратно в траншею. Не жилец. Это было ясно сразу. Контратака закончилась, не успев начаться.

- Уходим! - старшина дернул меня за плечо и по узким траншейным переходам мы стали отходить в тыл.

2.

Хаммельбург, Офлаг XIII. 15.08.1941.


В небольшом помещении без окон стоял стол, за которым сидели два человека, русский и немец. Первый - бывший генерал-майор Красной армии Федор Иванович Трухин. Второй - руководитель главного управления политики в Имперском министерстве оккупированных восточных территорий Георг Лейббрандт. Русский, высокий худощавый мужчина с волевым лицом, одет в гимнастерку защитного цвета. Немец, средних лет круглолицый мужчина в сером костюме.

Генерал Трухин был потомственным русским дворянином Костромского уезда, предки которого на протяжении нескольких веков верно служили России. После окончания Костромской гимназии он учился на юридическом факультете Московского университета. Но шла Первая Мировая война, а молодой Федор Трухин был патриотом и все бросив, он окончил школу прапорщиков и отправился воевать. Потом произошла революция и прапорщик Трухин, поверив в ее идеалы, был избран командиром батальона 181-го Остроленского полка.

Карьера Федора Трухина пошла в гору. Он воевал против Деникина, против украинских националистов и поляков, доказал свою верность большевикам и после окончания Гражданской войны отправился на учебу в Военную Академию РККА. В 1925 году он уже командир полка. В 1926 году начальник штаба дивизии. В 1931 году начальник штаба корпуса. Далее преподаватель Военной академии имени Фрунзе и начальник кафедры методики боевой подготовки в этой же академии. В 1935 году Трухин получил звание полковника и учился в Военной академии Генерального штаба. В 1937 году старший руководитель курса Военной академии Генерального штаба. А в 1939 году старший преподаватель кафедры оперативного искусства в этой же академии. Что характерно, он никогда не состоял в ВКП(б). Но был награждён орденом Красного Знамени и медалью 'ХХ лет РККА'.

Тем временем СССР готовился к большой войне. В 1939 году Трухин стал комбригом, а в 1940 году генерал-майором и заместителем начальника 2-го отдела Управления боевой подготовки РККА. Немного позже он уже заместитель начальника штаба Прибалтийского военного округа. А когда началась война с Германией заместитель начальника штаба Северо-Западного фронта.

Генерал Трухин перешел на сторону немцев на пятый день войны, 27 июня в Литве, и передал германскому командованию штабные документы фронта. Естественно, такого ценного для себя человека немцы сразу взяли на особый учет и отправили его в Хаммельбург, Офлаг XIII, где генерал вступил в созданную антисоветски настроенными военнопленными 'Русскую трудовую народную партию'. После чего он стал работать и составлять проекты, согласно которым, созданные из военнопленных части и соединения, помогут Германии одержать победу над СССР.

Что же касательно Георга Лейббрандта, для него Россия тоже не была чужой страной. Он родился в немецкой колонии Хоффнунгсфельд под Одессой в многодетной крестьянской семье колонистов из Швабии. Когда во время Гражданской войны немецкие и австрийские войска заняли часть Украины, он стал переводчиком при местной оккупационной администрации и бойцом немецкой самообороны.

Германия потерпела поражение, и Георг эмигрировал на историческую родину. Жил в Тюбингене, изучал теологию, историю, философию и экономику в Марбурге и Лейпциге. В 1923 году создал и возглавил ассоциацию черноморских немцев. Со временем получил степень доктора философии и специализировался по России. Много раз посещал Советский Союз и пару лет провел на стажировке в США. Еще находясь в Вашингтоне, Лейббрандт стал связным НСДАП, а в 1933 году вступил в партию. Вышел из нее в 1934 году и вторично вступил в 1938 году. Числился в СА. С 1933 года - заседатель Народной судебной палаты, а позже занял пост руководителя восточного отделения управления внешней политики нацистской партии.

После нападения Германии на СССР, Георг Лейббранд был приглашен Альфредом Розенбергом в Имперское министерство оккупированных восточных территорий, стал начальником главного управления политики этого министерства и погрузился в работу, которой было очень много. Территории, люди, заводы и фабрики, жизнь крупных городов и мелких поселков, коммуникации и установление власти на оккупированных землях. Все это требовало самого пристального внимания. А помимо того на плечи Лейббрандта легло создание меморандума о националистических организациях СССР и вооруженных инонациональных формированиях...

Трухин и Лейббрандт беседовали уже целый час. Разговор шел на русском, и они прощупывали один другого. Но, наконец, подошли к самому главному.

- Господин генерал, - сказал Лейббрандт, - ответьте мне честно на один вопрос. Без обиняков. Как есть. Сможете?

- Конечно, - Трухин кивнул. - Что именно вас интересует?

- Почему вы перешли на сторону Германии?

- Меня об этом уже спрашивали.

- Да-да, я читал протоколы ваших допросов. Ненависть к коммунистам и желание видеть Россию свободной - это хорошие доводы. Однако, неужели вы, в самом деле, ждете освобождения своей родины? Вы не боитесь, что захватив Россию, мы никуда не уйдем?

Трухин усмехнулся, и в его усмешке была горечь:

- Господин Лейббранд, раз уж пошел такой разговор, давайте говорить на чистоту. Без посторонней помощи вы никогда не сможете полностью захватить Россию. На это вам не хватит сил и ресурсов. Максимум, дойдете до Волги и выдохнетесь. А что потом? Все равно придется договариваться с СССР и приводить в порядок дела на оккупированных территориях. А причины, которые я указывал вашим офицерам, они такие и есть. Я - русский патриот и примкнул к большевикам потому, что именно они, а не кто-то другой, стали реальной властью в стране. Поверьте, сидел бы в Москве Корнилов, Деникин или Колчак, я встал бы на их сторону. Но амбиции белогвардейцев и отсутствие единства среди бывшей русской элиты привели к тому, что победили красные. Народ в основе своей пошел за ними, а когда люди осознали ошибку, было поздно. Ленин, а в дальнейшем его преемники, ошибку царя не допустили, не отреклись от власти и не позволили народу выразить свое истинное мнение. Предатели - вот кто для меня большевики и коммунисты. Они развалили Российскую империю, оторвали от нее Прибалтику, Среднюю Азию, Украину и Финляндию, а потом снова стали все собирать. Но не ради России, не ради людей, а ради победы коммунизма во всем мире. Меня это не устраивало и, когда я оказался перед выбором, служить вам или кровавому палачу Сталину, все решилось быстро.

Поверьте, господин Лейббранд, я не хочу быть с вами. Но иного выхода нет. По крайней мере, я его не вижу. Русский народ надломлен, запуган, заморочен и обездолен. Однако в нем еще есть сила, которая способна вас остановить и погнать обратно. Русские еще могут совершить сверхусилие. Может быть, последнее. И они сделают, что нужно. Вот только нам, русским, и вам, немцам, это счастья не принесет. Обе стороны понесут в этой борьбе настолько огромные потери, что конкуренты нас легко обойдут...

- Вы говорите про англичан?

- Возможно, - генерал пожал плечами. - Хотя не только они. Взять хоть Америку, для примера, Японию или Китай. Если фортуна повернется к ним лицом, они своего шанса не упустят. Кто-то обязательно будет до последнего момента держаться в стороне, богатеть, наблюдать за битвой двух гигантов и копить силы, а потом добьет самого слабого. Это очевидно. Неужели Первая Мировая война вас ничему не научила?

- Уроки прошлой Мировой войны даром не прошли, господин генерал. Мы все помним. Поэтому я здесь, беседую с вами, а не в Берлине, где меня ждут дела. Вашу мотивацию я понимаю. Но каким вы видите наше сотрудничество в дальнейшем?

- Рано или поздно вам понадобятся солдаты. Не только для охраны коммуникаций и подконтрольных областей, но и полноценные боевые соединения: полки, бригады, дивизии и корпуса; которые смогут сражаться на фронте. Вы начнете искать резервы, и таким резервом можем стать мы - русские патриоты и представители других народов СССР, которые ненавидят большевиков. Мы поможем вам разгромить Сталина и заплатим за это кровью. А взамен, когда СССР капитулирует или окажется на грани краха, вы возьмете, что вам нужно, а остальную Россию оставите нам. Разумеется, как верным союзникам.

- А потом вы попробуете взять реванш? - немец усмехнулся.

- Вряд ли. Слишком много сил и времени придется потратить на восстановление того, что окажется под нами, а затем появятся новые враги.

Лейббранд задумался...

Война с Советской Россией была неизбежна, и покорение восточных народов являлось краеугольным камнем политики Адольфа Гитлера. Поэтому спустя три месяца после его прихода к власти, 1 апреля 1933 года, по личному распоряжению фюрера было создано Внешнеполитическое бюро НСДАП под руководством Розенберга. При нем Восточный отдел. А при отделе РОНД - Российское объединенное национально-социалистическое движение. Его руководителями стали балтийский немец Светозаров (Пельхау), полковник Герштельманн и князь Оболенский. А затем к нему стали присоединяться белогвардейские организации. Не все. Конечно же, не все, ибо часть была ориентирована на Англию. И в 1937 году председатель РОВС (Российского Общевойскового Союза) генерал Миллер даже издал приказ, в котором было сказано: 'Мы, члены РОВС, являемся идейными фашистами'. А помимо русских в РОНД вошли украинцы, которые создали 'Особый Украинский Отдел РОНД'.

Война началась, и немало русских белоэмигрантов вступили в Вермахт или отправились попытать счастья в оккупированных районах. НО! Это было совсем не то, чего хотели и ждали лидеры белой эмиграции. Они мечтали, что им разрешат создать собственную армию. Боевую. Самостоятельную. И если часть немецких генералов (прагматики) под негласным лидерством Браухича соглашалась дать добровольным помощникам оружие и относительную свободу, другая (нацисты) во главе с Кейтелем была категорически против. Фюрер поддерживал Кейтеля. 'Славяне - будущие рабы арийской расы!' - заявлял Гитлер. И равными он признавал только часть северокавказских народов и казаков. При этом казаки должны были согласиться, что по роду-племени являются остготами, и обязаны служить под командованием немецких офицеров.

