# Камилла и океан

А Ш

XVII век, Атлантический океан.

Ш.А.


КАМИЛЛА И ОКЕАН


ГЛАВА 1.


- Мама, мы утонем? - неокрепшим детским голоском тревожно спросила Анита Камиллу.

Для того, чтобы мать расслышала вопрос, Аните пришлось приблизить свои губы почти к самому лицу Камиллы - и все равно ее слова едва пробились сквозь грохот волн, бушующих вокруг.

Гордый фрегат "Ла Валетта", флагман их небольшой флотилии, отправившийся от берегов Нового Света в сторону Старого Света, Европы, танцевал сейчас на гребнях огромных водяных валов, то вылетая, казалось, к самым тучам, заполнившим небо от горизонта до горизонта, то проваливаясь вниз, в ревущую водяную бездну, пытающуюся поглотить все вокруг.

Впрочем, возможно так казалось только им, неопытным мореплавательницам, а на самом деле шторм лишь набирал силу, позволяя пока что находиться на палубе - хоть и крепко ухватившись за поручни полуюта.

А вот их молодая горничная Магдалена, совсем плохо переносившая качку, уже лежала в полуобморочном состоянии в каюте, не в силах шевельнуться.

Камилла прижала к себе худенькие плечи дочери, приобняла ее одной рукой и сказала со всей возможной твёрдостью, стараясь одновременно успокоить и ободрить:

- Нет, что ты, милая, мы не утонем. Мэтр Бартоломэо - искусный капитан, он не раз бывал в подобных штормах и хорошо знает морской путь во Францию. Губернатор Патрель не зря пригласил именно его провести наш новый корабль от берегов Голдсборо до Гавр-де-Грас - того порта в Нормандии, от которого мы будем добирать в Париж уже по суше. В Гавр-де-Грас нас будут ждать кареты, поскольку твой папа предупрежден о нашем приезде. Может быть он даже сам выедет нам навстречу. А может быть - ты только представь, дорогая! - он заранее прибудет в порт, и когда мы будем подплывать к гавани, он на небольшой, но нарядно украшенной шлюпке, встретит нас, приветствуя взмахами своей широкополой шляпы с большим алым плюмажем! А потом мы все вместе отправимся в наш отель в Париже на улице Ботрей, где хорошо отдохнем. Чтобы затем, во всем великолепии прибыть в Версаль. Да, именно в Версаль, где мы предстанем перед его величеством, самым могущественным во всем мире королем - Людовиком XIV. "Королем-солнце", как его зовут придворные. Блестящим королем - и нашим покровителем.

Камилла продолжала говорить, склонившись к лицу Аниты, смутно белеющему в быстро надвигающихся сумерках, стараясь нарисовать самыми яркими, счастливыми красками их будущее после прибытия в родную Францию, но на сердце у нее было неспокойно.

Да, Поль Патрель, сам морской пират (в недавнем прошлом), конечно же постарался подыскать для "Ла Валетты" и "Сан-Антонио", второго корабля, купленного специально для их путешествия через океан, самых лучших капитанов. Он лично проследил за набором экипажей этих фрегатов, но вся предусмотрительность, проявленная на суше, к сожалению, не в силах отменить те бури и ураганы, которые могут подстеречь их в океане.

И один из таких свирепых ураганов как раз и встретил маленькую флотилию вскоре после того, как фрегаты вышли из холодных вод Французского залива.

Дикая в своей первобытности стихия подкралась к кораблям незаметно - как хищный зверь в дремучем лесу. Еще вчера закат, казалось не сулил никаких погодных неприятностей.

Тогда, стоя вместе с Анитой вот так же у поручней полуюта, Камилла любовалась огромным оранжевым шаром солнца, который, приближаясь к кромке горизонта, принимал постепенно багрово-красный оттенок. И едва он коснулся черты, разделяющей воздушную и морскую стихии, вода вдруг будто вспыхнула от этого прикосновения, а полыхающая огнем дорожка развернулась на темной гладкой поверхности расплавленным золотом, переливаясь и дробясь по краям на мириады перебегающих бликов.

Это было таким замечательным зрелищем, что даже после того как край солнца, окончательно погружаясь в волны, вспыхнул на мгновение ярко-зеленым лучом, Камилла не увела дочь в каюту. Они еще долго смотрели через сгущающиеся сумерки на облака, светящиеся розовым и красным над тем местом, где ушел в океан солнечный диск.

Но уже к утру ветер заметно посвежел.

Разбуженная усилившейся качкой, Камилла вышла на палубу.

По небу пышным веером раскинулись длинные перистые облака и "Ла Валетта" явно стала уступать волнам, то будто вонзаясь точеным бушпритом в небо, то низко опуская его к воде.

Капитан Бартоломэо, поглядывая на вспенивающиеся барашки волн, попытался шуткой сгладить тревожное впечатление:

- Мадам Камилла, корабль бьет поклоны морю, прося его о снисхождении. Надеюсь, Бог будет милостив к нам, отважным маленьким путешественникам, бросающим вызов столь безграничным пространствам.

Камилла и сама чувствовала всю мизерность их человеческих усилий по сравнению с безбрежностью океана, в котором даже два прекрасных фрегата выглядели не более чем щепками, обреченными на подчинение морским стихиям.

Второй корабль - "Сан-Антонио" старался держаться следом за "Ла Валеттой", и когда Камилла различала на его палубе своего сына Карла, ее сердце переполнялось нежностью и гордостью.

Этот мальчик, рожденный в нищете парижской благотворительной больницы, успел узнать всё: и блеск королевских милостей в парках Версаля, и жизнь пионера-первопроходца Нового Света. Он успел стать по-настоящему красивым мужчиной, способным глубоко любить и так же глубоко ненавидеть. Ему достаточно было лишь мельком, в глубине дворцовых переходов, заметить страшного демона, красавицу-злодейку Луизу де Монбур, вынырнувшую из небытия в облике скромной и благочестивой госпожи д'Орреста, как его обостренное чутье подсказало - эта дама вновь замышляет неладное.

И, действительно, она снова направлялась в Канаду - теперь уже с мужем-губернатором.

Узнав об этом, Карл мгновенно принял решение. Он пренебрег своими успехами при дворе, стремительно покинул Версаль, потому что знал: женщина-демон, уже, казалось, убитая однажды, опять направлялась в Новый Свет творить злодеяния. И одним из первых ее злодеяний могло и должно было стать уничтожение Камиллы де Вильруа, уже однажды в Новом Свете вставшей на пути Зла и победившей его.

Теперь же, когда Зло сделало вторую попытку, на его пути встал сын Камиллы - Карл де Вильруа.

Как молния, как Божья кара последовал он за Луизой де Монбур в Америку, догнал ее в Квебеке и уничтожил - теперь уже окончательно.

Камилла узнала обо всем этом от него самого, но без излишних подробностей. Он рассказывал очень сухо и буднично - так, будто это событие не имело особого значения. Потому что к моменту встречи матери и сына Карл совершил еще одно невозможное дело. Он смог разыскать в глубинах американского континента свою сестру - Аниту. Узнал ее в облике маленького индейца с красным чубом топорщившихся волос. Полуслепого, отчаянно худого зверька со страшными следами оспы на лице...

Карл сумел вывести ее через леса, через войска метрополии, направляющиеся для того, чтобы учинить расправу над индейскими племенами - бессмысленную и жестокую, как и всё, что творил новоявленный властитель д'Орреста, неожиданно свалившийся на голову Новой Франции.

Карл провел девочку через болота, образовавшиеся после таяния снегов суровой зимы, через сожженные и разграбленные поселения ирокезов, наполненные разлагающимися трупами. Временами Аниту приходилось нести на себе, а большую часть пути он вел ее, привязав за руку, чтобы она не отстала и не потерялась снова.

И они все-таки добрались до Мапассу - независимого форта графа и графини де Вильруа, воздвигнутого на самом краю земель, освоенных европейскими поселенцами. Добрались, чтобы убедиться - и этот чудесный форт не пощадила война, развязанная губернатором д'Орреста.

В то время, как Жильбер де Вильруа срочно отправился в Париж, дабы восстановить справедливость по отношению к губернатору Фронтенаку, форт Мапассу был разрушен и сожжен, а Камилла де Вильруа, осталась на пепелище одна среди белой пустыни, отрезанная лютой зимой от друзей, которые даже не подозревали об обрушившихся на нее несчастьях. Осталась без запасов продовольствия, позволяющих противостоять холоду и снегу, одна с тремя детьми на руках.

Двое детей были её - полуторагодовалые близнецы Рене-Ломени и Маргарита, а третий - приемный сын Николя-Гастон, оставшийся сиротой при живых родителях. Его мать, Генриэтта Мано, была похищена индейцами племени пемакуков, а отец, Рене Гарро, женился вновь - на злоязыкой Евгении Маросс, на этой "вездесущей гадюке", как ее справедливо называли в Голдсборо. Евгения не любила Николя-Гастона - да и способна ли она была вообще кого-нибудь любить?..

Только рядом с Камиллой, рядом с близнецами, лепечущими на своем языке, непонятном для взрослых, Николя-Гастон начал улыбаться - и вот опять несчастье: голодная зимовка в разрушенном Мапассу.

Как удалось Камилле ее пережить, каким чудом они спасла от смерти детей и выжила сама?

"Да, это чудо, это настоящее чудо, это награда за любовь, которой я посвятила всю свою жизнь. Ведь только любовь заслуживает божественного поощрения!" - думала она теперь, стоя на качающейся палубе "Ла Валетты" и всматриваясь в силуэт "Сан-Антонио", идущего в кильватере.

Там находились все трое спасенных ею детей. Они не желали расставаться ни на секунду, а Карл составил им компанию, то и дело затевая шумные и веселые игры.

Идея разделить семью графа де Вильруа так, чтобы ее представители были на каждом из фрегатов, принадлежала Аните.

- Зачем тогда нам два корабля, если мы все будем ехать на одном? - задала Анита вопрос еще в Голдсборо, перед посадкой на фрегаты.

Камилла, поначалу не обратившая особого внимания на слова дочери, ответила просто:

- Два корабля - это всегда лучше, чем один. Ведь в открытом океане нам могут встретиться враги. Например, кровожадные пираты. Или с одним из кораблей может случиться несчастье - и тогда другой придет ему на помощь.

Но объяснение не удовлетворило Аниту.

- Если так, то нам тем более нельзя всем вместе оставаться на одном корабле. А вдруг именно с этим кораблем случится несчастье, и мы все погибнем одновременно? Или нас всех сразу захватят пираты! Нет, хотя бы кто-то должен остаться жив, что бы сообщить папе о происшедшем и чтобы утешить его!

Как ни пыталась Камилла переубедить дочь, доказывая, что путешествовать всем вместе гораздо интереснее - все доводы разбивались о железное упрямство девочки-подростка.

В конце концов, Камилла поняла, что тут кроется нечто большее, чем логика.

Глядя на плотно сжатые губы Аниты, она вдруг ощутила жалость к этому дорогому ей существу и догадалась, что Анита просто очень стесняется присутствия Карла. Стесняется своей кожи, изрытой оспинами, своего слабого зрения, которое хоть и начало восстанавливаться, но заставляет ее постоянно ошибаться, принимая одни предметы за другие и одних людей за других.

То, что Карл видел ее в еще худшем состоянии, не имело значения - он тогда, во время скитаний по лесам и ледяным болотам тоже был оборванным и худым. Но сейчас-то он стал красавцем, на которого заглядывается каждая встречная девушка, а Анита осталась (по крайней мере она сама себя уверила в этом) такой же дурнушкой. Ее нескладное подростковое тело, ее груди, которые начинали выпирать из-под платья, и которых она стеснялась даже больше, чем оспин, ее вечно прищуренные глаза, безуспешно разглядывающие то, что лежит под самым носом, но так, будто это находится где-то в непроглядной дали - все это заставляет Аниту замыкаться в себе, искать защиты у матери.

При этом Камилла заметила, что всегда, когда они находятся втроем с Анитой и Карлом, девочка смотрит на них, как бы сравнивая красоту матери и брата.

Казалось бы, кроме совершенно одинаковых изумрудных глаз, между ними нет ничего общего. Крепкая, совсем не женственная фигура молодого человека нисколько не походила на грациозные и изящные формы матери. Да и отличие спокойных, даже величественных манер Камиллы от порывистого, по-юношески темпераментного характера Карла сразу бросалось в глаза. Даже волосы брата-блондина, сияющие солнечным ореолом, ничуть не напоминали спокойного золота волос Камиллы, мягкими волнами обрамлявших ее лицо - подобно дорогой резной раме, подчеркивающей великолепие картины.

Всё было разным - и однако любой сразу бы заметил, что между этими людьми несомненно существует глубокая внутренняя связь. Их мимолетные взгляды друг на друга, быстрые, почти незаметные ответные улыбки вызывали у любого постороннего наблюдателя ощущение, что эти двое - не просто рядом, что они - вместе.

Не могла этого не заметить и Анита. Но внутренняя близость родных людей не радовала ее. Мнительность и неуверенность в себе заставляла девочку-подростка чувствовать себя рядом с ними лишней, ненужной и еще более некрасивой.

Да, Анита совсем не хотела видеть их вдвоем. Сама не понимая этого, она ревновала их друг к другу - красоту Камиллы к красоте Карла и наоборот.

Зато это поняла Камилла.

Ее любящее сердце чутко уловило тот разлад в душе дочери, тот страх детской незащищенности, который заставлял Аниту смотреть на окружающих - даже самых родных и близких - с тревогой и опаской, и заставлял беспричинно ревновать и плакать в одиночестве, забившись куда-нибудь в укромный уголок.

Ее слезы все равно невозможно было утаить - их выдавали покрасневшие глаза и еще более подчеркнуто-независимый вид, с которым, отплакавшись, появлялась Анита.

Что могла сделать Камилла? Как объяснить своему гордому, независимому ребенку тщетность и ненужность ее переживаний? Анита избегала откровенных разговоров.

"Это мои глаза и мои слезы! - заявляла она всякий раз как Камилла пыталась что-то сказать. - Никому нет до них дела!"

И по-детски закрывала уши, мотала головой, не слушая, не желая слышать мать.

Оставалось одно: стараться всячески щадить дочь.

Именно поэтому, Камилла легко согласилась с Анитой - и теперь Карл, Рене-Ломени и Маргарита плывут отдельно от нее, на "Сан-Антонио". А она глядит с кормы на их фрегат, идущий позади "Ла Валетты", сильно кренящийся под ударами по-настоящему штормовых волн.

Заход солнца второго дня путешествия в открытом океане стал внушать еще более серьезные опасения.

Не теряя своей галантной итальянской улыбки, капитан Бартоломэо обратил внимание графини де Вильруа на медно-красный отсвет неба, проявившийся после захода солнца. И на сумерки, неожиданно сделавшиеся более продолжительными.

- Нехорошие признаки, - проговорил он, сокрушенно качая головой.

Ветер все усиливался. Время от времени налетали шквалы, тревожно гудя в снастях и парусах, и тогда тучи брызг окутывали палубу, а пенные каскады заливали подветренный борт.

Камилла велела Аните уйти в каюту, но сама, несмотря на просьбы мэтра Бартоломэо не спешила покидать палубу.

Она смотрела, как капитан и вся команда изо всех сил пытаются бороться со штормом. Тяжелая, крупная зыбь сильно бросала "Ла Валетту", подкидывая корму фрегата. Рулевому - молчаливому и всегда нахмуренному здоровяку-шотландцу Эдди Брикелу доставалось порядочно. Он то и дело вытирал пот со лба, не переставая вращать штурвал, и всеми силами пытаясь выровнять судно на курсе.

"Ла Валетта" летела вперед, как испуганная чайка.

Капитан Бартоломэо приказал взять рифы, чтобы уменьшить парусность. По его команде, едва слышимой из-за рева ветра, матросы побежали, оскальзываясь на мокрых досках палубы, заливаемых солеными валами, торопливо убирая одни паруса и глухо зарифливая остальные. Для этого они подвязывали частично сложенные полотнища парусов специальными тросами.

Мачты сиротливо оголились, но фрегат продолжал стремительно крениться на круто заламывающихся пенных валах.

В сгущающейся темноте совсем не стало видно "Сан-Антонио", поблескивающие мертвенно-голубоватым светом гребни волн, вздымающихся по сторонам, и вкатывающихся на палубу, только подчеркивают окружающий мрак.

- Мадам! - перекрикивая грохот шторма, обратился к Камилле мэтр Бартоломэо. - Если сейчас смоет кого-нибудь за борт, то спасти его будет никак нельзя. В кромешной тьме мы мгновенно потеряем его из виду, да и повернуть назад все равно не сможем. А если бы и смогли, то идти по курсу против этого ветра под парусами не удастся!

Поняв, что капитан деликатно намекал именно на нее, Камилла, спустилась, наконец, в каюту к Аните. Та встретила ее напряженным взглядом и повторным вопросом: "Мама, мы утонем?"

По лицу девочки было видно, что она всерьез раздумывала над этой перспективой, и что такая возможность ее не пугала. Решимость уйти из этой жизни достойно, читалась во взгляде Аниты, в гордой посадке ее головы.

Откуда в этом худеньком человечке столько силы? Или это следствие долгих ее скитаний под видом индейского мальчика? Ведь для племен, населяющих Новый Свет, наивысшей точкой жизни является момент ухода из этого бренного мира, и чем более мучительным будет уход - тем достойнее считается жизнь.

"Бедный мой, бесстрашный ребенок! - с нежностью подумала Камилла. - Маленький ирокезский воин!"

И чтобы отвлечь Аниту от мыслей о возможной смерти, она снова принялась рассказывать ей о прекрасной будущей жизни во Франции, о Версале, о короле.

Тяжелое бархатное платье Камиллы промокло насквозь, и чтобы согреться, она, присаживаясь рядом с дочерью, накинула сверху парижское манто из крашеного меха. Такие манто до сих пор оставались предметом экспорта из Франции в Новый Свет и предметом тайных желаний модниц Квебека. Хотя, если разобраться, ничего необычного в этих манто не было, их вполне могли бы шить и те прекрасные мастера, которые имелись среди поселенцев.

Камилла баюкала Аниту, обнимая ее худенькие плечи, и надеясь, что измученная девочка уснет. И при этом понимала, что ей самой погрузиться в успокоительное небытие сновидений не придется: ведь даже усидеть на месте в этой непрекращающейся качке стоило больших усилий. Опрокидывающиеся под кормой волны, с яростной силой ударяли в борт, сотрясая все судно до верхушек мачт. Океан показывал весь свой неукротимый нрав.

Однако, вопреки ожиданиям, ночь прошла без происшествий. На рассвете, когда небо стало сереть, Камилла, осторожно переложила спящую Аниту со своих колен на подушки и вышла на палубу.

Стало ясно, что ветер делается тише. Так же грозно вскипают валы, перехлестываясь через фальшборт и с шипением уходя через штормовые шпигаты - прямоугольные отверстия в палубном настиле, сделанные специально для стока воды, но брызг в воздухе заметно меньше, да и "Ла Валетта" кренится не так круто.

Даже горничная Магдалена, преодолев дурноту, после того как помогла графине переодеться и затянуть шнуровку на платье (корсет Камилла не носила), вышла вслед за хозяйкой из каюты и теперь стояла, держась за леер - туго натянутый вдоль палубы трос.

- Шторм кончается? - перекрикивая шум ветра и океана, поинтересовалась Камилла у капитана Бартоломэо, неподвижно стоящего рядом с рулевым.

Его лицо - всегда такое пухлое и веселое - осунулось и побледнело за эту бессонную ночь. "Наверно, и я выгляжу не лучше," - с сожалением подумала Камилла.

- Хотелось бы верить в лучшее, мадам, - со вздохом пожал плечами капитан, - но следует знать, что морские демоны так просто не отпускают свою добычу...

- А где "Сан-Антонио"? - с тревогой прервала его Камилла, оглядывая бушующие просторы в поисках знакомого силуэта.

- Ночью в темноте мы потеряли друг друга. Впрочем, этого и следовало ожидать. Но падать духом не стоит, мадам, не думаю, что с ними произошло что-либо серьезное. Капитан Рабютен знает свое дело, да и фрегат построен на совесть - такие штормы, как сегодняшний, при умелом управлении кораблем не могут причинить ему особых неприятностей. "Сан-Антонио" где-то рядом. Когда стихии позволят, и "Ла Валетта" ляжет на прежний курс, мы скорее всего встретимся.

Уверенный тон капитана ободрил Камиллу и она уже более спокойно оглядела взлохмаченное море и утреннее небо, где начали появляться отдельными голубыми островками чистые просветы.

- Нельзя ли уже сейчас лечь на прежний курс? - спросила она.

Нетерпеливое сердце любящей матери не желало смиряться с ожиданием и неизвестностью, ему требовались немедленные действия.

Мэтр Бартоломэо с сомнением покачал головой. Но Камилла продолжала настаивать и, немного поколебавшись, он приказал прибавить парусов и поставить брифок - прямой парус на фок-мачте, поднимаемый при следовании судна попутным ветром.

Усталые матросы принялись медленно взбираться по вантам - тросам, которые укрепляются с боков мачты.

Еще медленнее и осторожнее матросы расходились по пертам - тросовым подвескам под реями, на которых стоят люди при работе с парусами.

Крупные волны очень сильно раскачивали фрегат, но, несмотря на это, матросам удалось благополучно отдать паруса - и вот уже огромный брифок наполняется ветром.

- Могу ли я пригласить вас на ранний завтрак, мадам? - галантно осведомился капитан Бартоломэо.

Еда? Камилла только теперь вспомнила, что последний раз ела уже почти сутки тому назад. Аппетита особого не было, но она с улыбкой поблагодарила капитана и позволила ему проводить себя в кают-компанию.

- Сначала мы слегка подкрепим наши силы хорошим вином, - мягко произнес мэтр Бартоломэо, усадив Камиллу на диван из полированного орехового дерева и подавая ее любимый серебряный стаканчик с крышечкой - на трех каплевидных ножках, обильно украшенный гравировкой в виде побегов аканта.

Для Камиллы ценность этого стаканчика была не в том, что он вышел из мастерской знаменитого златокузнеца Клода Баллена, исполнявшего работы для Версальского двора, а в том, что это был подарок сеньора Аквитанского, графа Тулузского, а проще говоря - Жильбера де Вильруа, ее любимого супруга.

- Думаю, благородное русильонское вино в данном случае способно оказать на нас самое благотворное влияние, - продолжал говорить капитан Бартоломэо, извлекая из небольшого резного сундучка запечатанную бутыль. - После этого мы отдадим распоряжения нашему ловкому Жану, который способен приготовить завтрак даже в шторм...

Но закончить свою мысль ему не удалось.

Резкий звенящий звук наполнил воздух, корпус судна резко накренился, как бы зависая над разверзшейся бездной, на мгновение воцарилась оглушительная тишина - и пауза разорвалась треском ломаемых деревянных конструкций, отчаянными криками людей, в которых воедино смешались стоны и проклятия.

Камилла в мгновение ока уже была на ногах. Серебряный стаканчик выпал из ее пальцев, покатился по полу, но ни она, ни капитан не заметили этого. Мэтр Бартоломэо уже распахивал перед ней дверь кают-компании.

Когда они выбежали на палубу, залитую резким солнечным светом, ослепительным желтым снопом прорвавшимся к кораблю сквозь широкий проем в тяжелых тучах, их ушей достиг какой-то странный грохот. Создавалось впечатление, будто некто огромный трясет лист кровельного железа и эта вибрация пронизывала все судно, добираясь до самых внутренностей.

- "Белый шквал"!.. - еле слышно выговорил капитан посеревшими губами и, бросаясь к надстройке, закричал стоящему у руля Эдди Брикелу. - Право на борт!

- Право на борт! - отозвался тот, изо всех сил налегая на колесо штурвала.

- Брифок на правую! Пошел брасы! - продолжал громкими криками отдавать приказы капитан.

По мокрой от волн палубе, скользя и падая, побежали матросы.

- Раздернуть бизань-шкоты!

Но задуманный капитаном маневр не успели привести в исполнение.

С оглушительным треском, напоминающим пушечный выстрел, лопнул громадный брифок, разлетаясь на отдельные парусные ленты, и тотчас на размахе волны сломались мачты с остатками парусов, обрушились вниз, истошно треща и давя на своем пути все живое. Фрегат ушел правым фальшбортом в воду и яростные потоки воды, обрывая сохранившиеся стеньги, во мгновение ока слизнули в океан почти все изуродованные остатки рангоута и такелажа, не пощадив при этом и окровавленных людей.

Камилла в последний момент успела схватиться за штормовой леер, который капитан Бартоломэо еще позавчера, при первом приближении непогоды, приказал закрепить вдоль палубы. Горько-соленая волна накрыла ее, сбивая с ног, ослепляя и парализуя дыхание. Но как только она отхлынула, Камилла вскочила, глубоко вдохнула резкий воздух океана и огляделась.

Фрегат выглядел жалко. Лишившись вдруг всех своих мачт, увенчанных парусами, он превратился в увеличенное подобие шлюпки - и этот изуродованный обломок былого великолепия стал, судя по всему, беспомощной игрушкой природных стихий. Неуправляемый более человеческой рукой, он медленно разворачивался носом к югу и, гонимый ветром и течением, начинал свой многодневный безрадостный дрейф.

К Камилле, негромко постанывая, подошел капитан.

- Вы живы, мадам... Слава Богу, хоть вы живы. Надеюсь, с вами все в порядке?..

Он держался рукой за правый бок и каждое слово давалось ему с заметным трудом.

Камилла чувствовала, что ее состояние не вызывает никаких опасений. На коже наверняка проявятся несколько синяков, но кости, кажется, целы.

- А что с вами, Бартоломэо?

- Пустяки, мадам... Меня слегка зацепила падающая грот-мачта - ее марса-рей. Но что стало с судном! Вы обратили внимание, мадам? Вот что значит повстречаться с проклятым "белым шквалом"! Он потому так называется, что идет при ярком солнечном свете. Заметить его чрезвычайно трудно. А этот, к тому же, налетел слева по носу, на десяток румбов от дувшего ранее ветра и, как объяснил бедный Эдди Брикел, никаких признаков приближения его не было видно. Хоть мы и пытались, но не успели принять его с кормы... Судно было упущено, что непростительно для капитана, увы, приходится признать, мадам! "Белый шквал" быстро приходит и быстро уходит, оставляя обрубки вместо прекрасных парусников. И теперь мы пленники ветров и морских течений. Предстоит еще оценить потери среди экипажа и понесенные разрушения, но, как видите, судно на плаву и повреждений корпуса не отмечается...

- Боже мой - Анита!.. - вскрикнула Камилла.

Мысль о том, что дочь тоже, возможно пострадала во время "белого шквала", была для нее невыносима.

Оставив капитана, определять ущерб, понесенный фрегатом, она бросилась в свою каюту.

Анита лежала ничком не полу, посреди коротковорсового овечьего ковра - в неловкой позе, с подвернутой под спину рукой. Глаза ее были закрыты, а пряди волос, отливающих медью, рассыпались в беспорядке.

- Анита, радость моя! - отрывисто воскликнула Камилла, падая на колени и приподнимая голову дочери.

Щечки той были бледны, холодная кисть руки безвольно соскользнула вниз, но когда Камилла приникла к ее лицу, то ощутила слабое дыхание. Анита была жива! Хотя и в глубоком обмороке.

- Девочка моя, родная! Что же с тобой случилось? Ты сильно ударилась, когда падала? Скажи, дорогая ответь мне, нельзя же так мучить маму!.. - со слезами бормотала Камилла, покрывая горячими поцелуями лицо Аниты.

Внезапно, как бы в ответ на ее страстный призыв, ресницы девочки дрогнули, грудь всколыхнулась негромким вздохом, и Анита слабым шепотом произнесла:

- Мамочка, ты плачешь - что произошло?

- Ничего, дорогая, все в порядке! - смеясь сквозь слезы, ответила Камилла. - Наш корабль пострадал во время шквала, но главное - что ты жива.