Так было в самом начале войны, когда Вермахт еще не понес огромных потерь и не наступили холода. Однако фюрер погиб. Его кресло занял Мартин Борман. Не идеолог и оратор, а хитрый, жесткий и циничный управленец. Для него на первом месте эффективность. Поэтому речи оголтелых нацистов слегка стихли и отношение к народам СССР, а так же к военнопленным, изменилось в лучшую сторону. Пока незначительно. Но чиновники Имперского министерства оккупированных восточных территорий и лояльные к русским германские генералы надеялись, что-то с этого выгадать - получить дармовую рабочую силу и дополнительных солдат на фронте. Вот потому Лейббранд прибыл в Хаммельбург и разговаривал с Трухиным. Не с белоэмигрантом, который жаждал реванша (что думают белогвардейские генералы он уже знал), а с кадровым советским офицером и русским дворянином...

- Господин генерал, - решив, что Трухин ему подходит, прервал свое молчание Лейббрандт, - не все, что вы сказали, мне нравится. Однако в ваших словах есть здравое зерно, и я приглашаю вас отправиться со мной в Берлин.

- И что я там буду делать?

- Вы поможете мне подготовить документ, который определит отношение Германии к добровольцам из числа русских военнопленных, готовых служить на благо Третьего Рейха.

Трухин поднялся, машинально оправил гимнастерку без знаков различия и кивнул:

- Я готов. Когда отправляемся?

Лейббранд тоже встал и ответил:

- Немедленно.

3.

Смоленская область. 17.08.1941.


Седьмой день пробираемся к своим. Группа небольшая, всего девять человек. Оружие и документы сохранили - это главное. Боеприпасов почти не осталось, у меня три обоймы на карабин, нож и граната, а у остальных хуже. Провиант закончился еще вчера. Так что тоска. Сидим в лесу и не можем перейти дорогу, которая буквально забита немецкими войсками. Фрицы прорвали оборону нашей дивизии, расчленили ее и рвутся на восток. А мы чувствуем свое бессилие, скрипим зубами и ждем наступления темноты. Если удача улыбнется, пересечем дорогу и двинемся дальше. Сил осталось немного, но они еще есть, на один рывок хватит.

Я покосился на старшину Захарова, который расположился неподалеку, закутался в кусок брезента и дремал. Если бы не он, пропали бы мы - все бойцы нашей группы. Признаюсь, когда мы отошли от подбитого танка и немцы ворвались в траншеи, я растерялся. Поэтому, скорее всего, отстреливался бы до последнего патрона и погиб 'смертью храбрых'. Но погибнуть дело не хитрое - говорит старшина, - нужно выжить и продолжать бой, чтобы убивать врагов. Такая позиция мне нравится гораздо больше, чем 'стоять насмерть и ни шагу назад'. Ведь что я видел в своей жизни? Кроме детдома и завода ничего. Даже девушки не было. Целоваться с девчонками целовался, но дальше этого дело не шло, хотя на лицо не рябой и статью вышел. Просто ждал чистой и светлой любви, как в книгах, да и некогда было. За день у станка так намаешься, что к вечеру еле ноги передвигаешь, и вместо отдыха идешь на дополнительные занятия, чтобы получить новые знания, или на комсомольское собрание. Ладно. Это уже в прошлом. Вот закончится война, все наладится. Конечно, если я ее переживу...

Прерывая мои размышления, из кустарника буквально вывалился взволнованный Жора Садчиков, минометчик, который стоял в дозоре.

- Там... - он указал в сторону дороги и задохнулся.

Старшина моментально вскочил, подхватил автомат, подошел к Садчикову и поторопил его:

- Говори! Что случилось?!

Жора набрал полную грудь воздуха и ответил:

- Авдеев с Исмаиловым ушли!

- Как?! - старшина оскалился, словно волк.

- Я за дорогой наблюдал... Они мимо прошли... Окликнул их... А они убежали... Смотрю... Дальше на дорогу выскочили, оружие бросили и руки подняли... Немцы их окружили и они в нашу сторону стали указывать...

- Суки! - Захаров ногой откинул в сторону крупный сучок, который валялся на траве, и прошипел: - Предатели!

Остальные бойцы нашей группы сгрудились вокруг старшины и Садчикова.

- Что делать? - спросил кто-то.

- Уйдем в болото, - Захаров указал на север. - Там спрячемся. До наступления темноты три-четыре часа осталось, продержимся.

В болото, так в болото. С опытным Иванычем никто не спорил и, путая следы, мы двинулись к болоту.

Погони не было. Мы немцев пока не интересовали или они собирали поисковую группу. И пока шли, я размышлял о причинах, которые побудили Исмаилова и Авдеева сдаться.

Кавказца я не знал, он из другого батальона, прибился к нам уже в лесу. А вот Серега Авдеев... Как же так? Мы же с ним полгода бок о бок. Крепкий парень, комсомолец, потомственный рабочий из Тулы. Мне казалось, что я его знаю, а выходит, что нет. С гнильцой оказался Авдеев, предал Родину и переметнулся к врагу.

До болота добрались быстро. Выломали несколько длинных крепких палок и вошли в воду. Впереди старшина. Я замыкающий.

Раздвигая болотные заросли и петляя между редкими чахлыми кривыми деревьями, мы отмахали от берега метров двести. Набрели на крохотный островок, который едва нас вместил, и остановились. Только устроились, как послышались голоса. Они приближались, и вскоре стало понятно, что это немцы. Фрицы прочесывали лес, дошли по нашим следам до болота и раздался крик Авдеева:

- Ребята!!! Эге-ге-й!!! Выходите!!!

Разумеется, мы промолчали. Все посмотрели на старшину, и он приложил к губам указательный палец - тихо!

- Не надо прятаться! - продолжал надрываться Серега. - Немцы тоже люди! Пожрать дали и обещают отпустить! Хватит бегать! Отвоевались - штыки в землю! Скоро германцы Киев возьмут, а потом Москву, скинут усатого кровопийцу Сталина и заживем! Иваныч! Андрюха! Семен! Демьян!

Он звал нас, а мы продолжали молчать. Но вскоре немцам надоело ждать, когда мы выйдем, и они стали стрелять. Высоко над головой прошло несколько очередей, а потом грохнули два взрыва. Немцы бросили в заросли пару гранат и успокоились.

Тишина. Враги затаились или ушли. Проверять не стали, слишком рискованно, и мы просидели на островке до наступления темноты.

Ночь опустилась на землю и болото ожило. Тысячи лягушек стали петь свои песни, и старшина решил рискнуть. Он вывел нас обратно в лес, не к тому месту, где мы входили в болото, а немного левее. После чего группа двинулась на восток и через час уперлась в дорогу.

Несмотря на темноту, движение вражеских войск продолжалось. Но немецкие колонны проходили гораздо реже, и у нас появился шанс.

- За мной! - старшина первым выбежал из леса и оказался на открытом пространстве.

Группа последовала за лидером, и мы бежали так быстро, что, очень может быть, побили пару мировых рекордов. Проскочили дорогу и убранное поле. Отмахали километр, не меньше, и только тогда остановились.

Перекличка. Шестеро здесь, одного нет. Пропал Иванов, пулеметчик из 1-го взвода, степенный мужик.

Осмотрелись. Иванова нигде не видно. То ли отстал, то ли остался в лесу, то ли соблазнился речами Авдеева и надумал сдаться. Гадать не стали, толку от этого нет никакого, и группа продолжила движение.

Сколько прошли, сказать сложно. Километров пятнадцать точно. И к утру набрели на небольшой полевой стан, который раньше использовался местными колхозниками.

Просторный навес. Под ним брошенные веялки и еще какая-то сельхозтехника. Людей нет. Собак не слышно. А в воздухе противный запах горелого мяса и шерсти.

- Сюда! - позвал нас Садчиков.

Побежали к нему. Он стоял над большой ямой, смотрел вниз и на его бледном лице был ужас.

Я остановился, тоже посмотрел в яму и меня едва не вывернуло.

В яме были трупы, пять человек, взрослые люди, и две собаки. Их расстреляли, а потом облили бензином и подожгли. Вот только топлива оказалось мало. Тела обуглились, но полностью не сгорели.

- Евреи... - выдохнул Семен Колесников, еще один уцелевший боец нашего взвода.

- Почему так решил? - спросил старшина.

- А вот... - он поворошил ногой испачканную засохшей кровью траву возле ямы, и мы увидели украшение, шестиконечную звезду Давида, судя по всему, из серебра. А немного дальше обрывки мужской и женской одежды. Я хоть в этом и не специалист, но, судя по всему, в яме, действительно, сжигали евреев. Кто, зачем и за что? Мы не следственная бригада милиции.

Молча, ни слова не говоря, все отошли от ямы, обыскали полевой стан и нашли немного еды, сухари и кусок колбасы.

Вдали послышался шум моторов, и мы опять бросились бежать...

День пролетел незаметно. Шли и останавливались. Опять шли, а потом прятались. Ближе к вечеру выскочили еще на одну дорогу, обычную грунтовку, и обнаружили на ней разбитую советскую автоколонну. Много сожженных и раскуроченных взрывами автомобилей, мотоциклы и тягачи, один танк БТ-7 и рядом с ним два броневика. Автоколонну разбомбила авиация, сомнений не было. Трупов нет, наверное, успели собрать.

Пока никого не было, и нам не мешали, посмотрели, что в грузовиках, и нашли ящики с рыбными консервами. Набрали, сколько смогли, собрались уже уходить, но не успели. Появились немецкие мотоциклы с колясками. Бежать поздно. Справа и слева открытое пространство, нас посекут из пулеметов.

Затаились под разбитой полуторкой. Немцы нас не видели, остановились, и начали осматривать автомобили. Видать, искали, чем поживиться.

- Короче, - прошептал старшина, - придется принять бой. Фрицев шестеро и нас столько же. По моей команде наваливаемся на них. Не стрелять. Берем противника в ножи. Вопросы?

Вопросов не было, и мы приготовились к бою. Я отставил в сторону карабин и вытащил штык-нож. Ладонь сразу вспотела - нервы шалят. Однако я не боялся. Страха не было. Совсем. Мозг, словно отключился, и я был готов убивать.