- У меня очень болит голова... И я ничего не помню. Ты меня держала на руках, я заснула - и теперь пришла в себя опять у тебя на руках. Ты говоришь, что был какой-то шквал?

- Да, был, но все уже позади. Наверно, удар шквала сбросил тебя на пол, и ты сильно ушиблась. Давай, я помогу тебе перебраться на кушетку, а потом ты полежишь немного, отдыхая.

Легкая килевая качка показывала, что океан, насытившись штормовым безумием, постепенно успокаивается, а солнечные лучи, льющиеся в квадратные окна каюты, говорили о том, что небо очистилось.

Камилла уложила еле шевелящуюся Аниту на кушетку под окно, выходящее на корму и приоткрыла ставни. Легкий теплый ветерок, казалось, дышал успокоением. Так же успокаивающе на материнское сердце действовало тихое дыхание дочери, угадывающееся по едва заметным движениям мягкой индийской шали, укрывающей грудь.

И вообще, глядя на роскошь и порядок, царящие в каюте, никак нельзя было предположить, что корабль, частью которого эта каюта является, находится в бедственном положении.

Тяжелые кресла, обитые цветной кордовской кожей с тисненым золотым узором, как и кушетка, на которой Анита сейчас погрузилась в целительную дрёму, были наглухо прикреплены к полу. Изысканный коротковорсовый ковер "савонери", изготовленный в знаменитой мастерской мэтра Пьера Дюпона в Парижском пригороде Шайо, был украшен не восточным декором, фасон который аристократы Франции находили грубым, а изящной орнаментальной стилизацией с мотивами гирлянд, раковин и рога изобилия. Оливково-зеленые переборки украшала позолоченная резьба, изображавшая фантастических герм и кариатид, а пилястры - плоские колонны, наполовину утопленные в стене - были отделаны чешуйчатыми рельефами, напоминающими хвосты русалок.

У передней переборки возвышался трехосный шкаф-кабинет, отделанный ажурными интарсиями из перламутра и слоновой кости в стиле барокко. Этот шкаф-кабинет был оборудован центральной отгородкой и боковыми половинами, где удобно помещалась не только золотая и серебряная утварь, но и книги, взятые семьей де Вильруа в путешествие - как современные, вроде "Принцессы Клевской", так и классические - "Искусство любви" Овидия, "Сатирикон" Петрония.

Тяжелый прямоугольный стол покрывала "мокетт" - модная плюшевая ткань из Фландрии, а пустое пространство стен украшали гобелены с живописными сценами из Ветхого и Нового Завета, выполненные в мануфактуре на ручье Бьев в предместье Сен-Марсель - там с XV века занималась крашением тканей семья Гобелен, фамилия которых и дала название всему производству.

Завершала роскошь обстановки каюты золоченая бронза бра, окаймлявших темное венецианское зеркало в раме из цветов и вьющихся растений - и как бы выраставших из него.

О разрушениях, постигших корабль, о смерти и страданиях, воцарившихся сейчас на верхней палубе, не хотелось думать. Если бы оставшуюся часть путешествия можно было просидеть вот так - у изголовья мирно дремлющей дочери - Камилла согласилась бы, ни минуты не раздумывая. Но долг хозяйки судна, долг христианки, да и просто человеческое сочувствие заставили ее осторожно подняться с места и, поправив в последний раз мягкую индийскую шаль, укрывавшую Аниту, выйти из каюты.


ГЛАВА 2


Капитан Бартоломэо нисколько не преувеличивал, говоря об ущербе, понесенном фрегатом, и о том беспомощном состоянии, в котором все они теперь очутились.

Несколько человек, в том числе и несчастная горничная Камиллы Магдалена, оказались смыты шквалом за борт. При этом сейчас было уже практически безразлично - были они при этом уже мертвы или еще живы, потому что в открытом океане, без еды и питья, они все равно должны были умереть. Причем, еще неизвестно, какая из ожидающих их смертей была более гуманна - долгая и мучительная агония среди волн, если они успели уцепиться за какую-нибудь из разбитых частей такелажа, или быстрая, хотя и ужасная смерть в пасти акулы.

Оказать помощь смытым за борт не было никакой возможности: судно, потерявшее все свои мачты стало заложником холодного Лабрадорского течения, лениво несущего фрегат в соответствии со своим многовековым направлением на юг.

- При таком ходе мы вскоре минуем Бермудские острова, если нас не захватит теплый Гольфстрим и не понесёт обратно, на север, - не скрывая горечи говорил Камилле капитан Бартоломэо, стоя рядом с ней на полуюте и устало опираясь на деревянный брус планширя. - Вообще-то особые неприятности нам не угрожают. Если на пути дрейфа "Ла Валетта" не встретит очередной шторм, то беспокоиться вам, мадам, особенно не о чем. Продовольственные и прочие наши запасы ничуть не пострадали, и если по пути мы встретим какое-нибудь французское судно, то нам окажут помощь. Если же не встретим, то возможно, течение, огибающее Саргассово море, плавно вынесет нас мимо полуострова Флорида к Вест-Индии, где также можно рассчитывать получить помощь в одной из французских колоний.

Камилла прекрасно понимала, что перспективы их дрейфа совсем не так безоблачны, как об этом говорит капитан Бартоломэо. Наверняка он очень многого не договаривает, предпочитая терзать сомнениями себя, а не свою прекрасную госпожу.

Она догадывалась, что в открытом океане беззащитный и неуправляемый корабль может подстерегать масса неприятностей - как природного свойств, так и чисто человеческого. Но она старалась лишний раз об этом не думать, соглашаясь со словами капитана, задумчиво повторяющего:

- Не тревожьте свою душу, мадам, спокойно продолжайте ваши милосердные занятия.

Под "милосердными занятиями" капитан Бартоломэо подразумевал ту помощь, что денно и нощно оказывала Камилла раненым, которых так много появилось на борту "Ла Валетты" после злополучной встречи с "белым шквалом". К сожалению, корабельный врач, специально включенный предусмотрительным губернатором Голдсборо Колином Патюрелем в состав экипажа, оказался среди исчезнувших в пучине волн. Камилле почти в одиночку приходилось перевязывать раны и ухаживать за мечущимися в горячечном бреду морскими волками.

Аните, которая быстро поправлялась, лежа в каюте под открытым в океанские просторы окошком, было поручено щипать корпию для перевязок. За своевременным промыванием нескольких загноившихся ран специально прокипяченной водой и сменой повязок на чисто постиранные Камилла следила сама.

В арсенале лечебных средств, которые она применяла, не было хирургических иссечений и постоянных кровопусканий - обычных приемов медиков XVII века (да, впрочем, и двух последующих веков). В одном случае это привело к печальному результату: у матроса, которому размозжило бедро и в глубинах тканей началось зловонное разложение. Гнилостная инфекция почти молниеносно - в течение всего лишь двух дней - поднялась до туловища, и он умер в страшных мучениях.

Но у остальных пациентов осторожная, щадящая терапия Камиллы давала неплохие результаты. Раны постепенно затягивались, переломы, хоть и не очень ровно, но срастались, а у лихорадящих жар шел на убыль. И если раньше матросы относились к ней с уважением, как к хозяйке судна и благородной красавице графине де Вильруа, то теперь на смену этой поверхностной благожелательности пришла настоящая любовь - платоническая, но оттого не менее пылкая.

Конечно, в первую очередь это касалось раненых. Их обожание начинало проявляться сразу, как только они ее видели. В ход шло все - и самые лучезарные улыбки, на которые они только были способны, и ангельское терпение, проявляемое ими при весьма болезненной процедуре смены повязок, и мелкие поделки из деревянных обломков, которые они тщательно обрабатывали для того, чтоб вручить ей - своему ангелу-хранителю. При этом они так краснели и стеснительно отводили глаза, что Камилле не могла и помыслить отказаться от этих простых подношений, идущих от чистого сердца.

Один из таких подарков был ей особенно дорог - маленькое, аккуратно выполненное распятие, еще пахнущее сосновой смолой. Его вырезал молодой матрос Морис Вернье - почти совсем мальчик. Мощный штормовой удар, которого он не помнил, поскольку сразу потерял сознание, так сильно повредил ему правый глаз, что сделать было уже ничего нельзя - когда кровь уняли, выяснилось, что глаз вытек. На багровую впадину глазницы Камилла с превеликой осторожностью каждый день накладывала мазь, снимающую боль, и утешала Мориса, говоря, что с черной перевязью через все лицо он очень похож на бывалого пирата.

Как ни странно, это утешение попало прямо в точку. Паренек, который поначалу совсем сник, отказывался принимать еду и лежал целыми днями, повернувшись изуродованным лицом к переборке, после ее слов ожил, повеселел. В его поведении стала проглядывать даже какая-то гордость: вот смотрите - я второй раз в море, а уже выгляжу как бывалый моряк!

Камилла изо всех сил поддерживала в нем это убеждение и с радостью отмечала, что его здоровье день ото дня все крепнет.

Но не только больные, за которыми она ухаживала, платили ей самой искренней признательностью. У остальных членов экипажа, видящих, как она изо всех сил старается помочь несчастным, отношение к Камилле тоже менялось. Из знатной дамы, которая была так далека от них, она превращалась в ангела-хранителя корабля. Некоторые матросы поговаривали, будто только ее присутствие спасло судно от полного уничтожения. Камилле за её немалую жизнь, богатую приключениями, не раз доводилось слышать, как ее называли то доброй феей, то злым демоном, она знала, что словами любое из этих убеждений рассеять невозможно, поэтому просто старалась не замечать подобных пересудов.

Правда, в одном случае не замечать было невозможно.

Шотландец Эдди Брикел, стоявший у руля "Ла Валетты" в тот злополучный момент, когда на фрегат обрушился "белый шквал", вовсе не разделял мнение остальных матросов. Сейчас он лежал среди прочих раненых с переломом лодыжки, но от помощи Камиллы, пытавшейся облегчить его страдания, упорно отказывался. Будучи протестантом, он во всех женщинах видел прежде всего бесовское начало.

О, Камилле были знакомы те тяжелые взгляды, которые он исподтишка бросал на нее. В них, казалось, плясали отблески костров, на которых ревностные христиане сжигали ведьм.

Эдди Брикел не был фанатиком, но он и только он, стоя у штурвала, пропустил "белый шквал". Все члены экипажа знали, что именно ему обязаны тем беспомощным положением, в котором сейчас оказались. Вслух его никто не осуждал - заметить приближение "белого шквала" практически невозможно, но вокруг Брикела, одиноко лежащего на шкафуте возле фальшборта, образовался как бы "заговор молчания". Он был рулевым, погубившим корабль, с ним не о чем было разговаривать. По прибытии в любой порт его немедленно списали бы на берег, а вот нашел бы он после этого работу на другом судне - это вопрос. Дурная слава бежит впереди человека, а моряки, зависящие от неподдающихся пониманию стихий, как никто, склонны верить в приметы и предзнаменования. Путь в море для Брикела теперь был, скорее всего, закрыт навсегда.

Он это понимал лучше других. Но в своем несчастье, как истый моряк, винил не себя, а женщин, находящихся на фрегате. Особенно эту, зеленоглазую. Кто в Квебеке не знает ее историю! Уже однажды обвиненная в связях с нечистой силой, она избегла наказания и, более того, смогла убедить простых людей, что не она, а как раз ее обвинители и являются слугами Дьявола. Ловко же она всех провела! Поистине с дьявольской изворотливостью. Никакой другой женщине не удалось так легко оправдаться. Но "белый шквал", явившийся, разумеется, по ее вызову, не оставил в душе Эдди Брикела никаких сомнений. Да, он теперь твердо знал, что прекрасная Камилла де Вильруа - ведьма. Это по крайней мере. А может статься, что в свите властелина преисподней она занимает и более высокое положение.

Эти темные мысли отравляли существование Брикела. Несмотря на то, что первоначально его рана не вызывала опасений, он выздоравливал очень медленно, ел мало и неохотно, сломанная нога гноилась и даже малейшее движение причиняло ему столь сильную боль, что этот суровый человек скрипел зубами, в попытке сдержать мучительный стон.

Что могла тут поделать Камилла? Помочь ему выздоравливать она была не в состоянии - он отвергал любую попытку помощи. Объяснить, что она не ведьма? Если человек уже убедил себя, то любые объяснения бесполезны. Камилле оставалось только смириться с тем, что она обрела нового врага. Правда, врага слабого и всеми презираемого, но она так хорошо знала силу человеческой глупости и неблагодарности, что догадывалась - добром это не кончится.


ГЛАВА 3


С вечера штормило. Зыбкая поверхность океана покрылась белыми полосами, пенные потоки воды, как бы вскипая, время от времени вкатывались на палубу судна.

После наступления темноты взлетающие и опадающие гребни волн зловеще замерцали, наполняя Камиллу тягостными предчувствиями.

И они, к великому несчастью, оправдались. Кораблекрушение произошло глубокой ночью.

Камиллу и Аниту разбудил сильный удар, потрясший судно. Переборки "Ла Валетты" жалобно заскрипели и внутренности корабля мелко завибрировали. Пол каюты медленно, как бы неохотно, наклонился, да так и остался в наклонном положении.

Наскоро одевшись, Камилла выбежала на палубу.

- Мы сели на грунт, - мрачно сообщил капитан Бартоломэо, указывая на черные скальные выходы, едва заметные среди танца фосфоресцирующих волн. - Более того, мадам, нам всем лучше покинуть судно. По крайней мере на какое-то время. Сейчас пора отлива, океан уходит, обнажая рифы, которые мы так несчастливо зацепили днищем своего корабля. Чувствуете, как фрегат накренился? Но это, к сожалению, только начало. Уровень воды продолжает падать, судно, хоть и застряло так, что сдвинуться с места не может, однако стоит очень неустойчиво. Дальнейшее убывание воды из-под киля вероятно приведет к тому, что "Ла Валетта" попросту опрокинется.

Как бы в ответ на слова капитана палуба под их ногами дрогнула, в уши вонзился протяжный скрип - такой надрывно-жалобный, что Камилле на секунду показалось: ожившее судно само взмолилось перед небесами. При этом правый борт корабля задрался еще выше - заслоняя клочки туч, быстро несущих по грозовому небу, а левый ушел под волны, которые теперь захлестывали палубу уже почти до середины, до торчащих обломков, оставшихся на месте мачт.

- Но куда же мы будем высаживаться? - прокричала Камилла капитану, хватаясь за поручни. - Кругом бушует океан! Или нам предстоит прятаться на этих остроконечных скалах, которые едва выступают из волн?

- Нет, мадам, конечно, нет! Стоит начаться приливу и эти скалы сами скроются под водой. Но посмотрите назад!

Камилла оглянулась. Позади, в полумиле от кормы "Ла Валетты", на фоне чуть светлеющего восточного края неба угадывалась темная широкая масса. Была ли это просто голая скала больших размеров или целый остров, покрытый пышной растительность - угадать в ночной темноте было невозможно.

- Это остров. Нас только чудом не разбило в щепки о его берега, но провидение пощадило судно. Правда, лишь для того, чтобы тут же посадить его на рифы, - горько посетовал капитан Бартоломэо. - Конечно, есть надежда, что судно все-таки устоит и не перевернется до конца отлива. В таком случае, приливная волна вновь приподнимет его, и мы сможем отправиться в наш дрейф дальше.

- Но сейчас вы считаете, что высадиться на этот остров - это самый безопасный выход для нас? - уточнила Камилла.

Капитан уныло кивнул головой и пояснил:

- Если кораблю предстоит погибнуть, то высадка, начавшаяся сейчас, позволит сохранить гораздо больше необходимых вещей и запасов, которые весьма пригодятся нам в дальнейшем. И не только запасов, но, возможно, и человеческих жизней. При своевременной высадке мы не рискуем людьми, которых мы рискуем потерять при паническом бегстве. А после, когда опасность минует, мы, не исключено, сможем вернуться. Ко времени начала прилива уже рассветет, и возвращение на "Ла Валетту" не будет сопряжено ни с каким риском.

- Тогда не будем терять времени! - воскликнула Камилла. - Пришлите ко мне в каюту двоих матросов, я соберу самое необходимое и подготовлю Аниту.

И, придерживаясь за поручни, она отправилась к себе.

Анита сидела на диванчике, сжавшись, обхватив себя руками, и напряженно ожидала объяснений матери. Она была готова к новым несчастьям и совершенно спокойно восприняла сообщение о предстоящей высадке. Только спросила:

- Можно я возьму свой ларец с ирокезским ножом для снятия скальпов, который подарил мне старый господин Молине? И еще тот лук со стрелами, что смастерил Карл?

- Конечно, можно, - разрешила Камилла. - Если даже мы задержимся на этом острове, то ты сможешь потренироваться в стрельбе из своего лука, или даже поохотиться на какую-нибудь местную дичь.

Камилла сказала это с улыбкой, стараясь приободрить дочь и создать у нее впечатление, будто вся эта высадка - лишь небольшое приключение, вроде увеселительной прогулки, а впереди их ждет пикник на морском берегу. Но сердце ей подсказывало, что это не так. Оглядываясь вокруг, на дорогое убранство каюты, с такой любовью выполненное под личным руководством все того же преданного Колина Патюреля, она чувствовала, что ей уже не вернуться сюда. Дар предвиденья, который Камилла не раз обнаруживала в себе, особенно обострялся в минуты испытаний, подобные этой. Поэтому она не обманывалась, вынимая из ящиков шкафа-кабинета свои драгоценности и собирая все, что могло пригодиться для жизни на необитаемом острове.

Впрочем, Анита не поддалась попыткам Камиллы развеселить ее. Она исподлобья глянула в квадратное окошко каюты и сказала задумчиво:

- Нет, этот индейский лук пригодится не для охоты. Он будет нужен совсем для другого!

- Для чего же? - удивленно спросила Камилла.

Но Анита только молча покачала головой и больше не произнесла ни слова, как Камилла ни просила ее пояснить сказанное.

Вскоре, занятая сборами, Камилла забыла об этих словах. Явились матросы, присланные капитаном Бартоломэо, взяли сундучок с одеждой и немногими памятными вещами, которые Камилла во что бы то ни стало желала сохранить. Палуба кренилась под ногами всё более угрожающе, и всем приходилось поторапливаться.

Когда Камилла, вслед за матросами, несущими ее сундучок, появилась из дверей каюты, одной рукой поддерживая Аниту, а в другой неся свой дорожный нессесер с самыми необходимыми вещами и драгоценностями, капитан взглянул на нее с одобрением. Он опасался, что сборы пассажирок затянутся и поставят их жизни под угрозу, но Камилла не потратила много времени. Усаживаясь в шлюпку на поперечную деревянную скамью - банку, она помахала рукой капитану и громко спросила:

- А вы, мэтр? Разве вы не собираетесь с нами пережидать отлив на берегу острова?

Ее вопрос вновь заставил капитана Бартоломэо помрачнеть.

- Нет, - покачал он головой, - я не покину судно до тех пор, пока на его борту останется хоть один человек.

- А кто еще остался? - поинтересовалась Камилла.

- В основном мы переправили на берег уже всех раненых, но нигде не могут найти Эдди Брикела. Последний раз его видели где-то в трюме. Говорят, этот негодяй твердо решил не покидать "Ла Валетту"!

- Бедняга, - вздохнула Камилла, - его обязательно надо найти, иначе его гибель тяжким грехом ляжет на наши души. Я помогу вам искать упрямого шотландца.

С этими словами она вернулась на опасно накренившуюся палубу, и, несмотря на бурные протесты капитана, вместе с ним отправилась в трюм.

Эдди Брикел нашелся в самом темном углу, за бочками солонины. Осторожно устроив больную ногу, он смотрел прямо перед собой широко открытыми, ничего не видящими глазами и шептал молитву.

Когда два матроса без разговоров взяли Эдди Брикела за руки и с трудом подняли его грузную тушу, собираясь вытаскивать из устроенного логова, с его губ сорвался хриплый стон, переходящий в грязное ругательство.

- Я никуда не уйду с моего последнего судна, - заорал он, что есть мочи, и тут увидел Камиллу.

- А, это сама ведьма явилась за моей бессмертной душой! - яростно взвыл он, потрясая кулаками. - Я не отдам ей моей души! А вы - как вы можете помогать этому исчадию ада?! - накинулся он на матросов, поддерживающих его под мышки. - Разве не видите, что за ее спиной стоит сам дьявол?! Разве...

Тут его крик прервался. Но не потому, что у Эдди Брикела закончился набор ругательств, а потому что один из матросов, не выдержавший потока бредовых оскорблений, направленных на Камиллу, слегка угостил его кулаком по лысеющему темечку. Этого оказалось достаточно. Эдди Брикел тяжело обвис на поддерживающих его руках и смолк. Сознание на некоторое время покинуло его.


ГЛАВА 4


В сумеречной полутьме, едва прореживаемой занимающимся рассветом, крохотная шлюпка, переправляющая Камиллу, капитана Бартоломэо и последних членов экипажа несчастной "Ла Валетты", едва не разбилась о валуны, что охраняли покой безымянного острова, затерянного в океане.

Впрочем, этот покой охранялся не только острыми рифами, предательски выступившими из воды во время отлива, но и близостью Саргассова моря, о котором среди бывалых моряков ходили страшные легенды. Одни рассказывали, что водоросли Саргассова моря - длинные и гибкие, как змеи - приклеиваются к днищам проплывающих кораблей, намертво оплетают их и захваченные таким образом корабли навсегда вязнут в зыбких зеленых водах этого странного моря, лениво плещущегося посреди Атлантики.

Другие говорили, будто в болотистых глубинах, среди саргассов обитают огромные чудовища - страшные спруты. Именно они, высовывают из волн свои щупальца - толстые, как стволы столетних деревьев, гибкие как морские канаты, сильные и цепкие, как руки великанов - и шарят ими по палубам пойманного корабля, сметая все живое, забираясь своими скользкими конечностями в самые удаленные трюмные отсеки. И, в конце концов, насытясь болью и страданием людей, попавшихся в их удушающие объятия, раздавливают деревянный корпус корабля, как выеденное яйцо, делясь, таким образом, остатками захваченной добычи с подводными гадами менее крупного размера, но не менее хищного нрава.

Впрочем, ни те, кто придерживался первой версии происходящих в Саргассовом море таинственных исчезновений морских судов, ни те, кто придерживался второй версии, сами не являлись участниками или свидетелями так красочно описываемых событий, поэтому загадка наводящего ужас моря так и оставалась неразгаданной. Что, в свою очередь, внушало мореплавателям еще большие опасения - как и всякая неизвестность, и заставляло капитанов торговых судов старательно обходить, проклятый, казалось, самим Небом, район океана.

Все это не внушало надежд на скорое появление в окрестностях безымянного островка, на который высадился экипаж "Ла Валетты", какого-либо другого корабля. Надежды людей скорее были связаны с тем, что отлив вскоре закончится и фрегат освободится из тисков зажавших его рифов.

Матросы не спешили ставить палатки и устраиваться на каменистом берегу основательно. Их пожитки, в беспорядке выгруженные со шлюпки, оставались лежать грудами, готовыми к обратной загрузке. Матросы, сбившись небольшими группками, стояли или сидели, негромко перебрасываясь ничего не значащими фразами, и поминутно вглядывались в полутьму, скрывшую искалеченный фрегат.

Камилла взяла Аниту за руку и почувствовала, что пальцы у той холодные, как лед.

Она привлекла хрупкую девочку к себе и обернула ее плечи своим просторным камлотовым плащом, суровая основа которого была дополнительно утеплена нитями из верблюжьей шерсти.

Так они и стояли - мать и дочь, - обнявшись, укрывшись одним плащом, согревая друг друга своим теплом. Что-то бесконечно трогательное было в этом их единстве - отдельно от всех, посреди бурного моря, недалеко от терпящего кораблекрушение судна - трогательное и одновременно печальное. Они, будто предчувствуя скорую разлуку, пытались в последний раз оказаться как можно ближе друг к другу.

Ночь заканчивалась. А вместе с ней и отлив. Лица матросов постепенно светлели, там и тут появлялись улыбки, послышались даже шутки по поводу властелина водной стихии, которому "Ла Валетта" оказалась не по зубам.

Все ждали приливной волны, как вдруг тоскливый стон, вырвавшийся одновременно из многих глоток, пронесся над каменистым берегом - первая же пришедшая приливная волна столкнула фрегат с его шаткого постамента и он, влекомый безжалостной силой тяжести, обрушился левым бортом на острые пики выступающих скал. Носовая часть ушла вниз, под набегающие волны, а корма задралась так, будто корабль решил напоследок нырнуть в океан.

Ему это не удалось. По крайней мере, с первого раза.

Там, куда несчастное судно клюнуло океан обломком своего бушприта, было недостаточно глубоко. Некоторое время "Ла Валетта" пробыла в этом вертикальном положении - почти устойчиво, лишь слегка покачиваясь и как бы раздумывая: стоит ли продолжать начатое погружение? Но все сомнения прекратила вторая приливная волна, еще более мощная чем первая. С ужасным треском, гулко разнесшимся над тихим рассветным морем, она опрокинула фрегат килем вверх, сокрушая последние сохранившиеся после "белого шквала" надстройки, протащила его, окончательно разламывая, по ребрам рифов и швырнула в океан.

Стенания и проклятия, снова огласившие пологий каменистый берег острова, с которого невольные зрители этой трагедии наблюдали ее последний акт, подтвердили, что ни у кого не осталось никаких иллюзий относительно будущего их судна. За рифами глубины были несомненно гораздо большими и остатки корпуса корабля ушли под воду в считанные минуты.

Вода все прибывала, смывая в открытый океан последние следы кораблекрушения. В ее пенных брызгах вместе с обломками такелажа, разбитыми и раздавленными досками, вырванными из набора и обшивки корабля, исчезали и надежды на спасение. Люди оглядывались вокруг как бы даже с недоумением: неужели это и все? Неужели единственное, что им осталось - это небольшой каменистый островок, абсолютно безжизненный и неуютный?

Пустынный утренний горизонт, из которого не явилось еще миру солнце, не обещал никакой помощи, а приливные волны грозили смыть и то немногое, что людям удалось спасти с погибшего судна.

Прозвучали резкие приказы капитана, матросы, будто очнувшись от пережитого, схватились за тюки, бочки, ящики, беспорядочными кучами сваленные на берегу, и понесли, потащили, поволокли их наверх по склону - туда, где явственно проглядывала наивысшая черта прибоя, отмечавшего максимальную высоту подъема приливных волн.

- Да, мадам, нам предстоят непростые испытания, - усталым, севшим голосом подтвердил мэтр Бартоломэо, помогая Камилле и Аните подняться вслед за их небольшим багажом. - Как ни печально мне говорить это вам, такой красивой женщине и владелице корабля, на коем я имел несчастье быть капитаном, но это именно так. Вам следует приготовиться к долгим дням пустого ожидания паруса на горизонте. Конечно, мы поставим палатки, которые защитят вас и всех остальных от ветра и холода, но голод, боюсь, вам испытать придется. Съестных запасов вроде бы не так уж и мало, но время, которое нам предстоит провести на этом пустынном берегу, может оказаться весьма продолжительным. Следует постараться растянуть запасы на срок как можно больший. Поэтому с сегодняшнего дня я распоряжусь урезать выдаваемую норму продовольствия до наименьшей необходимой величины. Еще раз сожалею, мадам...

- Вы напрасно расточали свое красноречие, капитан, - спокойно ответила Камилла. - И мне, и дочери доводилось испытывать подобные лишения. Нам приходилось не только голодать, но и оказываться в гораздо более отчаянном положении, нежели сейчас. Потому что сейчас мы - среди друзей, мы вместе со всеми. А испытания, преодолеваемые вместе с другими людьми не несут в себе того отпечатка безнадежности и безысходности, как тяготы судьбы, с которыми приходится бороться в совершенном одиночестве.