Немцы были сытые и расслабленные. Рукава засучены. Воротники расстегнуты. Каски брошены в мотоциклах. Автоматы за спиной. Они чувствовали себя в полной безопасности, наверное, до сих пор считали, что война легкая прогулка. Ну-ну, они не первые и не последние, кто так думал.

Фрицы держались кучкой и не разбредались. Для нас это идеально и когда они подошли вплотную, старшина заорал:

- Бей их!

Как обычно, Захаров был первым. Он оказался среди немцев и быстро заработал ножом. Я последовал за ним. Поднялся, метнулся вперед и оказался лицом к лицу с мордастым румяным фрицем. Он смотрел на меня с недоумением и не понимал, откуда я появился и что происходит, а я не медлил. Как учил старшина, резко ударил его клинком в живот и сразу потянул его обратно. Немец открыл рот, и я нанес второй удар, по горлу.

Захлебываясь кровью, фриц стал медленно оседать, но я на него уже не смотрел. На Захарова насели сразу двое и один из них попытался поднять автомат. Но я был за его спиной и, запрыгнув на плечи немца, левой рукой зацепился за его лицо, а правой ударил противника в грудь. Клинок вошел в тело фрица легко, и он практически сразу упал. Я вместе с ним и нож остался в теле противника.

Поднимаюсь. Глядь, а передо мной еще один немец. В руке у него пистолет, ствол которого был нацелен на меня. Однако выстрелить он не успел. Рядом находился Садчиков, без ножа, но с саперной лопаткой, и боец рубанул его по черепу, который не выдержал удара и характерно хрустнул.

Этот фриц был последним. У нас без потерь, только синяки и пара порезов. А враги вот они. Шесть трупов.

- Собираем оружие! - отдал команду старшина, и мы бросились врассыпную, кто к телам, кто к мотоциклам.

В процессе сбора появилась идея - оседлать технику и рвануть к линии фронта на колесах, с ветерком. Но от нее отказались, слишком безрассудно. Поэтому собрали оружие, шесть автоматов, пистолет и два пулемета, прокололи мотоциклам шины, а затем в очередной раз ушли под прикрытие леса. Надо сказать, вовремя, потому что мотоциклисты оказались авангардом моторизованного батальона.

Еще один день был позади. Мы выжили и нанесли врагу урон, добыли еду и оружие. Война продолжалась, и настроение бойцов заметно приподнялось. А утром на нас вышел крупный отряд отступающих советских войск во главе с командирами, и наша группа вошла в состав сводной стрелковой роты.

4.

Смоленская область. 24.08.1941.


Захаров был бледен. Он лежал на свежем сене в просторном крестьянском амбаре и что-то шептал.

Я наклонился к нему и услышал:

- Пи-и-ть...

Вода неподалеку, бадейка с ковшиком, и я дал ему напиться. Старшина сделал пару больших жадных глотков, немного оклемался и посмотрел на меня:

- Что... Андрий... плохи мои дела?

- Ничего страшного, - ответил я. - Врач сказал, будешь жить. Тебе осколками ногу располосовало. Он их вытащил, но кровопотеря серьезная. Отлежаться надо и силы восстановить.

- Мы где?

- Хутор какой-то.

- Меня здесь оставят?

- Да.

- Плохо... Если немцы набредут... в плен попадем...

- Местные селяне обещали тебя и других раненых спрятать, тут лесок неподалеку.

- Не обманут?

- Не знаю.

- Автомат мой... где?

- Разбит осколками, бросили.

- А документы?

- У селян.

- Пистолет оставь...

- Уже. Он у тебя в вещмешке.

- Добрэ... - он немного помолчал, сглотнул слюну и добавил: - Я виноват перед тобой... Андрий... Ты уж прости меня...

- О чем ты, Иваныч? В чем вина?

- Сложно говорить...

- Вот и помолчи.

- Нет... Нужно сказать... Не знаю, увидимся ли снова... А я к тебе прикипел... Ты меня послушай... и прости... если сможешь...

- Говори, Иваныч, - понимая, что мне его не переубедить, согласился я.

- В общем... Это из-за меня ты сиротой стал... Когда зимой тридцать второго года станицу Уманскую выселяли, я там был... Твоего отца звали Семеном... верно?

- Ты же знаешь, я Андрей Семенович.

- Это... я его шлепнул... Мы казаков из хат выгоняли... В зиму... на мороз... с дитями малыми... чтобы гнать к вагонам и в Сибирь отправлять... Многие сопротивлялись... Он тоже... Одного активиста кинжалом зарезал... и бойца ранил... Тут я... батька твой прыгнул... и пулю схлопотал... Я его из винтаря... В упор...

- А это точно он?

- Не сумлевайся... Я бумаги подписывал по делу... Запомнил хорошо... Семен Михайлович Погиба... казак... И потом еще наш командир говорил, что сына надо в Краснодар отправить... Мол, родственников не осталось... Помню это... Сколько лет прошло, а не позабыл... Это первый человек, которого я... прикончил...

- И зачем ты мне это говоришь?

- Душу облегчить хочу... Не зря нас судьба свела... Такое редко бывает... Не просто так... Я когда понял с кем она меня столкнула... сразу все скумекал... Должен повиниться... Обязан... Прости, Андрий...

- Бог простит, Иваныч, - сам не понимая почему, я помянул Бога, хотя в детдоме меня приучили, что его нет.

- Добрэ... Мне даже легче стало...

В амбар заглянул один из бойцов нашей роты и позвал меня:

- Андрей, пора уходить!

Боец исчез, а я посмотрел на старшину, поднялся и сказал:

- Бывай, Иваныч.

- Прощай... - выдохнул он и закрыл глаза.

Я покинул амбар и присоединился к своим товарищам. В голове сумбур, я никак не мог до конца осознать то, что сказал Захаров. Он говорил правду, сомнений в этом не было. Но тогда выходит, что я сын 'врага народа'? Как это страшно звучит - 'враг народа'. Не партии. Не какой-то идеологии. Не определенной группы людей. А целого народа. Хотя у нас в приюте половина таких. Кто-то из кулаков, кто-то из казаков или дворян, но были и дети красных командиров, кого в тридцать девятом к стенке поставили или загнали, куда Макар телят не гонял. Это жизнь. Вчера человек на коне, уважаемый комбриг или ответственный партийный работник, а завтра уже преступник. Подобное в стране происходило часто, и когда в приюте появлялся очередной воспитанник из бывших 'партийных', его судьбу обсуждали. Разумеется, полушепотом, чтобы никто посторонний не услышал.

- Ты чего, Андрей? - толкнул меня в бок Садчиков, который заметил, что я не в себе.

- Ничего, - я покачал головой.

- Из-за старшины переживаешь? Брось. Он человек крепкий, восстановится и продолжит воевать. Жаль только, что ранение по глупости получил. Все из-за Ерошкина. Не повезло нам с командиром.

- Заткнись! - поправляя вещмешок, одернул Садчикова пожилой боец Гурьянов. - Нечего командира обсуждать, а то беду накличешь.

Садчиков замолчал, а я подумал, что с командиром нам, действительно, не повезло, и лучше было бы выходить из окружения своей группой. Что у нас отобрали оружие и продовольствие - это понятно. Трофейные автоматы достались командирам, которых в соединении полсотни, потому что отряд сформировался на основе штаба дивизии, а консервы пошли в общий котел. Большим отрядом незаметно проскочить мимо немцев тяжело - это тоже ясно. Почти каждый день бой и потери, помимо того, что фрицы отслеживают наше движение по лесам при помощи 'рамы' и мы находимся под постоянной угрозой авианалета или артобстрела. С этим всем можно смириться, ибо такова солдатская доля. Как говорится - наше дело воевать и погибать, а за что и почему, полковник знает. Но командир роты у нас карьерист и дурак. Самый настоящий. Майор Ерошкин боевого опыта не имел, делал карьеру при штабе, а когда отступали, он потерял какие-то важные документы и теперь выслуживается, пытается кровью искупить вину. Ладно бы своей искупал. Но он ведь на нашей крови поднимается. Вот в чем дело. И когда другие стрелковые роты нашего сводно-сбродного соединения обходят противника, Ерошкин так и норовит поднять бойцов в атаку, в полный рост. Мы с ним уже неделю и за это время потеряли три десятка только убитыми, не считая раненых. Всем это надоело, и даже старшина как-то обронил, что надо утихомирить слишком рьяного майора, а то поляжем. Однако не успел Захаров. Во время очередного прорыва через немцев, когда мы прикрывали отход основных сил, старшина получил ранение.

- Марш! - отдал команду лейтенант Сафиулин, командир нашего взвода, и мы отправились по следам отряда.

Леса и перелески. Поля и ручьи. Где-то шли в полный рост, где-то пригибаясь, а кое-где ползли по-пластунски. Говорят, до линии фронта тридцать километров. Если идти по дороге, можно добраться за один день. Но мы окруженцы, у которых не бывает прямых путей, и до вечера, обогнув пару занятых немецкими гарнизонами поселков, успели пройти примерно десять километров.

На ночевку отряд остановился вдали от дорог, на берегу небольшой речушки. Кругом густые заросли и карьеры, в которых раньше добывали глину для обжига красного кирпича. Место такое, что подойти незаметно сложно, и вражеская авиаразведка нас сегодня не тревожила. Был шанс, что ночь пройдет спокойно. Поэтому уставшие люди, а в отряде почти четыреста человек, стали разбивать лагерь.

Кто-то заступил в караул и в боевой дозор. Кто-то разводил небольшой костерок, на котором будет вариться каша. Кто-то пошел с котелками за водой. Ну а я временно в стороне. Меня никто не тревожил и мыслями я опять вернулся к тому, что сказал старшина. Я и раньше догадывался, что мои предки казаки. Все-таки из станицы в приют поступил и фамилия черноморская. Однако значения этому никогда не придавал, потому что меня воспитывали как советского человека. Я верил в идеалы коммунистической партии и комсомола, защищал нашу Родину и был спокоен. Да, конечно, есть перегибы на местах, когда от наветов и доносов страдали невиновные люди. Но так же есть заговорщики и предатели, которые готовы продать первое в мире государство рабочих и крестьян западным капиталистам. Все это имело место быть. Поэтому НКВД и работало. Я все понимал. Газеты читал и на политинформациях не спал. Только раньше меня это никак не задевало. До поры до времени, пока старшина Захаров не сказал, что убил моего отца. Пусть я его не помню, но это мой отец, кровный родич. И он дрался с теми, кто пришел отнимать у него нажитое добро и выселять. Значит, было что забирать? Выходит, что так. Или причина в ином?