- У вас мужественное сердце, мадам, - быстро взглянув на Камиллу, с некоторым удивлением в голосе произнес Бартоломэо. - Далеко не под всяким мундиром или камзолом можно встретить столько презрения к опасностям и столько достоинства перед их лицом, сколько сейчас выказали вы! И уж тем более не ожидаешь их встретить у столь женственной особы. Но вы, мадам, нашли те единственные слова, которые только и стоило произносить сейчас. Я искренне преклоняюсь перед вами!

- У вас еще будут поводы преклоняться перед моей мамой, - ревниво сказала Анита, с усмешкой слушавшая их диалог. - Лучше позаботьтесь об устройстве лагеря!

Мэтр в замешательстве посмотрел на совсем юную девушку, столь бесцеремонно вмешавшуюся в их беседу, не нашелся что ответить и, поджав губы, отвесил поклон, отступая.

Когда он удалился, Камилла позволила своему неудовольствию проявится:

- Анита, не стоило так обижать нашего бедного капитана. Он был искренен в своих словах, а искренность - не такое уж частое качество в людях нашего просвещенного XVII века, когда все научились не только подавлять свои природные порывы, но даже имитировать их в наиболее подходящие моменты.

- А мне нет дела до его искренности, - с напускной беззаботностью возразила Анита. - В этом плавании нам нужна была не его искренность, а его умение управлять кораблем! Мы для этого его нанимали. А он что? Корабля нет, ничего нет, мы на необитаемом острове - это все его заслуга! Тоже мне - капитан, называется. Такого капитана на рее повесить мало! А он еще туда же - комплиментов тебе норовит наговорить. Я нисколько не жалею, что заставила его смутиться.

- И мне, и тебе трудно судить какова доля вины мэтра Бартоломэо в том, что произошло с "Ла Валеттой". И есть ли эта вина вообще. Океан - коварный противник. В поединке с ним не всё зависит от человека, далеко не всё! Твои обвинения тяжелы и, может быть, напрасны. К тому же сейчас не время для выяснения отношений. Мэтр Бартоломэо делает для нас, да и для всех спасшихся на этом острове, все возможное.

- Так вот пусть идет и делает! - топнула ножкой Анита. - А не стоит тут и комплименты тебе рассыпает!


ГЛАВА 5


Установка и оборудование лагеря заняло всю первую половину дня. А когда солнце прошло зенит, и сияющие, будто отполированные прибоем скалы стали уже отбрасывать небольшую тень в сторону востока, вдруг раздался восторженно-удивленный крик одного из матросов:

- Парус на горизонте!

Все замерли и, почти одновременно повернувшись, посмотрели в ту сторону, куда указывал Морис Вернье (а это именно он своим единственным глазом первым увидел идущее судно).

- Парус.. Парус!.. - сначала недоверчиво, а потом все громче и радостнее загомонили люди.

И даже Эдди Брикел, который все утро безучастно пролежал в сторонке, не делая попытки подняться и помочь, а только время от времени ощупывая синеватый кровоподтек на темени - даже он приподнялся, вглядываясь в горизонт, и кривое подобие улыбки чуть размягчило грубые черты его лица.

Это звучало невероятно и казалось чудом: парус! в первый же день после кораблекрушения увидеть на горизонте парус! Люди, приготовившиеся к изнурительно-долгому, возможно даже многомесячному ожиданию, теперь и верили и не верили в реальность корабля, на всех парусах приближающегося к их островку. Однако, чем ближе он подходил, тем меньше сомнений оставалось.

Двухмачтовая шхуна, не слишком богатая с виду, окрашенная выше ватерлинии частично смытой, частично облупившейся лимонно-желтой краской, бросила якорь в полукабельтове от острова. Она отсалютовала громом холостого пушечного выстрела, приглашая представителей экипажа "Ла Валетты" к себе на борт.

- Это суденышко такое пузатое, будто преуспевающий бюргер! - презрительно бросила Анита, разглядывая желтобортного гостя, на палубе которого суетились полуголые матросы.

- Вы не ошиблись, сударыня, - с легкой улыбкой произнес мэтр Бартоломэо. - Похоже, это, действительно, бюргерский корабль.

И пояснил, удивленно взглянувшей на него Камилле:

- Голландский торговец, регулярно совершающий рейсы между Старым и Новым Светом. Мадам, я отправлюсь в нашей шлюпке, представлюсь капитану шхуны и переговорю с ним о возможности доставки хотя бы части нашей команды в один из французских портов.

- Я отправлюсь с вами, - твердо сказала Камилла. - Хочу посмотреть на этого голландца своими глазами.

- Мадам! - Бартоломэо казался глубоко пораженным. - Даже отдавая должное вашей смелости, должен заметить, что вести переговоры - это не женское дело. Я потом доложу вам во всех подробностях как прошла встреча и какое решение было принято!

- Нет, капитан, хочу все видеть своими глазами и составить о наших избавителях свое впечатление, - с этими словами Камилла открыла дорожный несессер из голубого бархата на белой камчатой подкладке, отделанный серебром, достала золотой футляр с гребешками и зеркальце итальянской работы.

Поглядывая в зеркальце, она привела в порядок свои волосы и украсила вырез на груди небольшим жемчужным ожерельем. Поскольку на переодевание платья не было времени да и место не казалось подходящим, то Камилла ограничилась тем, что поверх строгого серого сукна надела глазетную накидку из глянцевитого зеленого шелка с вытканными на нем золотыми и серебряными узорами.

- Что ж, мадам, - мрачно сказал Бартоломэо, глядя на ее приготовления, - тогда и мне придется кое-что захватить с собой.

Он махнул рукой своему слуге Жану, и когда тот подбежал, приказал принести из палатки длинноствольный пистолет с испанским кремневым замком.

- Столь большую ценность как вы, мадам, надо хоть как-то защищать! - объяснил мэтр, засовывая пистолет за пояс так, чтобы он сразу бросался в глаза.

Кроме того на боку у капитана висела шпага, а четверо гребцов, которых они взял с собой, вооружились ножами. Такие приготовления к визиту на скромную, "бюргерскую" как сказала Анита, шхуну, выглядели достаточно зловеще, но Камилла из своего богатого жизненного опыта знала, что никакая предусмотрительность не бывает чрезмерной - и возражать не стала.

Впрочем, первая встреча с капитаном голландской шхуны, в противоположность ожиданиям, не носила враждебного характера. Когда Камилла вслед за мэтром Бартоломэо поднялась на борт шхуны, их встретил невысокий, плотный человек апоплексического телосложения в поношенном черном плаще и черной квадратной шапочке протестанта, чуть прикрывавшей его редкие засаленные волосы, переходящие на уровне грязных, некогда крахмальных брыж в светлую, неаккуратно подстриженную бородку. Его голос оказался подстать облику - хриплый и гортанный. Было заметно, что он привык резкими и громкими приказами приводить к повиновению разношерстную компанию полуголых матросов, что сгрудилась сейчас позади него на шкафуте корабля.

Представившись хозяином шхуны "Святая Елизавета" и, одновременно, ее капитаном Ван-Корном, он низко поклонился Камилле. При этом глаза его в один момент будто обшарили её с ног до головы.

Фигурой Ван-Корн несколько напоминал мэтра Бартоломэо, но стоило поставить их рядом, как всякое сходство улетучивалась. Отсутствие у Ван-Корна гордой осанки и его беспокойно бегающие водянистые глазки явно выдавали в нем человека низкого происхождения, чья совесть не была обременена высокими моральными принципами.

То же самое, вероятно, можно было сказать и о его команде. Столпившаяся на полубаке неряшливая толпа матросов со злорадным любопытством взирала на встречу своего капитана с благородными господами, потерпевшими кораблекрушение.

Степенно поклонившись в ответ, мэтр Бартоломэо представился сам и представил графиню де Вильруа. После чего в нескольких сдержанных словах обрисовал цель их путешествия, а также череду несчастий, постигших "Ла Валетту" и закончившихся ее бесславной гибелью. Упомянул он и о том, что почти весь экипаж вместе со значительной частью провианта и ценностей, находившихся на погибшем судне, благополучно эвакуирован и теперь находится на острове.

При упоминании о ценностях глаза Ван-Корна блеснули, но он с видом радушного хозяина тут же рассыпался в заверениях о своей готовности немедленно помочь мореплавателям, очутившимся в столь бедственном положении.

- Уважаемый мэтр Бартоломэо, - сказал Ван-Корн, изо всех сил стараясь казаться вежливым, хотя при его манерах это давалось ему нелегко, - я ожидал чего-то подобного. Наша шхуна, носящая благочестивое имя святой великомученицы Елизаветы, возвращается из славного порта Антверпена со сравнительно небольшим грузом. Я скромный купец и мои торговые дела не всегда бывают удачны. Вот и теперь - все, что есть в наших трюмах - это партия фландрских кружев для благородных дам из Нового Света, корсеты, пуговицы, нитки, шелковые и батистовые ткани для них же, да еще запасы ружейного пороха, которые я надеюсь продать с некоторой выгодой для себя. Я не собирался подходить к этому островку, но идя почти против течения, обратил внимание на щепки и обломки корабельного дерева, обильно плывущие по волнам у нас на траверзе - поперек курса. Это навело меня на мысль о том, что в этих местах совсем недавно произошло кораблекрушение. Из чувства сострадания к мореплавателям, терпящим бедствие, я немедленно сделал поворот оверштаг и "Святая Елизавета" направилась прямо к этим рифам.

Смысл всей этой риторики был предельно ясен Камилле. "Мирный торговец", увидев следы кораблекрушения, как ворон на падаль, кинулся на добычу, в надежде поживиться останками чужих надежд и трудов. Он надеялся найти разбитый корабль и сундуки с золотом. Или, по крайней мере, некоторые остатки корабельного имущества среди обломков скал.

Каково же, видимо, было его удивление и разочарование, когда, приблизившись к острову, он обнаружил целый палаточный лагерь и команду судна почти в полном составе. Может быть при виде этого зрелища его первой мыслью было развернуться и отправиться восвояси. Но, подойдя ближе, он сообразил, что даже и в таком случае может извлечь выгоду из чужого кораблекрушения. Столь вынужденная перевозка людей могла сулить хорошие деньги. Тем более, что экипажу "Ла Валетты" выбирать средства транспорта не приходилось: если "Святая Елизавета" уйдет без них, то вряд ли удача тут же снова улыбнется людям, нашедшим приют на безымянном островке. Ожидание следующего корабля, случайно проходящего мимо, могло затянуться на многие месяцы. Ни Камилла, ни мэтр Бартоломэо не обманывались на этот счет.

Понимал это и хитрый голландский боров, едва скрывающий свою жадность под маской напускной вежливости. Вежливости явно вынужденной и совершенно непривычной для него. Разумеется, эта вежливость нисколько не помешает ему заломить за перевозку сумму наибольшую из возможных. Тем более, что он узнал о ценностях, спасенных с погибшего судна. Это чуть прибавило ему вежливости, но ничуть не уменьшило его алчность. Скорее, наоборот увеличило.

Между тем, Ван-Корн продолжал упражняться в риторике:

- Как видите, предчувствие меня не обмануло. Вы, действительно, в беде, и рад буду вам помочь. Несмотря на то, что шхуна у меня небольшая, она сможет дать приют всему вашему экипажу и, разумеется благородной госпоже графине. Для нее я даже освобожу отдельную каюту! Остальным же придется, увы, разместиться в трюме.

- Уважаемый мэтр Ван-Корн, - степенно произнес капитан Бартоломэо, - я не знаю всех ваших торговых планов и, связанных с ними изменений курса, но об одном изменении я просил бы вас настоятельно. Поскольку графиня де Вильруа француженка, то, независимо от ваших планов, ее вместе со всем экипажем следует высадить на берег во французских владениях. Излишне говорить, что ваши услуги будут самым достойным образом оплачены. Мы можем договориться о части уплаты немедленно и о полном расчете по прибытию на место.

- О, уважаемый мэтр Бартоломэо, - поспешно заверил его Ван-Корн своим хриплым гортанным голосом, - мой курс не представляет никакой тайны. "Святая Елизавета" направляется в голландскую колонию Кюрасао, но мы, разумеется, сделаем небольшой крюк и доставим вас в соответствии с вашими пожеланиями. Ближайшие из французских владений располагаются на Наветренных островах - это Мартиника и Гваделупа. В том случае если эти небольшие острова не устраивают госпожу графиню, то я готов дойти до самого Гаити и высадить вас там. И не стоит беспокоиться об оплате. Я готов обговорить этот вопрос сразу после посадки ваших людей на мой корабль и, уверяю вас, то вознаграждение, которое я могу попросить за мой благочестивый поступок, не покажется вам чрезмерным!

Однако капитана Бартоломэо не так легко было обмануть сладкими речами. Не теряя ни на мгновение своего равнодушно-степенного вида, он продолжал учтиво настаивать:

- Вряд ли поступать так будет разумно, мэтр Ван-Корн. Вы человек торговый и, конечно, не можете позволить себе упускать своей выгоды. Ваша чрезмерная благочестивость не должна заставлять вас становиться на путь убытков и разорения. Вы это понимаете и я понимаю это. После посадки моей команды на ваше судно может оказаться, что запрашиваемая вами цена слишком низка и не окупит ваших расходов.

"Или, как раз, наоборот, - усмехнувшись, подумала Камилла. - Запрошенная после посадки сумма окажется столь велика, что всего нашего золота и моих драгоценностей не хватит на оплату услуг голландской шхуны!"

- Так не заставляйте меня, уважаемый мэтр Ван-Корн, блюсти ваши интересы больше, чем собственные. Давайте сразу обговорим финансовые условия помощи экипажу "Ла Валетты" и графине де Вильруа, чтобы впоследствии ни вы, ни я не чувствовали себя обманутыми или чрезмерно щедрыми. Скажите прямо: какова ваша цена?

Камилла видела, как задумался Ван-Корн. При этом лицо его, мгновенно потерявшее маску учтивости, стало угрюмым и злым. Даже принужденный упорством капитана Бартоломэо, он не хотел прежде времени раскрывать все карты своей нечистой игры. Назначать сразу высокую цену ему совсем не хотелось. С одной стороны, у потерпевших крушение вроде бы не было выбора, но, с другой стороны, Ван-Корн, мерявший всех по себе, и по размерам собственной алчности, допускал и такую возможность: услышав непомерность требуемого вознаграждения, капитан "Ла Валетты" и графиня просто откажутся от его услуг. Они, конечно, выглядят людьми другого сорта, нежели сам Ван-Корн, но - кто знает? - внешность часто бывает обманчива. Вдруг их жадность такова, что они предпочтут и дальше сидеть в ожидании среди пустынных волн, но не расстанутся со своими денежками?