В этот момент я сильно пожалел, что не выкроил время и не выбрался в родную станицу. Может быть, там я смог бы что-то вспомнить или узнать. Конечно, вряд ли. Станицу переименовали, коренных жителей выселили, а на их место пришли семьи красноармейцев.

'Как же несправедливо устроена жизнь', - подумал я и неожиданно почувствовал злость. На кого и на что я злился? На судьбу, на старшину Захарова, на жизнь, которая так жестоко со мной обошлась? Хотя не было это злостью. Скорее всего, это какой-то внутренний протест - так не должно быть. Не должно. Не правильно.

Я крепко сжал кулаки. Грязные ногти вонзились в кожу, и это вернуло меня в реальность. Я встряхнул головой, прогнал прочь беспокойные мысли и подошел к костру, вокруг которого собирались бойцы взвода.

- Андрюха, - Садчиков улыбнулся, - сейчас кашу из топора будем есть.

Я тоже улыбнулся и спросил:

- Из чего сделали варево?

- Немного пшенной крупы, кусок старого сала и рыбная консервация. Что в вещмешках было, все скинули.

- А селяне, у кого раненых оставили, разве ничего не дали?

- Чем они поделились, не про нашу честь.

В разговор моментально вмешался лейтенант Сафиулин, молодой татарин, который прислушивался к разговору:

- Садчиков, ты на что намекаешь? Хочешь сказать, что командиры себе все самое лучшее забирают, а ты голодаешь?

В голосе лейтенанта, который, к слову, питался с нами из одного котла и был неплохим человеком, появилась угроза. Поэтому Садчиков сдал назад:

- Товарищ лейтенант, к слову пришлось. Брякнул, не подумавши.

- Ладно, - Сафиулин кивнул и замолчал.

'Когда-нибудь Садчиков договорится', - промелькнула у меня мысль, и я стал ворошить свой вещмешок. Вдруг где-то сухарь завалялся.

Тем временем появился майор Ерошкин. Он остановился на границе света и тьмы, поправил МР-38, кстати, из трофеев нашей группы, окинул взглядом бойцов и отозвал в сторону взводных. Понятно, инструктаж. А спустя пять минут вернулся Сафиулин и сказал, что на отдых всего три часа. После полуночи форсируем реку, она неглубокая, и двигаемся к линии фронта. Основной привал будет на рассвете.

Бойцы вопросов не задавали. Как раз поспела каша. Все хотели есть. Однако перекусить не удалось...

- Ви-у-у-у!!! - противно завыла первая вражеская мина, и начался обстрел.

Немцы все-таки обнаружили нас, и мы, схватив оружие и вещмешки, бросились, кто куда. Я спрятался в неглубокую извилистую канаву, которая спускалась в карьер, обхватил руками голову и лицом уткнулся в землю.

Взрывы следовали один за другим. Фрицы били из пяти-шести минометов и, казалось, что мы попали в ад. И тут неважно, ветеран ты или новобранец, страшно каждому. Только одни свой страх контролируют и, как правило, выживают, а другие дают слабину, бегут непонятно куда и погибают. Главное - не дергаться. Место у меня хорошее, осколки проходят выше.

Обстрел прекратился через десять минут. Я вылез из укрытия и осмотрелся. Кустарник посечен осколками. Земля дымилась, и над ней стелился сизый пороховой дым. Кругом раненые. Слышны стоны. Почти все костры погасли, их разметало взрывами. Бойцы растеряны. Командиров не видно. Плохо. Все очень и очень плохо.

- К бою! - услышал я крик Сафиулина. - Противник с правого фланга! Третий взвод, ко мне!

Бой так бой, мне не привыкать. Вместе с выжившими бойцами, кто не получил ранений и контузий, я подбежал к лейтенанту. Он повел нас в темноту, вскоре мы заняли оборону над карьерным обрывом и увидели немцев. Точнее, сначала услышали. К нам приближались бронетранспортеры и когда немцы обнаружили нас по непогашенным кострам, они открыли огонь из пулеметов.

Ночь раскрасилась яркими огоньками-выстрелами и трассерами. Фрицы плотно прижали нас к земле и остановились на противоположном конце карьера. Мы попытались ответить. Да куда там... Плотность огня у немцев такая, что голову не поднимешь.

'Надо отходить', - подумал я и начал отползать назад.

Быстро спрятавшись за невысокий бугорок, выдохнул. Слева и справа стрекочут немецкие автоматы. Нас обходили, еще немного и возьмут в кольцо. Драпать надо, пока есть такая возможность, выжить и продолжать сражаться. Снова я вспомнил заветы старшины Захарова и опять попятился. Однако быстро уперся во что-то мягкое. Оглянулся, а это майор Ерошкин собственной персоной, в тылу отлеживается, пока бойцы на открытом пространстве под пулеметами погибают.

- Ты куда?! - заорал он на меня и приподнялся. - Назад!

- Отходить надо, товарищ майор, - ответил я.

- Трус! Дезертир! Да я тебя...

Он попытался направить на меня автомат, и я действовал, повинуясь инстинктам, выстрелил в него раньше. Иначе никак, или он меня, или я его.

Пуля разнесла ротному череп. Взгляд направо. Взгляд налево. Никого. Свидетелей нет. Ну и хорошо.

Я рванул к реке. Сначала ползком, а потом, когда спустился в низину, бегом. Едва успел пристроиться к арьергарду отряда и вместе с бойцами другой роты перешел реку.

Потери оказались большими. От нашего взвода уцелело всего пять человек, не один я такой умный, что без команды отступил. А отряд потерял половину личного состава. Конечно, не всех убили, многие потерялись, попали в плен или решили отделиться. Но факт остается фактом - на рассвете была проведена перекличка, и в строю оказалось сто девяносто три бойца. Причем треть имела ранения. Сил немного. Однако фронт уже недалеко, и мы пошли на прорыв.

5.

Берлин. 26.08.1941.

Еще до того как Третий Рейх напал на Советский Союз, многие вожди белоэмигрантского движения заверяли германских политиков и военачальников, что окажут всемерное содействие в разгроме большевиков. Например, начальник Объединения Русских Воинских Союзов генерал-майор фон Лампе, который обратился к генерал-фельдмаршалу фон Браухичу с просьбой предоставить чинам РОВСа возможность принять участие в вооружённой борьбе с большевистской властью в России. Браухич свое согласие дал и после начала боевых действий группы чинов РОВС отправились на Восточный фронт. Что двигало этими людьми, которые в большинстве являлись патриотами России? Они не были трусами, сребролюбцами, мерзавцами или подлецами и многие из них воевали против немцев в Первую Мировую войну. Ответ на поверхности. Для них большевики были непримиримыми врагами, которые лишили беглецов Родины, и для немалой части белоэмигрантов Вторая Мировая война являлась продолжением войны Гражданской. Они рвались на Родину, в Россию, которая, по их мнению, была оккупирована жидами-коммунистами и ждала освобождения. А в Гитлере многие из них видели избавителя и пусть они ошибались, эти люди не присягали СССР и борьбу с советским народом считали святым Крестовым походом против красной чумы. Поэтому не приходится удивляться словам казачьего генерала Краснова, которые были сказаны сразу после начала войны: 'Я прошу передать всем казакам, что эта война не против России, но против коммунистов, жидов и их приспешников, торгующих Русской кровью. Да поможет Господь немецкому оружию и Хитлеру! Пусть совершат они то, что сделали для Пруссии Русские и Император Александр Первый в 1813 году'. Или приказу-воззванию старого и больного Донского Атамана графа Граббе: 'Донцы! Неоднократно за последние годы в моих к вам обращениях предсказывал я великие потрясения, которые должны всколыхнуть мир; говорил неоднократно, что из потрясений этих засияет для нас заря освобождения, возвращения нашего в родные края. 22 сего июня Вождь Великогерманского рейха Адольф Гитлер объявил войну Союзу Советских Социалистических Республик. От Ледовитого океана до Черного моря грозною стеною надвинулась и перешла красные границы грозная германская армия, поражая полки Коминтерна. Великая началась борьба. Донское казачество! Эта борьба - наша борьба. Мы начали ее в 1918 году, в тот момент, когда, пользуясь преходящими затруднениями Империи, интернациональная клика революционеров-марксистов своей лживой демократичностью обманула русский народ и захватила власть в Петербурге - не Донская ли Область первою отринула власть захватчиков? Не Донские ли казаки объявили власти этой войне не на живот, а на смерть, провозгласив для сего независимость Всевеликого Войска Донского? И можем ли мы забыть ту дружескую помощь, которую оказала нам в борьбе, ведшейся нами рука об руку с не принимавшими большевизма национальными русскими силами, находившаяся в то время на юге России Германская Армия? В героических, неравных боях за родные очаги, за Тихий Дон, за Мать нашу Святую Русь мы не сложили оружия перед красными полчищами, не свернули своих старых знамен. Все казаки, принимавшие участие в борьбе, предпочли покинуть в 1920 году Родину, уйти на чужбину, где ждало их неизвестное будущее, тяготы и тяжелые испытания. Войско Донское не подчинилось захватчикам, оно сохранило свою независимость, казачью честь, свое право на родную землю. В условиях тягчайших, отстаивая право на жизнь, Донское казачество в эмиграции осталось верным казачьим традициям, Дону, исторической России. Самим существованием каждого казака на чужбине оно утверждало идейную борьбу против коммунизма и большевиков, ожидая той заветной минуты, когда дрогнут и покачнутся красные флаги над занятым врагами Кремлем. Двадцать лет надо было ждать, двадцать долгих лет! Сложили иные из нас свои кости вдали от дедовских могил, но так же, как и прежде, грозит врагу Донское войско. Есть еще порох в пороховницах, не гнется казачья пика! И вот, наконец, пробил час, столь долгожданный. Поднято знамя вооруженной борьбы с коммунизмом, с большевиками, с советчиной. Поднял это знамя мощный народ, силе которого ныне удивляется мир. Мы не имеем пока возможности стать на поле битвы рядом с теми, кто очищает нашу землю от скверны коминтерна; но все наши помыслы, все наши надежды летят к тем, кто помогает порабощенной нашей Родине освободиться от Красного ярма, обрести свои исторические пути. От имени Всевеликого Войска Донского я, Донской Атаман, единственный носитель Донской власти, заявляю, что Войско Донское, коего я являюсь Главою, продолжает свой двадцатилетний поход, что оружие оно не сложило, мира с Советской властью не заключало; что оно продолжает считать себя с нею в состоянии войны; а цель этой войны - свержение Советской власти и возвращение в чести и достоинстве домой для возобновления и возрождения Родных Краев при помощи дружественной нам Германии. Бог браней да ниспошлет победу знаменам, ныне поднятым против богоборческой красной власти! Атаманам всех Донских казачьих и Общеказачьих станиц по всем странам в эмиграции приказываю произвести полный учет всех казаков. Всем казакам, в станицах и организациях казачьих не состоящим, приказываю в них записаться. Связь со мною держать всемерно. Донской Атаман, генерал-лейтенант Граф Граббе'. Подобных воззваний летом 1941 года было превеликое множество, и даже великий князь Владимир Кириллович Романов высказался: 'В этот грозный час, когда Германией и почти всеми народами Европы объявлен крестовый поход против коммунизма-большевизма, который поработил и угнетает народ России в течение двадцати четырех лет, я обращаюсь ко всем верным и преданным сынам нашей Родины с призывом способствовать по мере сил и возможностей свержению большевистской власти и освобождению нашего Отечества от страшного ига коммунизма'. В общем, желающих поквитаться с большевиками оказалось немало. Немцы хотели этот потенциал использовать, а белоэмигранты сами рвались в бой. Однако существовал ряд сложностей, и главная проблема заключалась в том, что каждый лидер эмигрантов имел свое, ОСОБОЕ, мнение о будущем России. Одни мечтали о восстановлении монархии и Российской империи. Другие думали о протекторате Германии. Третьи о федеративной республике. А четвертые о самостийной Украине, Белоруссии, Прибалтике, Казакии, Татарии, Черкесии, Северокавказских эмиратах и так далее. Сколько людей, столько мнений. Договориться с каждым по отдельности не представлялось возможным - не хватит никаких ресурсов. А еще, помимо всего прочего, обязательно возникнет проблема объединения 'белых' и бывших 'красных' командиров, которые перешли или перейдут на сторону немцев. Георг Лейббранд это прекрасно понимал и, после консультаций со своим шефом, сделал ставку на генерала Трухина, который мог стать лидером готовых встать под знамена Третьего Рейха военнопленных. А так же на вождей РОВС, вменяемых украинских националистов Андрея Мельника и трех казачьих генералов, Балабина, Краснова и Шкуро, чьи имена в последнее время снова были на слуху среди казаков-эмигрантов. Не факт, что они будут обладать реальными рычагами управления, но символами станут. Всех этих людей предлагалось объединить под эгидой РОНД, которое в дальнейшем создаст общий штаб РОА (Русской Освободительной Армии) и начнет формирование боевых, тыловых и охранных частей. Остальным организациям белой эмиграции предстояло присоединиться к ним или ждать своего часа, когда немцы обратят на них внимание и смогут им что-то предложить. Георг Лейббранд принял решение и на имя нового рейхсканцлера Германии Мартина Бормана был составлен меморандум о восточных добровольцах. После чего, прихватив доказавшего свою преданность генерала Трухина, он отправился к своему непосредственному начальнику Альфреду Розенбергу. Несмотря на исключительную занятость, глава Имперского министерства оккупированных восточных территорий Альфред Эрнст Розенберг смог уделить Лейббранду и Трухину пару часов. Он слушал доклад и одновременно с этим вчитывался в строки меморандума, который повлияет на судьбы миллионов людей, на их жизнь и смерть. Слабые места в документе, по мнению Розенберга, имелись. Например, вооружившись и получив относительную свободу, русские, украинцы, казаки и представители иных народов могли поиграть в самостийность уже против Германии, как это сделала некоторая часть ОУН. Но пока ошибки не критичны и могут быть исправлены позднее при ужесточении контроля. Главное - меморандум составлен так, что обязательно понравится Борману, который чувствовал, что его положение не устойчиво и пытался показать, что он не хуже своего предшественника и способен принимать важные решения. В свете недовольства некоторых идеологов национал-социализма, которые не оставляли надежду сменить Бормана, это было очень важно. Рейхсканцлер искал союзников, в первую очередь среди военачальников, а они постоянно требовали подкреплений и пытались избавиться от контроля чиновников. Поэтому уже на следующий день меморандум был представлен рейхсканцлеру, а затем, после непродолжительных споров и обсуждений, одобрен и подписан. Ключевой документ был принят и к будущим вождям РОА отправились эмиссары. Сотрудники РОНД, Трухин и лидер подконтрольных украинских националистов Андрей Мельник под боком, продолжают работать. Атаман Балабин тоже рядом, поскольку возглавлял 'Общеказачье объединение в Германской империи'. А вот остальных предстояло ждать, одни в Париже, другие в Белграде. Но это ничего. Первый большой шаг сделан, машина запущена, движение пошло.

6.

Смоленская область. 27.08.1941.


- Погиба, на выход! - голос караульного разнесся по комнате и я поднялся.

Сейчас решится моя участь. Я это понимал и к двери шел без всякой охоты. Перед выходом, где меня ожидал конвоир, на миг оглянулся, и взгляд скользнул по лицам сокамерников. Они люди разные и в тюрьму фильтрационного лагеря НКВД попадали за разные проступки. Как правило, за дело. Один бабу изнасиловал. Второй мародерил. Третий проявил трусость и не выполнил приказ. А четвертый хотел перейти на сторону немцев и подбивал сослуживцев на измену. Вчера в тюрьме, бывшем актовом зале поселкового клуба, куда меня привели, было три десятка задержанных. Сейчас, спустя сутки, уже полсотни...

- Шевелись! - поторопил караульный. - Руки за спину!

Выполнив команду, я вышел в коридор. Охранник передал меня конвоиру. И он, командами указывая направление, повел меня к следователю. Все рядом, идти недалеко. Но пока шли, я в очередной раз попробовал понять, за что задержан. Ведь вроде все в порядке.

Отряд пошел на прорыв, и мы практически сразу вступили в бой. Наши услышали стрельбу и решились ударить навстречу. Несколько танков и две стрелковые роты смогли проломить хлипкую оборону немцев, которые особо не сопротивлялись, и нас вывели в тыл. А поскольку обстановка на этом участке фронта пока еще относительно спокойная, окруженцев отправили в фильтрационный лагерь.

Сначала с контрразведчиками побеседовали командиры. Потом дошла очередь до красноармейцев, и вопросы были стандартные. Документы сохранил? Как и при каких обстоятельствах попал в окружение? Кто еще с тобой был? Как прорывались? Что можешь сказать о том или ином человеке?

В общем, ничего сложного. Я отвечал предельно честно и проскочил. После чего вернулся к выжившим бойцам нашей роты, поужинал и начал приводить в порядок форму. Партизанщина кончилась - мы снова в регулярной армии.

Ночь прошла спокойно. А утром за мной пришли товарищи из органов. Сопротивляться было глупо, да и нечем, поскольку оружие отобрали. Пришлось смириться, сдаться и надеяться, что все обойдется, компетентные люди разберутся в моем деле, а потом я вернусь в роту и продолжу воевать.

Однако не все так просто. Пока я сидел в тюрьме, некоторые арестованные говорили - крытке, пообщался с другими бойцами и пришел к выводу, что на меня кто-то стукнул. Если специально никому на больной мозоль не наступал, под арест брать не стали бы, у сотрудников НКВД сейчас работы хватало, и судьба обычного красноармейца никого по большому счету не интересовала. Но что на меня могли нарыть? А главное - кому я перешел дорогу? Зацепиться можно только за одно, за убийство майора Ерошкина. Вот только уцелевшие бойцы нашего взвода отошли к реке раньше меня. Больше никто не выжил, и свидетелей не имелось.

- Стоять! - новая команда конвоира. - К стене!

Я повернулся лицом к серой шершавой стене. Боец доложил следователю, что привел арестанта, а затем подтолкнул меня прикладом в спину:

- Заходи!

Я вошел в небольшое помещение. Напротив стена, а на ней портрет Ленина. Под ним стол, на котором лежали стопки бумаг. За столом следователь, моложавый коротко стриженый брюнет с покрасневшими от недосыпа кругами под глазами. Справа от него одинокий стул, а на нем лейтенант Сафиулин. Как в песне: 'Голова повязана, кровь на рукаве'. Мой взводный выглядел паршиво, судя по всему, только из госпиталя, бинты свежие. Выжил все-таки. А мы думали, что он погиб на том злосчастном карьере, где немцы нас к земле прижали.

'Вот и свидетель того, что я убил Ерошкина', - промелькнула мысль, и в этот момент конвоир поставил для меня стул.

- Сесть! - приказал боец и остался за спиной.

Команду исполнил. Присел. Посмотрел на лейтенанта, и он сказал:

- Допрыгался Погиба? Думал, что убил командира роты и все шито-крыто? Нет уж... Придется отвечать...

- Спокойнее, - одернул лейтенанта следователь. - Всему свой черед. Когда я вас спрошу, тогда и говорите.

Лейтенант замолчал и дальше пошла рутина. Следователь хотел, чтобы я признался в невыполнении приказа, бегстве с поля боя и убийстве. А оно мне надо? Слово лейтенанта против моего. Поэтому я уперся - знать ничего не знаю, видеть ничего не видел, с майором Ерошкиным в том бою не встречался, отступил, когда остался один, а лейтенанту что-то померещилось, темно было, и он мог легко спутать меня с кем-то другим.