Ван-Корн хмурился, на его переносице между рыжих бровей образовалась глубокая складка. Задача явно была непростой.

И вдруг лицо Ван-Корна озарилось улыбкой. Он нашел выход!

- Да, разумеется, благородные господа, я назову сейчас вам свою цену. И вы увидите, что она не велика. Один фунт с человека. Один фунт - и ни пенса больше! Разве это много, благородные господа?

Капитан Бартоломэо удивленно взглянул на Камиллу. Названная сумма была явно меньше той, которую он предполагал услышать от алчного голландца. Более того - совершенно очевидно, что это было много меньше цены, которую первоначально собирался запрашивать сам Ван-Корн. Почему он вдруг переменил свое решение? Здесь наверняка был какой-то подвох.

- Скажу еще, благородные господа, - радушно продолжил голландец, улыбаясь самым чистосердечным образом, - цена, о которой я говорю, может быть уплачена вами не сейчас, а по прибытии в порт. Сами видите - я ставлю вам наивыгоднейшие условия и, отчасти, отдаю себя в распоряжение вышей честности. Но, конечно, - тут же поспешил добавить он, - в вашей честности я нисколько не сомневаюсь и ни на мгновение не допускаю мысли о том, что вы можете сойти с корабля во французском порту не расплатившись с бедным торговцем!

Камилла молчала. Она смотрела в быстрые маленькие глазки голландского купца, прячущиеся под кустистыми бровями, и хотела оценить степень его алчности, определить до какой низости может дойти этот человек. Но взгляд Ван-Корна все время ускользал, перебегая по лицам гостей. Он с нетерпением ждал их решения.

И после непродолжительного молчания капитан Бартоломэо медленно произнес:

- Можем ли мы быть уверены, что названная вами цифра - это окончательная цена? Не предполагаете ли вы, посадив нас на судно и отплыв в море, вновь начать этот разговор, настаивая на увеличении платы?

- Вы меня просто обижаете! - всплеснул короткими толстыми руками голландец. Казалось, он глубоко оскорблен. - Нет, вы меня просто очень обижаете! Как смогу я выставлять вам какие-то новые условия, когда численность моего экипажа чуть не в два раза меньше вашей, а вооружение, - он с ухмылкой указал на сверкающее на солнце железо новейшего длинноствольного пистолета, заткнутого за широкий пояс капитана Бартоломэо, - а о вооружении даже и говорить смешно! Это я, если уж на то пошло, рискую, разрешая вашей команде подняться на борт "Святой Елизаветы" - моей единственной собственности, моего капитала, который так легко отобрать. Это я вас, господа, должен просить не переменять вашего решения покинуть во французском порту мой корабль, потому что если вы вдруг решите сэкономить ваши денежки, то сможете не только не заплатить мне ни пенса, а даже и вообще захватить мой корабль как только мы отойдем от этого островка! При этом лучшее, на что я могу рассчитывать, это то, что окажусь в вашем нынешнем положении - высаженным на берег неизвестного безлюдного островка. Худшее же... О, о худшем и говорить не стоит! Поскольку, если вы вздумаете отобрать у меня "Святую Елизавету", то и перспектива быть просто утопленным в океане может оказаться для меня не самой худшей. Вот о чем мне приходится беспокоиться! А вовсе не о том, как повысить ту, более чем скромную цену, что я осмелился запросить с вас!

- Удивительно! - с едва заметной брезгливостью проговорила Камилла. - Удивительно и непонятно! Как же вы решаетесь пускать таких отъявленных злодеев на борт, если предполагаете, что мы способны на все это?

- Из человеколюбия! - смиренно опустив взор к нечистым палубным доскам, изрек Ван-Корн. - Единственно из него.

- Что ж, - степенно произнес капитан Бартоломэо, отвешивая поклон, - благодарим вас за столь любезный прием и за столь похвальное желание помочь людям, очутившимся в бедственном положении. Это характеризует вас как достойного христианина и доброго самаритянина. Позвольте, в то же время, заверить вас, что мы не будем посягать на вашу собственность, - Бартоломэо повел рукой вокруг, указывая на шхуну, снасти которой едва слышно поскрипывали под дуновением легкого теплого ветерка, - и, тем паче, мы не собираемся посягать на вашу жизнь. Мы, с госпожой графиней удаляемся к ожидающим нас людям, но, думаю, что с вами мы расстаемся ненадолго и вскоре воспользуемся предложенным гостеприимством.

И он еще раз с достоинством поклонился, как бы демонстрируя безукоризненность своих манер.


ГЛАВА 6


- Да, действительно, на первый взгляд, нашей безопасности ничто не грозит, - вынуждена была согласиться Камилла.

Маленький военный совет, который они устроили в палатке мэтра Бартоломэо, явно склонялся в пользу скорейшего отплытия на "Святой Елизавете" на условиях голландского купца. Напряжение, в котором Камилла находилась в продолжение всего разговора с Ван-Корном, теперь несколько отступило. Камилла сидела усталая, опустошенная, прислушиваясь не столько к аргументам "за" и "против" погрузки на голландский корабль - она уже все их знала, сколько к шепоту океанического прибоя, который как нашаливший котенок теперь, после штормовой погоды ластился к берегу, игриво накатываясь на него мягкими волнами.

- Даже посаженные в трюм, мы останемся вооружены! - горячился Андрэ Грегуар - шкипер "Ла Валетты", худой, нескладный, с истинно галльским петушиным профилем. Камилла уже отметила про себя его порывисто-вспыльчивый характер, проявлявший в быстрых решениях и бурных дебатах.

- Я вообще не понимаю: чего нам бояться? - продолжал возмущаться он. - Наши мушкеты при нас, ножи и кулаки - тем более. Я глубоко уважаю зоркость глаз и наблюдательность госпожи графини, но - не в обиду будь вам сказано, мадам - не будем же мы отвергать столь заманчивое предложение только на основании того, что женщине показалось будто голландец задумал нечто недоброе! Это смешно! Неужели столько здоровых сильных мужчин не защитит двух дам? Давайте, наконец, заверим госпожу графиню, что ей нечего бояться и приступим к делу!

- Ладно, - наконец произнес капитан Бартоломэо, решительно хлопнув ладонью по бочонку с питьевой водой, заменявшем стол на этом маленьком совещании. - Условия Ван-Корна и предложенная им цена за нашу доставку к берегам Мартиники приняты! - он взглянул на Камиллу, но та только устало пожала плечами, не оспаривая общее решение.


ГЛАВА 7


Посадка на голландскую шхуну не заняла много времени. С острова пришлось взять совсем немного - это было одно из основных условий Ван-Корна. Он настаивал, что его шхуна и так будет теперь перегружена.

Поэтому большую часть припасов и пожитков оставили на острове, аккуратно привалив камнями - может быть все это еще пригодится кому-нибудь - таким же жертвам кораблекрушения, оказавшимся не по своей воле в этих неприветливых местах. Зато на борт "Святой Елизаветы" матросы поднимались вооруженными и уверенными в себе. Камилла, наблюдавшая посадку на шхуну в подзорную трубу с берега острова, даже почувствовала гордость за свой экипаж, который и после перенесенных несчастий не потерял присутствия духа.

С мэтром Бартоломэо они поднялись на палубу последними, когда уже вечерело и солнце почти касалось своим багровым краем воды у горизонта.

Ван-Корн самолично встретил их и, продолжая выказывать самое глубокое почтение, проводил Камиллу и Аниту к приготовленной для них каюте.

"Может быть я, действительно, была слишком пристрастна к этому купцу? - спрашивала себя Камилла. - Он мне показался подозрительным, но могла же и я ошибиться? По крайней мере, он старается быть услужливым."

Каюта, хоть и была небольшой, но доски пола в ней оказались свежевыскобленными, а две постели застелены чистым бельем.

Осмотрев свое новое пристанище, Камилла спустилась вниз, в трюм - специально, чтобы проверить как разместили ее людей, и осталась довольна их настроением.

Бывалые моряки, вновь ощутившие под ногами привычное покачивание корабля, повеселели и обосновывались в подвесных гамаках, перебрасываясь шутками, как это свойственно людям, обретшим, наконец, пристанище. Весь этот большой отсек трюма был отдан в полное распоряжение экипажа "Ла Валетты". По соглашению между двумя капитанами никто из команды "Святой Елизаветы" не допускался сюда. У двери, ведущей наверх, на палубу, Бартоломэо сразу поставил двух часовых, организовал распорядок дежурств, согласно которому часовые должны были, сменяясь каждые три часа, постоянно охранять единственный вход.

Так же двое часовых были поставлены перед дверью каюты Камиллы и Аниты.

Ван-Корн и не думал препятствовать этим мерам предосторожности. Он только улыбался, искательно заглядывая в глаза графини де Вильруа. Все делалось по желанию гостей, ни в чем не было отказа.

В конце своей инспекции Камилла тоже поддалась всеобщему настроению умиротворенности и вновь обретенного покоя. Даже капитан Ван-Корн, галантно сопровождавший ее повсюду, уже не казался таким подозрительным и опасным. Он, видимо, тяготился воспоминаниями о довольно жесткой беседе, состоявшейся днем и теперь всячески старался сгладить неприятное впечатление.

Когда Камилла вместе с ним и Бартоломэо вышла на верхнюю палубу, то беседовали они уже почти дружески.

Общая умиротворенность дополнялась тишиной, воцарившейся в природе. Над океаном стоял полный штиль. Отблески заката скользили по широкой мертвой зыби, которая осторожно поднимала и опускала судно, замершее на ее гладкой, как стекло, поверхности.

Камилла, опершись локтями на деревянный брус перил, созерцала это успокоение и размышляла о том, как все переменчиво - и в океанских просторах, и в судьбе одного человека. Еще несколько дней назад она, богатая и независимая, плыла на собственном корабле в родную Францию, где ее ждет Жильбер. Прошло совсем немного времени - и вот теперь совсем на другом корабле и совсем в другой роли она плывет в прямо противоположном направлении: опять в Новый Свет, только гораздо южнее Квебека и Голдсборо.

Что сталось со вторым фрегатом - "Сан-Антонио", с ее детьми - малютками Рене-Ломени и Маргаритой, с Карлом? Спаслись ли они во время шторма, продолжают ли плыть в сторону Старого Света в надежде повстречать там "Ла Валетту" с Камиллой и Анитой на борту?

Материнское сердце подсказывало, что "Сан-Антонио" счастливо избежал тех бедствий, которые обрушились на "Ла Валетту". Слава Всевышнему, защитившему ее детей! Но что ждет ее с Анитой? Удастся ли на Мартинике быстро найти судно, которое бы отвезло их к берегам Нормандии? Закончатся ли на этом ее злоключения?

Вдруг до ее сознания дошел веселый хриплый возглас Ван-Корна:

- Это замечательно, замечательно, дорогой друг Бартоломэо! Вы позволите мне вас называть другом?

- Как вам будет угодно, капитан Ван-Корн, - в тон ему с довольным смешком отозвался Бартоломэо. - Для меня главное - установившиеся между нами дружеские отношения, а вовсе не то, как мы при этом друг друга называем.

- Да вы - философ, мой дорогой! - воскликнул Ван-Корн. - Знаете, Бартоломэо, я думаю, что наша дружба не закончится той, в сущности, мелкой услугой, что я сейчас вам оказываю. Что-то мне подсказывает: мы еще не раз будем встречаться с вами, и за бутылочкой хорошего винца ещё станем вспоминать наши совместные походы. Кстати! Это замечательная мысль - даже стыдно, что она раньше не пришла мне в голову! Наш договор и наше знакомство следует отметить как подобает - бокалом вина из моих запасов! Эй, Капо, живо ко мне!

На палубу выскочил негр, одетый в белые шаровары и турецкую феску на голове.

- Мой кок! - представил его Ван-Корн. - Вам еще выдастся случай познакомиться с его искусством. Завтра я устрою для вас праздничный обед. А сейчас, - он щелкнул пальцами, - Капо, принеси-ка нам вина - знаешь, из того бочонка, который стоит слева, из моего лучшего! Увы, госпожа графиня, бургундского или бордо я вам обещать не могу, но то, что вы попробуете - тоже достаточно неплохо. Да, Капо, и еще по кусочку хлеба с солониной. Прошу меня простить, дорогие гости, сегодняшний ужин будет весьма скромным. Впрочем, как и мой достаток. Но на завтра я все-таки обещаю вам несколько замысловатых блюд по северо-африканским и турецким рецептам - мой Капо большой знаток средиземноморской кухни!

Со стороны могло показаться, что эта неожиданная щедрость капитана Ван-Корна - экспромт, родившийся под влиянием прилива дружеских настроений, внезапно охвативших голландца. Но Камиллу охватило тягостное предчувствие надвигающейся беды. "Не верь данайцам, дары приносящим!" - вспомнились ей строки из Библии. "Что-то здесь не так, - проносились лихорадочные мысли, - в этом угощении заключена какая-то ловушка!"

- Капитан Ван-Корн, - стараясь выглядеть беспечной, обратилась она к голландцу, - а ведь мы еще не были у вас на камбузе. Хоть я и графиня, но, как женщине, мне интересно побывать именно там.

- И опять мне приходится признавать свой промах, свое непозволительное для хозяина таких дорогих гостей легкомыслие! - забавно всплеснул своими короткими толстыми руками Ван-Корн. - Ну, разумеется, камбуз! Вот где нам необходимо еще побывать! Я надеюсь, госпожа графиня не будет меня строго осуждать за допущенную неловкость. Пройдемте сюда, пожалуйста!