Разумеется, следователя, который пытался поскорее покончить с делом, такие ответы не устраивали. Ему проще выбить из меня признание вины, передать материалы в тройку и конец. Пять минут на обсуждение, потом приговор и к стенке. Или тюремный срок - это уж если повезет.

В конце концов, следователю все это надоело. Он выпроводил лейтенанта, который упорно стоял на своем и доказывал, что я убийца, из кабинета, вышел из-за стола и навис надо мной.

'Сейчас ударит', - подумал я и не ошибся.

Хлесткий удар в челюсть сбросил меня со стула и сразу два удара ногой в живот. Я зажался, ждал продолжения, а следователь присел на корточки и, подпустив в голос сочувствия, заговорил:

- Пойми ты, дурила, если признаешь вину, все сложится хорошо. Считай, сотрудничество со следствием. Врать не стану, явку с повинной оформить не получится. Но тебя не расстреляют. Получишь пятнадцать лет и поедешь на восток, подальше от войны и фронта. А потом все в твоих руках. Государство может дать тебе шанс искупить проступок кровью...

- Я не убивал Ерошкина... - выдохнул я. - Лейтенант ошибся...

- Жаль, - следователь поднялся. - Сегодня еще подумай, а завтра у тебя будет выбор. Подписываешь признание и живешь. Или упираешься, и тобой занимаются бойцы охранного взвода. Они парни крепкие и на расправу скорые, быстро из тебя отбивную сделают. Понял?

- Да.

Следователь сказал конвоиру:

- Увести.

Боец отвесил мне легкий пинок:

- Подъем!

К счастью, следователь меня не покалечил, хотя мог. Однако завтра меня дожмут. Даже если я не сдамся, здоровье потеряю, тут следователю можно было верить.

Конвоир отвел меня к остальным арестантам, и я прилег в уголке. В голове сотни мыслей и ни одной веселой. Куда ни кинь - всюду клин. Поэтому, скорее всего, чтобы сберечь здоровье, мне придется подписать признание. Может, не обманет следователь, и я еще поживу. Хоть в тюрьме, но люди и там как-то приспосабливаются...

Совершенно незаметно я задремал, и меня не тревожили. Однако в состоянии покоя я находился недолго. Рядом что-то взорвалось, стекла вылетели и я очнулся.

- Бомбежка! - закричал кто-то.

- Конвоир! Выпусти! - ударил кулаками в дверь другой арестант.

- Хана нам! - истерично заверещал третий.

Я остался на месте, потому что дергаться бессмысленно. Чему суждено произойти, то и случится. Здесь и сейчас от меня ничего не зависело.

Авианалет продолжался недолго, несколько минут, и в здание клуба немецкие летчики не попали. Рядом штаб стрелкового корпуса и артиллерия. Видимо, они в приоритете. Вот только сразу после налета началась перестрелка, и я не стерпел, поднялся и подошел к окну, которое было забрано крупными железными прутьями.

Судя по звукам, в поселке разгорался полноценный бой. Винтовки, автоматы, пулеметы и гранаты. В ход шло все, а это не просто так.

- Кто же это на красноперых налетел? - ни к кому конкретно не обращаясь, спросил приблатненный пожилой боец, которого поймали на воровстве.

Краткая пауза и ответ из толпы:

- Это немцы. Я стрекот их автоматов и пулеметов с нашими не спутаю.

- Так чего нас здесь держат?! - возмутился щуплый вихрастый паренек в порванной гимнастерке. - Пусть выпустят и дадут оружие!

- Сиди на попе ровно, - цыкнул на него приблатненный. - Умник нашелся. Ты, сынок, сейчас для советской армии враг. Или ты наседка, которой среди нас не место?

Все посмотрели на щуплого бойца, который рвался в бой, и он стушевался, вжал голову в плечи и промолчал.

Тем временем по соседнему окну стеганула шальная автоматная очередь. Любопытный арестант, который к нему прилип, получил пулю в шею и, заливаясь кровью, упал. Я его участь повторять не хотел и юркнул к стене. Но перед этим увидел немцев. Несколько автоматчиков, судя по экипировке десантники, перебегая с места на место, стреляли и быстро продвигались к развалинам горящего невдалеке штаба корпуса.

'Ловкие бойцы', - машинально отметил я и затих...

Тогда я не знал и не мог знать, что немцы перешли в очередное наступление. Они рвались к Вязьме, которая находилась в тридцати километрах от нас, и очередной рывок противника вперед для советских командармов стал неожиданностью. Красные военачальники не предполагали, что немцы смогут так быстро перегруппировать силы и подтянуть резервы. Думали, что у них еще есть неделя. Но ее не было, и спустя сутки начнутся кровопролитные бои за окруженную Вязьму. Сопротивление советских войск будет сломлено и немцы еще на сто с лишним километров приблизятся к Москве...

Такие вот дела. Невеселые. А что касательно нас, то немецкие десантники уже через час заняли поселок. Еще через два часа появилась германская мотопехота, а ближе к вечеру всех арестантов вывели во двор клуба и построили.

Чего ждем или кого? Мы не знали. Может быть, даже пустят в распыл.

Народ заволновался. Однако разговорчики быстро пресекались немцами, которые не стеснялись постреливать над головами и отвешивать арестантам пинки.

Во дворе нас продержали недолго. Вскоре появился немецкий офицер, который довольно чисто говорил по-русски. Он прошелся вдоль нашего строя, отпустил пару соленых шуток и поинтересовался наличием командиров, комиссаров и жидов. Приблатненный ответил ему, что таковых нет. После чего офицер приказал ему выйти из строя и отдал солдатам приказ на немецком вернуть нас обратно.

Интересные какие финты судьбина крутит. Утром я был преступник и меня охранял боец НКВД. А вечером я уже военнопленный и меня охраняет немецкий солдат. Пожрать при этом, конечно, не дали. Про нас просто позабыли и хорошо еще, что было вдоволь воды, а то бы совсем загнулись.

7.

Смоленск. 07.09.1941.


На восток нескончаемым потоком двигались немецкие войска. Сытые и хорошо обученные германские солдаты, победители Европы, шли покорять СССР. Они улыбались и часто шутили, выполняли приказы своих генералов и были уверены, что уже в этом году война закончится, и каждый получит кусок пирога, гектары жирного чернозема, денежную помощь от государства и рабов. А я и люди, которые, по воле судьбы, оказались со мной рядом, брели на запад. Мы стали военнопленными и, глядя на немецкие танки, бронетранспортеры, орудия, тысячи солдат и пролетающие в небе самолеты, многие искренне радовались и желали фашистам удачи.

Как же так? Как можно желать чего-то доброго врагу? Все просто. Наша колонна была не совсем обычной. Она состояла из тех бойцов, которых немцы вытащили из тюрьмы НКВД и перебежчиков. По мнению немцев, мы имели претензии к советской власти и могли быть полезны. Поэтому нас сразу отделили от красноармейцев, которые попали в плен после боя.

Куда и зачем нас гнали, никто не объяснял. Судя по направлению, идем на Смоленск, и каждый день к нам присоединялись новые группы военнопленных. Контингент соответствующий: мародеры, бандиты, трусы, бывшие кулаки, пострадавшие от репрессий и так далее. Народ беспокойный и чтобы мы не бузили, не устраивали драк и резни, над нами поставили старших. И одним из них стал тот самый приблатненный боец, который общался с немецким офицером. Звали его Владимир Петрович Лопухин, матерый уголовник по прозвищу Сайка, который успел отсидеть шесть лет на севере, вернулся на Родину, а тут война. Его мобилизовали и, получив оружие, он занялся воровством и был пойман. Для вора советская власть - вражеская, а немцы вроде как поближе, приподняли его и дали немного власти. После чего он сразу показал себя во всей красе. Сколотил небольшую банду, которая помогала ему контролировать остальных военнопленных, издевался над слабыми и лебезил перед конвоирами. Короче говоря, сука! Но меня он и его братки не трогали. В отличие от большинства военнопленных я успел повоевать и мог за себя постоять. Я сам себе на уме, ни с кем близко не сходился, разговаривал мало и ни во что не вмешивался.

Конечно, противно наблюдать, как Сайка унижал других людей, и не по себе от того, что кто-то откровенно радовался поражениям советской армии. Но я тоже не ангел. Командира убил? Да. Преступник? Да. И вокруг меня такие же люди. За каждым есть свой грех. И если со мной что-то случится, помощи ждать неоткуда. Я это прекрасно понимал и, прислушиваясь к разговорам других военнопленных, которые гадали о дальнейшей судьбе, думал о будущем.

Скорее всего, нас пригонят в полевой лагерь для военнопленных и начнут сортировать. Кто готов служить немцам на добровольных началах в трудовых подразделениях - в одну сторону. Кто готов стать полицаем - в другую. Кто отказывается - в общую массу к обычным военнопленным. Нас поставят перед выбором. И что должен делать я, Андрей Погиба? Самый простой вариант, согласиться на сотрудничество с немцами и при первом удобном случае сбежать. Может быть, прибиться к партизанам и продолжить борьбу. Однако что мне это даст? Буду воевать, рисковать своей жизнью и после войны, которая, как я хотел верить, закончится победой СССР, за мной снова придут ребята из НКВД. Опять меня возьмут под белы рученьки, а потом поставят к стенке. В общем-то, загадывать глупо, ибо шансов пережить войну немного. Но если выживу и не сменю фамилию, обязательно попаду под пресс.

Идея! Надо сменить фамилию. Это возможно? В принципе, сделать это не так уж и трудно. Кругом неразбериха и найти чужие документы можно. В этом есть здравое зерно, и я решил, что именно так и поступлю. Соглашусь служить немцам, совершу побег и стану каким-нибудь Ивановым-Петровым-Сидоровым. А потом по обстоятельствам. Уйду к партизанам или затаюсь в глухой деревне.

Определившись с дальнейшими действиями, я приободрился. Появилась цель. Однако человек предполагает, а судьбина располагает, и все сложилась совсем не так, как мне хотелось...