Ведомые Ван-Корном, который был, казалось, стремился олицетворять собой саму заботливость, Камилла и Бартоломэо вошли в небольшое помещение камбуза и сразу увидели кока Капо, который, присев на корточки, нацеживал вино из пузатого бочонка, стоящего в дальнем углу. Увидев хозяина, он, было, вскочил, но успокоительный жест Ван-Корна вернул его к прерванному занятию. Открывая и закрывая кран, врезанный в доски бочонка, он ловко и бойко наполнил темной густой жидкостью три невысоких оловянных стаканчика и с поклоном поднес их на круглом серебряном подносике.

Сердце Камиллы учащенно билось. Сам воздух вокруг, казалось, сгустился в ожидании неминуемой беды, когда Ван-Корн, взяв стаканчики с подноса, с улыбкой протянул один из них ей, а второй капитану Бартоломэо.

- А вы сами, капитан Ван-Корн - разве не выпьете? - уточнила Камилла.

- Ах, да, разумеется! - как бы вспоминая о своем стаканчике, закивал головой Ван-Корн. И, приподняв его, провозгласил тост. - За моих дорогих гостей! За вас, графиня! - и первым, не дожидаясь, осушил стаканчик до дна.

Камилла медленно поднесла поданное ей вино к губам, глубоко вдохнула его запах. Это было неизвестное ей вино, но пахло оно вполне приятно.

Осторожно обмакнув губы в темно-красную, пряно-ароматную жидкость, Камилла чуть пригубила вино напиток. Сладковато-терпкая влага явно не содержала привкуса никаких известных ей ядов.

Ван-Корн пристально и чуть насмешливо наблюдал за ее манипуляциями. Под этим вызывающим взглядом она сделала один глоток, потом второй - казалось, качество вина не вызывает никаких сомнений.

- Вам не понравилось? - удрученно спросил Ван-Корн, когда она поставила недопитый стаканчик на поднос.

- Замечательное вино! - авторитетно заявил мэтр Бартоломэо, ставя рядом свой пустой стаканчик и вытирая губы батистовым платком. - Я знаю его, оно делается в Малаге на южном берегу Испании. Его аромат впитал зной виноградников, растущих на солнечной стороне невысокой горной гряды Кордильера-Пенибетика. Ах, графиня, как я скучаю по южным винам!

- Тогда - еще по стаканчику? - услужливо предложил Ван-Корн, казалось, восхищенный и растроганный оценкой своего вина. - Или - вот что: мы устроим маленький праздник для обоих наших команд! В этой бочке хватит каждому по чарке. Капо - быстро бочку на палубу. Каждому хотя бы по глотку, но пусть прекрасный сегодняшний вечер останется в памяти и моих и ваших людей, дорогой друг Бартоломэо!

Произнося эту прочувствованную речь, Ван-Корн подошел к большому столу, где, в преддверии ужина были разложены кусочки хлеба с небольшими ломтиками солонины. "Этот бюргер не балует своих людей," - отметила про себя Камилла.

А Ван-Корн со словами:

- Отужинайте, госпожа графиня с нашего скромного стола! И вы, капитан! - уже протягивал по кусочку хлеба с мясом ей и Бартоломэо. - Эта походная еда называется у нас в Антверпене "бутерброд" - по фамилии какого-то, может быть даже германского, дворянина, впервые придумавшего заменить обильный стол вот таким блюдом. Оно быстро приготавливается и быстро съедается.

Камилла осторожно надкусил предложенное и в этот момент поняла, как, оказывается, была голодна. Многочисленные события сегодняшнего дня заставили ее позабыть о еде. И теперь скромный кусочек хлеба с мясом показался ей верхом блаженства.

Заметив, с каким аппетитом она и Бартоломэо управились со своими бутербродами, Ван-Корн крикнул вдогонку коку:

- Капо, не забудь дать каждому из наших гостей по бутерброду! Они тоже проголодались!

- Не тревожтесь, капитан, - попытался запротестовать Бартоломэо. - Мы прихватили кое-какие запасы...

- Нет-нет, дорогой друг, - проникновенно изрек Ван-Корн, - вам они еще пригодятся, а сегодня позвольте мне устроить всем небольшой праздник.

Когда они втроем вышли на палубу, там царило веселое оживление. На полубаке происходила раздача вина и бутербродов. Причем, в первую очередь все выдавалось гостям. Не забыли ни раненых членов экипажа "Ла Валетты", ни постовых. Им, с разрешения капитана Бартоломэо, стаканчики с вином и ломтики хлеба с мясом были отнесены прямо в трюм. Раздача происходила быстро, и когда дошел черед до команды "Святой Елизаветы", то вина им еще досталось - по глотку на брата, а бутербродов уже не хватило.

- Что ж, ребята, законы гостеприимства требуют... - развел руками Ван-Корн. - Зато завтрак покажется вам вкуснее обычного!

Матросы, недовольно переговариваясь и кляня скаредность своего капитана, разошлись, а Камилла осталась в ночи одна.

На палубе было совершенно темно. Небо снова покрылось пеленой облаков, сквозь которые не проглядывала ни одна звездочка. В воздухе не ощущалось ни малейшего движения, и только паруса, повисшие беспомощными тряпками, время от времени хлопали и заполаскивали над головой, когда судно переваливалось на волнах мертвой зыби.

Камилла пристально смотрела вниз - там, у ватерлинии густая черная вода ярко фосфоресцировала, тяжело качаясь, как серебристая ртуть. "Неужели опять надвигается шторм?" - забеспокоилась Камилла.

Позади раздались шаги и голос мэтр Бартоломэо спросил:

- Вы здесь, мадам?

- Да, Бартоломэо, - отозвалась она. - Как дела в трюме?

- Люди засыпают, постовые несут вахту, никого из посторонних нет. Беспокоиться не о чем, мадам.

- Хорошо если так. А то у меня было странное предчувствие...

Не договорив, она схватила капитана за рукав и изменившимся голосом спросила:

- Смотрите, что это там, наверху?

Бартоломэо запрокинул голову и тоже замер. На концах краспиц грот-мачты с обоих бортов неземным светом сияли лиловато-синие огни.

- И еще -там, - указала Камилла.

На верхушке фок-мачты и обоих концах брифок-рея замерцало такое же свечение. Будто части рангоута обзавелись волшебными хвостиками. Эти пучки неестественного мертвенно-синего света произвели на Камиллу довольно жуткое впечатление, и она еще крепче ухватилась за рукав Бартоломэо.

- Огни святого Эльма, - приглушенно произнес капитан. - Мне приходилось уже раньше видеть их. Они бывают в южных морях и обычно предвещают грозу. Но... Но это странно - посмотрите, мадам, вон туда, вправо!

Камилла повернула голову и увидела вдалеке, у горизонта вспыхивающие зарницы. Они беззвучно озаряли всплесками света нагромождения облачных куч.

- Что тут странного? - поинтересовалась Камилла.

- Странно, что они появились одновременно - и огни святого Эльма, и зарницы без грома. Обычно появление зарниц говорит как раз о том, что грозы не будет. Что ж, посмотрим.

Он тихонько высвободил рукав из пальцев Камиллы и, деликатно зевнув, сказал:

- Я отправляюсь на отдых, мадам. Вам тоже следовало бы отдохнуть, мы все устали за последние дни.

- Да, конечно, - механически согласилась Камилла. - Но я побуду еще здесь, на палубе. Я не очень хорошо себя чувствую.

Сказав, это она сама удивилась вырвавшимся словам, но тут же поняла, что это, действительно, так: к горлу подкатывала легкая дурнота.

- Может, вам нужна помощь, мадам? - встревожился Бартоломэо.

- Нет, нет, отдыхайте, мне достаточно побыть здесь, на свежем морском воздухе, и все пройдет.

Когда шаги капитана стихли, она подумала, что, кажется, была права - дурнота отступила.

Но одновременно появилось странное ощущение, будто в ней и вокруг нее происходят странные изменения. Камилле вдруг показалось, что ее ноги удлиняются, быстро вознося ее к верхушкам мачт. Она с удивление взглянула вниз и увидела, что так оно и есть: палуба со стоящими на ней её башмачками осталась далеко - так что башмачки оказались едва различимы.

"Но как же я все это вижу в той сплошной темноте, что окружила корабль? - удивилась Камилла. - Неужели это огни святого Эльма так осветили все вокруг, что ночью стало светло, как днем?"

Она повернула голову к огням и обнаружила, что это вовсе не огни. Это были глаза, ярко пылающие в ночи.

Много глаз. Они вырастали из всех мачт, из всех рей. Карие и голубые, черные и серые - они моргали длинными, как крылья ночных бабочек, белыми ресницами, они бесшумно перемигивались между собой. И разговор их шел о ней, о Камилле. Глаза спорили.

Одни - в основном голубые и часть серых - относились к ней с симпатией. Они защищали ее перед всеми остальными. Плавно мигая, они доказывали что-то важное, что-то, что могло означать вечное блаженство и вечное прощение.

Но были и другие глаза - и среди них большинство составляли черные, пронзительные - которые учащенными морганиями обвиняли Камиллу, приписывая ей все смертные грехи. Это были глаза-прокуроры, причем, если присмотреться повнимательнее, среди них - там и сям - мелькали глаза-палачи. Эти только и ждали вынесения приговора - то есть момента, после которого на Камиллу можно будет наброситься и, осматривая ее всю, с головы до ног, вырывать взглядами целые кровавые куски из ее тела. Их было совсем мало, таких глаз, но все они были невероятно жестокими и злыми.

Впрочем, большинство светящихся в ночи глаз, свисающих с рангоута корабля - с каждой его мачты, стеньги, реи, гафеля, бушприта и утлегаря - были глубоко равнодушны к Камилле и ее судьбе. Они без особого интереса внимали молчаливой дискуссии и готовы были принять любое мнение, которое победит.

"Боже мой - ведь моя голова на такой высоте над палубой! - вдруг осознала Камилла. - Стоит судну качнуться суть больше - и я, потеряв равновесие, свалюсь в океан! Впрочем, мое тело сейчас такой длины, что, возможно, даже упав, я не пострадаю - просто стану ногами на дно, а головой буду возвышаться над волнами?" Эта перспектива показалась ей столь забавной, что она громко рассмеялась.

И тут же испуганно зажала рот руками. Потому что разбуженный ее громовым смехом из облачного киселя выполз старый спрут и, распустив щупальца, принялся шарить на поверхностью океана, стараясь ухватить всё, что торчит между водой и облаками и мешает ему наслаждаться многовековым сном.

Несколько раз его щупальца, противно причмокивая, проносились над ее головой, но Камилла каждый раз успевала пригибаться.

И пригнувшись в очередной раз особенно низко, она стукнулась лбом о деревянный брус планшира возле которого все еще стояли ее ноги.

Это, на какое-то мгновение привело Камиллу в чувство и она успела даже ужаснуться происходящим событиям и даже усомниться в их реальности. Но только на мгновение.

Потому что уже в следующий миг ее внимание привлек ярко-красный цветок, вдруг распустившийся на корме корабля. Цветок быстро разросся и стремительно пригнул свои шевелящиеся лепестки почти к самому лицу Камиллы.

Их шевеление и потрескивание чуточку напоминало горящий факел.

Рядом с этими лепестками из темноты вспух желтоватый нарыв, но когда Камилла присмотрелась внимательнее, то обнаружила, что нарыв имел нос и рот, и вообще поразительным образом напоминал лицо голландского купца Ван-Корна. К тому же он имел и его голос. Сначала Камилла решила, что лицо и голос существуют отдельно, потому что рот Ван-Корна находился рядом, почти на уровне ее глаз, а звуки исходили снизу, как бы из-под палубы. Но потом она для себя решила, что удобнее будет считать именно этот рот источником того бормотания, что с таким трудом достигало ее сознания.

Интереса ради она попыталась собрать воедино все слова, что успела пробормотать голова-нарыв, и у нее получилось примерно следующее:

- Ну и как теперь себя чувствует госпожа графиня? Ничего-ничего, к завтрашнему утру вы уже будете способны кое-что уразуметь!

Бормотание на этом не завершилось, но голос из-под палубы стал еще глуше и обращался как бы уже не к Камилле, а к кому-то еще.

Сосредоточившись, она поняла последние слова:

- ..девчонка, забери свою мать, пока с ней ничего не случилось...

Девчонка и ее мать. Что-то весьма знакомое таилось за этими словами. Может ли в данном случае идти речь о ней, Камилле и ее дочери - Аните?

- Анита.. - шепотом произнесла она.

Результат этого шепота был необычайным. Звук, слетевший с ее губ, смерчем пронесся над волнами, заставил мачты корабля согнуться дугой - так, что Камилла показалось - еще мгновение и они треснут пополам, не выдержав. Саму же ее резко отшатнуло назад, распушив волосы. Ослабевшие ноги с трудом удержали задрожавшее от шепота тело, но главное, что обеспокоило Камиллу - как бы не оторвались волосы от головы. "Хорошо же буду я выглядеть, скальпированная собственным шепотом!" - подумала она, едва удерживая рвущееся из груди хихиканье.

Внезапно у нее над головой раздался голос Аниты:

- Мама, ты что-то сказала?

Камилла удивленно открыла глаза (которые, как ни странно, были, оказывается, закрыты) и увидела в далекой вышине маленькое лицо дочери. Оно светилось в ночи подобно луне, но в отличие от луны было несчастным, заплаканным и быстро-быстро перемещалось по небосводу.

"Девочка моя, осторожнее, пожалуйста, не летай так быстро, это опасно," - хотела прошептать Камилла, но вспомнив, какие разрушительные последствия имел ее предыдущий шепот, удержалась от разговора.

- Мама, вставай, я отведу тебя в нашу каюту! - дрожащим голосом попросила Анита.

"Почему она сказала "вставай"? - недоуменно подумала Камилла. - Разве я не стою?"

Она внимательно огляделась вокруг и обнаружила прямо перед собой огромные, как две горы, коленки. "Ах, да! - поспешно сообразила она. - Ведь ноги у меня теперь громадные! Они ведь выросли. Но даже на громадных ногах невозможно стоять, если они согнуты в коленях. Значит, я, и вправду, не стою. Может быть - сижу?"

Смешная сторона этого недоразумения просто восхитила Камиллу. Сейчас она бы точно не удержалась от смеха, если бы не боязнь разрушить корабль вдребезги.

- Мама, мама... - просила со слезами Анита.