Пятого сентября, после многочисленных остановок и расстрела трех красноармейцев, которые попытались сбежать, нас пригнали на окраину Смоленска и поместили в лагерь для военнопленных. Кругом колючая проволока и вышки, а за периметром корпуса животноводческой фермы. В лагере находилось больше тысячи человек. Охрана серьезная, сбежать без подготовки не выйдет, тем более в одиночку. Если решаться на такой поступок, обязательно нужен напарник. А взять его негде, потому что лагерь не простой, а для добровольно сдавшихся в плен бойцов и здесь командовали такие люди как Сайка-Лопухин. Они меня сразу сдадут и немцы им поверят.

В общем, я не рыпался и на следующий день познакомился с человеком, который сильно повлиял на мою судьбу.

В жилой корпус, где обосновались военнопленные нашей колонны, вошел средних лет крепкий мужчина. Судя по споротым знакам различия на гимнастерке, в прошлом красный командир. Он вел себя уверенно, осмотрелся и задал вопрос:

- С Кубани, Дона или Терека есть кто-нибудь?

Земляков искали часто, так легче выжить, в этом ничего удивительного.

- Есть! - поднявшись с деревянного лежака, отозвался я.

Незнакомец приблизился и протянул руку:

- Андрей Иванович Тихоновский.

Я пожал его руку и тоже представился:

- Андрей Погиба.

- Тезка? Это хорошо. Ты откуда?

- Родом с Уманской. А так детдомовский, из Краснодара.

- Из казаков?

- Да.

Он улыбнулся и кивнул в сторону выхода:

- Пойдем, потолкуем?

- Давай.

Мы собрались выйти. Однако уверенность, с какой держался Тихоновский, не понравилась Сайке, и он его окликнул:

- Слышь, командир, а ты в каком звании в Красной армии был?

На вопрос Тихоновский ответил встречным резким вопросом:

- А ты кто такой, чтобы вопросы задавать?

Лопухин мог промолчать и ничего бы не произошло. Однако безнаказанность что-то сдвинула у него в мозгах, и он решил проучить бывшего красного командира.

Вор поднялся и в сопровождении трех шестерок двинулся к нам. Его намерения были написаны на лице, и Тихоновский шепнул мне:

- Ты со мной или в стороне?

- С тобой, - сказал я.

- Добрэ.

Я приготовился драться. Плевать, что нас двое против четверых, я был уверен, что мы сильнее. Однако драка не произошла. Вместо нее было избиение.

Тихоновский свистнул в сторону выхода и в помещение вошли еще три человека. Как и мой земляк, бывшие командиры Красной армии. Если судить по повадкам, люди жесткие, и они сходу, без объяснений, набросились на Лопухина и его бойцов.

Разница между уголовниками и профессиональными военными была видна сразу. Сайка попытался сдать назад, но его и подельников не выпустили, свалили всех в кучу и стали избивать. Молотили воров жестко, но без членовредительства. А они валялись по полу, кричали и звали на помощь, но никто из военнопленных даже с места не сдвинулся. Это и понятно - своя рубаха ближе к телу и в нашем корпусе Сайку уже успели невзлюбить.

Моя помощь нежданным союзникам не понадобилась. Мы с Тихоновским наблюдали за избиением воров со стороны, а затем вышли. Как раз появились немцы, которые услышали вопли уголовников, но с ними объяснялись без нас. Один из бывших командиров очень хорошо говорил по-немецки и быстро убедил охранников, что виновники беспорядков уже наказаны и все под контролем.

Спустя четверть часа все затихло, уголовники забились в дальний угол, а немцы ушли. Тихоновский пригласил меня перебраться в соседний корпус, где преимущественно находились командиры, я согласился, и там мы разговорились. Сначала свою историю рассказал я, предельно честно и открыто, потому что скрывать нечего, а потом он.

Андрей Иванович Тихоновский из казаков станицы Ново-Корсунской. В Гражданской войне участия не принимал по малолетству. Школу закончил уже при советской власти и отправился учиться в индустриальный техникум. Не доучился. Его призвали в армию, и началась военная карьера. Срочную службу тянул красноармейцем химической роты в горно-стрелковой дивизии. После демобилизации поступил в Высшее инженерно-строительное училище и получил диплом гражданского инженера. А потом пошло-поехало. Военно-инженерная Академия РККА имени Куйбышева, должность помощника начальника 2-го сектора 2-го отдела Управления инженеров РККА, начальник 25-го строительного участка Осовецкого УРа, начальник отделения дорожного батальона и звание военинженера 2-го ранга. Чего-то в жизни он достиг и у вышестоящего командования был на хорошем счету. Однако когда началась война, Тихоновский посмотрел, что вокруг происходит, вспомнил все обиды к советской власти и перешел на сторону немцев.

Но это не самое главное, что я узнал. Оказалось, что Тихоновский искал земляков не просто так, от нечего делать или по прихоти. Немцы дали ему первое поручение - выявить в лагере и собрать в одном месте всех уроженцев Дона, Кубани и Терека. Чем он и занялся, организовал поисковую группу и прошелся по корпусам. Наш был последним, и теперь у Тихоновского имелась группа из двадцати трех человек.

Для чего немцам уроженцы юга можно было только догадываться. Вопросы новому знакомому я не задавал, решил в очередной раз проявить терпение, и вскоре Тихоновский сам сказал, что германцы собирают не просто южан, а казаков. В чем причина? Подробностей он не знал. Но предположил, что из казаков создадут отдельное вспомогательное подразделение, и не ошибся.

На следующий день группу Тихоновского вывели из лагеря и построили возле штаба, который раньше являлся конторой животноводческой фермы. Потом к нам добавили еще пять человек - это те, кого немцы выявили самостоятельно по документам. А затем из штаба вышли три немецких офицера, а с ними усатый подтянутый казак в черкеске и кубанке, при погонах, с кобурой на ремне и при кинжале. Он оглядел нас и громко произнес:

- Здорово живете, казаки!

Половина военнопленных промолчала, в основном молодые, и я в том числе. Мы просто не знали, что ответить. А вторая половина, кто постарше, отозвалась:

- Слава Богу!

- Что-то не дружно! - казак усмехнулся. - А ну еще раз! Здорово живете, казаки!

Теперь уже все знали, что нужно отвечать, и получилось довольно дружно:

- Слава Богу!

Казак удовлетворенно кивнул и назвал себя:

- Я есаул Корнеев, прибыл за вами. Агитировать не стану. Сразу к делу. Кто готов воевать против красногадов под командованием казачьих атаманов, шаг вперед!

Тихоновский толкнул меня в бок, мол, не зевай. После чего вышел из строя, и я последовал за ним.

8.

Рава-Русская. 30.09.1941.


Иван Сергеевич, пожилой полный мужчина с гладко выбритой головой, оправил серый китель без знаков различия, прошелся вдоль доски и продолжил лекцию:

- Почему большевики звериной ненавистью ненавидели казаков? По той причине, что они прекрасно понимали - пока есть у казачьего народа сила, он будет сопротивляться бесам. И даже такие красные командиры как Миронов, Сорокин и Кочубей, природные казаки, оказались в опале. Они осознали, что их обманывают, что новая власть ничего кроме горя и беды России не несет, попытались пойти против течения и за это поплатились. Проклятое жидовье уцепилось за Кремль и проводило политику уничтожения православной церкви, отбирало у казаков их привилегии и политую кровью дедов землю Присуда. Одержимые бесноватой идеей - покорить весь мир и заставить его жить по своим законам, они шли по трупам и не останавливались ни перед чем. Казаки это видели, но гнули свою линию. Бились так, как никогда до этого. Однако конец был один - смерть. Или в бою от клинка побратима, или от пули подосланного чекиста, или от голода и тяжкого труда в лагерях смерти.

Пострадали все - спора нет. Досталось тамбовским и сибирским крестьянам, рабочим, интеллигентам и дворянам. От репрессий большевиков погибли миллионы людей. Но более всего пострадали казаки и священники. Нас выселяли и расказачивали, жгли, пытали и убивали, ссылали на север и запрещали иметь оружие. Казака приравняли к мужику. Наши семьи морили голодом, и мы никогда не забудем тридцать второй год, чекистов, отряды интернационалистов-карателей и проклятые 'черные доски'. Не забудем героев, которые поднялись в станице Тихорецкой и несколько дней отбивались от превосходящих сил красного интернационала. Не забудем атаманов, которые долгие годы вели партизанскую войну и были опозорены перед народом. Не забудем переименованные станицы и расстрелянных офицеров. Не забудем казаков, которые поверили словам большевиков, вернулись на Родину из-за границы и пропали в сибирских лагерях. Трагедия нашего народа - казачьего народа, навечно в сердцах казаков.

Я говорю об этом для того, чтобы вы знали - примкнув к немцам, казаки не совершают измену России. Нет! Мы идем с иностранцами для того, чтобы прогнать захватчика-оккупанта и вернуть свое. В моих словах нет лжи, а только голые факты. Как пример, зачитаю отрывки из нескольких советских документов. Для начала директива ЦК РКП 'Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах'.

Преподаватель сделал паузу, взял со стола лист бумаги, прокашлялся и начал читать:

'Учитывая опыт года гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путём поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы. Поэтому необходимо:

1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти.

2. Конфисковать хлеб и заставлять ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем другим сельскохозяйственным продуктам.

3. Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте, организуя переселение, где это возможно'...

А вот одно из предписаний Донбюро:

'В целях скорейшей ликвидации казачьей контрреволюции и предупреждения возможных восстаний Донбюро предлагает провести через соответствующие советские учреждения следующее:

1) Во всех станицах, хуторах немедленно арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях, и отправить как заложников в районный революционный трибунал. (Уличенные, согласно директиве ЦК, должны быть расстреляны.)

2) При опубликовании приказа о сдаче оружия объявить, что, в случае обнаружения по истечении указанного срока у кого-либо оружия, будет расстрелян не только владелец оружия, но и несколько заложников.

3) В состав ревкома ни в коем случае не могут входить лица казачьего звания, некоммунисты. Ответственность за нарушение указанного возлагается на райревкомы и организатора местного ревкома.

4) Составить по станицам под ответственность ревкомов списки всех бежавших казаков (то же относится и к кулакам) и без всякого исключения арестовывать и направлять в районные трибуналы, где должна быть применена высшая мера наказания'...

Или еще один пример, директива Реввоенсовета Южфронта от 16 марта 1919 года:

'Предлагаю к неуклонному исполнению следующее: напрячь все усилия к быстрейшей ликвидации возникших беспорядков путём сосредоточения максимума сил для подавления восстания и путём применения самых суровых мер по отношению к зачинщикам-хуторам:

а) сожжение восставших хуторов;

б) беспощадные расстрелы всех без исключения лиц, принимавших прямое или косвенное участие в восстании;

в) расстрелы через 5 или 10 человек взрослого мужского населения восставших хуторов;

г) массовое взятие заложников из соседних к восставшим хуторам;

д) широкое оповещение населения хуторов станиц и т. д. о том, что все станицы и хутора, замеченные в оказании помощи восставшим, будут подвергаться беспощадному истреблению всего взрослого мужского населения и предаваться сожжению при первом случае обнаружения помощи; примерное проведение карательных мер с широким о том оповещением населения'...

Иван Сергеевич взял паузу, оглядел притихший класс, тяжело вздохнул и продолжил:

- Много бед причинили нам большевики, и теперь Сталин думает, что мы все забудем? Нет! Этому не бывать. Или мы или советская власть. С любым правительством можно договориться, даже с немецким. Но только не с коммунистами. Хотя вы должны знать, что в тридцать шестом году Сталин разрешил казакам служить в армии. Раньше мы были представителями эксплуататорского класса и нам не доверяли, а перед большой войной, которую намечал Сталин, даже казаки сгодились. И теперь на стороне советской власти есть казачьи части, пусть сильно разбавленные обманутыми русскими мужиками и еврейскими политруками, но казачьи. Это 10-я Терско-Ставропольская территориальная дивизия, 12-я Кубанская, 4-я Донская Краснознаменная имени Ворошилова, 6-я Кубано-Терская Краснознаменная имени Буденного и еще несколько соединений. Так что учтите сразу - Гражданская война продолжается. Может быть, она для кого-то и закончилась, но только не для нас. Придется рубить своих братьев, кто отравлен идеологией коммунизма и верит Сталину, иначе они порубят вас. Я это уже проходил и знаю, о чем говорю...

Преподаватель посмотрел на наручные часы, а затем на временного командира нашего взвода урядника Аверина:

- Занятие окончено. До обеда полчаса. Можете немного побездельничать.

- Слушаюсь, Иван Сергеевич, - отозвался кряжистый урядник, который в Гражданскую войну воевал на стороне белых и долгое время проживал в Сербии, а теперь горел желанием вернуться на родной Дон. - Класс, встать! Занятие окончено! На выход!

Загремели отодвигаемые стулья. Один за другим казаки потянулись к двери, а я решил немного задержаться...

Вот уже две недели я в городе Рава-Русская, невдалеке от бывшей советско-польской границы. Сюда попал с подачи Тихоновского, который посчитал, что мне не стоит сразу служить в охранных батальонах. Самого военинженера 2-го ранга отправили в Германию, в школу пропагандистов, но перед этим он шепнул за меня словечко есаулу Корнееву. После чего вместе еще с девятью уже бывшими военнопленными под конвоем немецких солдат я добрался до школы, где готовился младший командный состав для будущих казачьих формирований. Сначала на поезде до польского городка с труднопроизносимым названием, а потом на грузовике в Раву-Русскую.

В пути я несколько раз был близок к тому, чтобы совершить побег. Охранникам на нас плевать, а попутчики люди серьезные и вели себя спокойно. Вдоль дорог лес - на повороте прыгай и беги, никто следом не кинется. Однако каждый раз меня что-то удерживало, возможно, любопытство. И вот я курсант. В школе четыре учебных взвода, два десятка белоэмигрантов, которые служат преподавателями и наставниками, а так же полтора десятка немцев. Учебная программа сильно ужата, рассчитана на месяц, и мы занимаемся каждый день без выходных. Тактика и стрелковая подготовка на полигоне за городом. Идеология и политинформация. Изучение оружия, основ немецкого языка и уставов. Строевая и физическая подготовка. Половина курса за плечами и я уже не собираюсь никуда бежать. За немцев воевать не хочу. Но кругом свои. Ко мне относились по-человечески и это меня подкупило. Учеба мне нравилась, кормили хорошо, а муштровали в меру. В общем, норма и даже польская униформа без знаков различия с немецкой пилоткой меня не смущали. Говорят, казачью еще не пошили, а нашивки РОА пока не придумали.

Кстати, про РОА. Если верить инструкторам и немецким радиопередачам на русском языке, которые помимо свежих сводок с фронта передают музыку и речи белоэмигрантов, пленных советских генералов и чиновников, германцы создают Русскую Освободительную Армию. Командует ею советский перебежчик генерал-майор Трухин. Следовательно, мы его солдаты, хотя он, скорее всего, ширма и не более, а решения принимают немцы. НО! Помимо этого мы еще и казаки. Отдельный этнос, немцы говорят остготского происхождения. Поэтому подчиняемся УКФ - Управлению Казачьих Формирований, которое возглавляет всем известный атаман Петр Николаевич Краснов, а в помощниках у него атаманы Балабин, Шкуро и еще много других известных белоказаков. Пока, как говорят, все очень и очень зыбко. Однако формирование армии началось. Это помимо полиции и охранных батальонов. И если все пойдет гладко, уже через пару месяцев появится 1-я дивизия РОА, в которой будет пара казачьих полков, кавалерийский и пластунский. С меня взятки гладки, за что купил информацию, за то и продаю. Хотя чего я? Птичка-невеличка. Главный слушатель немецких радиопередач не курсант Андрей Погиба, а советские граждане, которые видят, что РККА продолжает отступать, а германцы захватили Минск и Киев, и с каждым днем все ближе к Москве и Ленинграду...

Тем временем класс опустел, и преподаватель обратил на меня внимание:

- Погиба? Вы что-то хотели?

- Разрешите задать вопрос, Иван Сергеевич?

Преподаватель, чья фамилия для курсантов была секретом, присел за стол и милостиво кивнул:

- Спрашивайте.

- Я вот одного не пойму. Вы постоянно говорите - казачий народ. Но разве мы не русские?

Он улыбнулся, а затем ответил:

- Скажу словами царского историка и генерала Ригельмана: 'Казаки не считают себя выходцами из Московии: кто же москалями их назовет, то отвечают: Я не москаль, а русский, и то по закону и вере православной, но не по природе'.

- И что это значит?

- Это значит, что русскими при царях были все славяне, кроме поляков. Мы в основе славяне. Не великороссы, как думают русские националисты, и не остготы, как считал Адольф Гитлер. Следовательно, для нас все остается, как было при царе-батюшке, покойся он с миром. Мы часть России и русские, если считать таковыми великороссов-москалей, украинцев, белорусов и казаков. Но мы отдельный народ, если русские только великороссы.

- А как же произошло разделение?

- Во время переписи 1926 года, которую провели большевики. Украинцы, белорусы и казаки могли указать себя как отдельную национальность, а русскими стали называть одних великороссов. Вы еще молоды, Погиба, не помните этого.

- А разве вы в это время не заграницей были?

- Я в эмиграции оказался только в двадцать восьмом, когда понял, что смысла оставаться на территории СССР уже нет. Впрочем, это вам знать не обязательно.

- Понял, - я кивнул.

- Очень хорошо, что вы такой понятливый, Погиба. А к чему вообще про казачий народ спросили?

- Хочу определиться, кто есть кто.

- И мой ответ как-то повлиял на вас?

- Пока не знаю, - я пожал плечами. - Разрешите идти?

- Ступайте.

Я направился к выходу, но преподаватель окликнул меня:

- Погиба?

- Я! - четкий поворот назад.

- А есаул Кондрат Погиба вам не родственник?

- Не могу знать.

- Ладно, это я так, для себя поинтересовался.

Он махнул рукой и я вышел. Остановился в коридоре и мимо меня пробежал знакомый курсант, бывший сержант-танкист Костя Федоров. Он выглядел взволнованным и я его окликнул:

- Ты куда?

Федоров ответил на ходу:

- К радио! Там свежая сводка! Немцы ворвались на окраину Москвы!

'Москва - как много в этом звуке'... - вспомнил я слова поэта и побежал за Костей.

Спустя минуту я был на плацу, где находился практически весь личный состав школы. Подвешенный на столб раструб радиоточки передавал немецкую сводку на русском языке. И если верить диктору, сегодня ночью 10-й танковый полк 8-й танковой дивизии немцев захватил Волоколамск, совершил марш-бросок по Волоколамскому шоссе и ворвался на окраину Москвы. Идут бои в районе Сходненского водохранилища и Тушино. Против регулярных германских частей бьются ополченцы. Долго они не выстоят и захват Москвы дело двух-трех дней. Иосиф Сталин, Ставка Верховного Главнокомандующего и партийные работники, прихватив труп Ленина и награбленные у русского народа богатства, на специальном поезде бежали в Куйбышев...

Сводка закончилась. Заиграл бравурный немецкий марш. А среди курсантов и преподавателей царила тишина. Как ни странно, никто не радовался. Почему? Думаю, причины были разными. Кто-то считал, что если немцы быстро возьмут столицу, Сталин пойдет на мирные переговоры, сдаст западные районы страны и мы германцам уже ни к чему. А кто-то тайно сочувствовал красноармейцам и ополченцам, которые сейчас грудью встречали немецкие танки и погибали. Какие ни есть советские граждане, но они не чужие люди, в конце концов. В одной стране жили, одни и те же радости-горести делили, один хлебушек кушали.

Впрочем, вскоре все разошлись. Обед. А после него курсантов построили на плацу, и начальник школы Карл Бушенгаген прошелся вдоль строя и лично вручил каждому по два шеврона РОА. После чего произнес небольшую бодрую речь, в которой главная мысль была проста - арийцы одолели славян и это потому, что они сверхчеловеки, первый сорт.

- Рано празднуешь победу, - глядя на Бушенгагена, еле слышно прошептал стоящий рядом Федоров, - кровушкой еще умоетесь и тогда про нас вспомните.

'Это точно', - мысленно согласился я с ним и посмотрел на новенькие шевроны, в щите Андреевский Крест, а над ним буквы РОА.