А вокруг цвели шипящие и потрескивающие цветы-факелы и гоготали полуголые матросы из команды капитана Ван-Корна.

"Почему Анита плачет? - недоумевала Камилла. - Ведь вокруг так весело! Она хочет отвести меня в каюту? Но я и сама туда прекрасно дойду. Вот только смогу ли я там поместиться - теперь, когда у меня ноги выросли выше мачт!"

Что бы показать Аните, что она может двигаться и сама, Камилла попыталась быстро подняться, но из этого ничего не вышло. Ее длинные ноги стали бескостными, как щупальца кальмара - они не держали тело, а подгибались и мягкими складками оседали, образуя живописные узоры на палубе.

"Не хватает только, чтоб они перепутались между собой, будто веревки!" - спохватилась Камилла и попыталась разладить длинные извилистые голени руками. Но руки оказались совсем коротенькими и бессильными. Они просто затерялись где-то в толще рукавов платья и ничем не могли помочь горю.

Камилла ощутила чье-то прикосновение и, скосив глаза вниз, к собственной талии, поняла, что это пальцы Аниты пытаются помочь ей приподняться.

Пальцы были твердыми, как из железа сделанными, и больно давили кожу. Но они очень помогли Камилле. Выпутав, наконец, свои коротенькие недоразвитые ручонки из материи платья, Камилла схватилась за деревянный брус перил, подтянулась, принимая вертикальное положение и, поддерживаемая Анитой, смогла сделать заплетающимися ногами шаг. Потом другой.

- Ай да графиня!.. - летали вокруг хриплые крики.

Крики тоже были совершенно твердые и жесткие на ощупь. Сталкиваясь, они гремели, будто пустые бочки:

- Вот тебе и графиня!..

Камилла улыбнулась им, представив, как забавно выглядит, ковыляя на своих длинных и мягких ногах-щупальцах, нелепо взмахивая при этом своими коротенькими младенческими ручками.

Но самое забавное зрелище поджидало ее перед дверью каюты. Двое постовых, оставленных капитаном Бартоломэо охранять ее покой, вместо этого занялись странными вещами: один почему-то горько, безутешно рыдал, сидя на корточках и мотая головой из стороны в сторону, а второй прилег на палубу, свернувшись калачиком, и изо всех сил кусал свою ладонь, с интересом наблюдая затем за струйками крови, вытекающими из глубоких ран и орошающими палубные доски.

Это было так уморительно, что Камилла остановилась, готовая наблюдать за постовыми и дальше. Но дочь тянула ее вперед, и она, наконец, подчинилась.

Однако, когда Анита распахнула перед ней дверь каюты, то Камилла вновь остановилась и даже отшатнулась в испуге.

Небольшое помещение вдруг таинственным образом превратилось в бесконечно длинную пещеру, противоположная стена которой терялась где-то далеко во мраке.

- Ну, пойдем же... - умоляла Анита. - Мамочка, дорогая...

Из любви к Аните Камилла шагнула в эту пещеру-нору и вдруг увидела - о чудо! - кровать! Застеленную, готовую принять усталого, измученного путника в свои белые простыни.

Благодарная Камилла повалилась на нее - и мгновенно забылась тяжелым, мучительным сном. Кошмарные видения душили ее, и Анита всю долгую ночь вздрагивала от ее стонов и жалобного бормотания.


ГЛАВА 8


Когда Камилла наконец разлепила ресницы и открыла глаза, было уже светло. Каюта казалась нормальных размеров и это внушало некоторую надежду на окончание странных видений, что одолевали ее накануне.

Камилла с трудом повернула голову, борясь с приступами тошноты и обнаружила, что Анита не спит. Девочка сидела на кровати неподвижно, как каменный истукан, угрюмо, плотно сжав губы и смотрела на мать почти с ненавистью.

- Ани, радость моя.. - тихонько проговорила Камилла, обеспокоено глядя на дочь.

Но та прервала ее, спросив высоким, злым голосом:

- Что это вы так перепились вчера? Будто гуроны, впервые дорвавшиеся до "огненной воды"!

- Мы? Перепились? - эхом повторила Камилла, ничего не понимая.

- Да, вы! - с вызовом выкрикнула Анита. - Всей вашей командой неудачников во главе с этим итальянским недоумком Бартоломэо! Перепились и позволили голландцам схватить себя и заковать в цепи, как последних бродяг! Вот я и спрашию: с какой радости вдруг такая попойка?

- Бартоломэо схватили голландцы? - не веря своим ушам переспросила Камилла.

- Да! - с мстительным торжеством подтвердила Анита.

- И заковали в цепи?

- Да, да! И всю его ублюдочную команду!

- Анита, разве можно девушке говорить такие слова... - укоризненно начала Камилла, но дочь вновь ее прервала.

- А как еще прикажешь их называть?! Они ползали по трюму и по палубе, мыча, как бессловесные скоты. Они были не в состоянии не то что защищаться - они не могли даже понять где находятся! Один матрос просто вывалился за борт и тут же утонул. Этот Ван-Корн может быть даже сделал благое дело, что посадил всех на цепь - иначе утонувших было бы гораздо больше! Нет, даже пьяные индейцы не становятся такими безумными и бессмысленными, как команда капитана Бартоломэо вчера. Впрочем, ты от них не отстала - я еле-еле доволокла тебя до койки. Каких трудов это мне стоило, каких унижений... Вся команда Ван-Корна во главе с капитаном любовались на то, как я пытаюсь тебя дотащить до каюты. И как они хохотали при этом! Нечего сказать - доставила ты им несколько приятных минут! Развлекла не хуже бродячего цирка!

- Но мы не напивались вчера! - недоумевая, проговорила Камилла. - Мы выпили всего по несколько глотков вина...

- Ха-ха! - раздраженно прокомментировала Анита ее слова.

- Да, да, - подтвердила Камилла. - Всего по несколько глотков. Я, например - всего два.

- Ты хочешь меня уверить, что тебя так развезло после двух глотков вина? Представляю, что это были за глоточки! Наверное каждый - величиной с целое ведро!

- Анита, ты ведешь себя неподобающим образом. Вчера произошло что-то странное. В происшедшем следует разобраться, а ты мне мешаешь. То, что испытала я - и, наверно, все остальные наши люди - не было обычным опьянением. Всего несколько глотков... Может быть вино было отравленным? Я не пробовала раньше этого вина и не знаю его вкуса...

- И вы, как бараны, позволили себя отравить? - с презрением хмыкнула Анита.

- Нет, мы приняли меры безопасности. Постой, ну конечно! Ведь я специально потребовала от Ван-Корна отвести нас на камбуз, я внимательно наблюдала, как его кок Капо наливал вино из бочки - все три стакана из одной бочки! Более того, я подождала пока Ван-Корн выпьет первым, и только после этого сделал свои два глотка. После этого Бартоломэо похвалил вино и сказал, что хорошо знает его вкус... Нет, ничего не понимаю! Ван-Корн не мог отравить нас, не отравившись при этом сам. А ведь он был здоров и трезв ночью - ты так говоришь?

- Именно так. Трезв как стеклышко. Как самое чистое, незамутненное стекло, как громадный сверкающий алмаз!..

- Подожди. Потом будешь упражняться в иронии. Есть еще одно обстоятельство. То самое вино, из той самой бочки пила не только наша команда, но и его! Всем досталось! А отравленными оказались потом только наши люди. Как такое возможно? Может быть вся команда Ван-Корна предварительно приняла противоядие?

Камилла примолкла, перебирая в памяти все, что она знала о ядах, добавляемых в вино. Кое-что ей рассказывал о них Жильбер, знания которого во всех областях наук казались ей иногда просто безграничными. Некоторые сведения она почерпнула еще в детстве от старой колдуньи Мелюзины Люссиль, жившей неподалеку от ее родного замка Монтли, в Ньенском лесу.

Бедная Люссиль! - она была очень сведуща в лечебных свойствах трав и цветов, а ядовитыми свойствами растений занималась лишь потому, что любое лекарство при слишком большой его дозе превращается в свою противоположность - в яд. Мелюзина никому никогда не причинила зла. Она отдавала собранные и старательно приготовленные лечебные травы местным крестьянам прочти бесплатно - за миску молока в голодное зимнее время. Однако, крестьяне, привыкшие бояться того, чего не знали сами, ненавидели ее, и при первом же - как потом выяснилось, совершенно безосновательном - подозрении отыскали ее в лесу и поспешили вздернуть на ветке дуба.

Камилла даже наморщила лоб, перебирая все свои знания об отравленных винах. Но ничего похожего, на то, что произошло вчера с ней и с ее командой, припомнить не могла.

Обычно яды, использовались для одной цели - убивать. Одни яды могли убивать быстро, другие - медленно и незаметно. Но именно в уничтожении намеченной жертвы была цель людей, применяющих яды. Таково было предназначение препаратов, итальянского монаха сеньора Экзили - самого искусного во всей Европе специалиста в столь трудной и тонкой науке, как яды. Именно его призвал в свое время принц Конде, для того, чтобы получить яд, способный убивать так незаметно, что смерть, последовавшую потом - через несколько дней или даже через неделю после применения яда - возможно было списать на какую-нибудь естественную причину. Так принц Конде предполагал уничтожить молодого короля Людовика XIV. И именно Камилла помешала осуществлению этого преступного замысла, чем на многоие годы определила свой жизненный путь, полный драматизма и опасных приключений.

Еще одна знаменитая отравительница встречалась в судьбе Камиллы - маркиза де Бренвийе, пользовавшаяся услугами известной парижской гадалки Мовуазен, прозванной Ля Вуазен. Список жертв двух этих дам был так велик, что в конце концов лейтенант королевской полиции, господин де Ля Рейни, их арестовал. Но и у этих отравительниц цель была одна - свести в могилу свои жертвы.

А действие же яда, использованного вчера против Камиллы и ее друзей, преследовало совсем иную цель: вызвать временное умопомешательство, которое сделает их беспомощными и отдаст в руки врагов. Цель более простую, и, одновременно, более сложную по выполнению.

Казалось бы, есть старый, традиционный способ сделать человека невменяемым и беспомощным - напоить его крепкими спиртными напитками. Но Ван-Корн - а Камилла не сомневалась, что все произошедшее, дело его рук - прекрасно понимал непригодность этого способа в данном случае. Ведь ни Камилла, ни капитан Бартоломэо не позволили бы своим матросам перепиться до такой степени, что их всех можно взять голыми руками. Поэтому Ван-Корн избрал другой путь.

Но какой? Отравление, примененное им, внешне напоминало картину очень сильного опьянения, но поскольку никто много не пил, значит, оно вызывалось какой-то совсем маленькой дозой неизвестного вещества.

"Нет, так я ни к чему не приду, - решила Камилла. - Следует не перебирать в памяти все известные мне яды, а подумать: каким способом могло быть совершено столь хитроумное отравление? Может быть я ошибаюсь с самого начала, решив, что яд находился в вине? Против этого по-прежнему говорит тот факт, что вино пили почти все, находящиеся на корабле. Ван-Корн, принимающий противоядие перед тем, как выпить вместе с нами отравленное вино - это вполне реальная картина. Но чтобы он предварительно дал противоядие всей своей команде - нет, это невозможно! Какой это надо иметь запас противоядия?! Кроме того, и яд, и, тем более, противоядие стоят, наверняка немало. Скупердяй Ван-Корн на такие траты просто не пойдет. Наверняка есть более простой способ заставить нас принять яд и, одновременно, не принимать этот яд самому."

И тут Камиллу осенило: бутерброды! Команде Ван-Корна не хватило бутербродов! Это же так просто: накормить гостей и оставить голодным свой экипаж. Так вот где мог содержаться яд!

Она лихорадочно стала припоминать вкус солонины. Мясо вчера не вызвало у нее подозрений, ничего необычного не вспоминалось и сегодня. Но, в конце концов, хорошие яды и не должны придавать отравленному продукту необычного вкуса или запаха...

Это возвратило мысли Камиллы к использованному против нее яду. Что могло содержаться в мясе такого, чтобы вызвать отравление?

Вообще-то, чтобы отравить кого-нибудь мясом, не обязательной класть туда яд. Достаточно подождать, пока мясо испортится. Самый дешевый способ. Но испорченное мясо выдаст его вкус и запах! "Мы, правда, были вчера голодны, - с сожалением подумала Камилла. И тут же поправила себя. - Но не настолько, чтоб не отличить хорошее мясо от пропавшего!"

И, кроме того, картина отравления несвежим продуктом совсем не похожа на то, что она сама испытывала вчера. Отравившись тухлым мясом можно тяжело заболеть, можно даже умереть - но не опьянеть же! А вчера она, да и другие люди с борта "Ла Валетты", судя по словам Аниты, больше всего напоминали пьяных. И не просто пьяных!..

Камилла вспомнила свои вчерашние видения - яркие и красочные, своей яркостью заслоняющие даже реальность. Отравленная, она видела все вокруг по-другому, слышала по-другому, и даже ощущала все вокруг и внутри себя совершенно необычно... Нет, она не могла припомнить ни одного яда и ни одного способа испортить мясо, который бы в результате так сводил отравленного с ума.

"Что же это могло быть?" - недоумевала Камилла.

Она пила вино - но вино отпадает. Она ела бутерброды - но мясо отпадает. Что еще могло послужить причиной отравления? Не хлеб же, на котором лежало мясо!

"А почему я забыла про хлеб?" - вдруг подумала Камилла.

Она отчетливо вспомнила их - разложенные на столе небольшие ломтики ржаного хлеба. Из зерна можно делать спиртные напитки, но можно ли опьянеть непосредственно от хлеба?

"Пьяный хлеб, пьяный хлеб," - всплыло откуда-то из глубин памяти. Лицо колдуньи Люссиль, которой она помогала собирать травы в в Ньеньском лесу...

Как-то однажды, придя в ее покосившуюся хижину, маленькая Камилла застала странную картину. Люссиль - еще более старая и страшная, чем обычно, лежала на полу, закатив глаза, всхрапывая и что-то горячо бормоча сухими пергаментными губами. Ее руки и ноги подергивались в судорогах, скребли земляной пол. Камилла испугалась того, что увидела и бросилась вон из хижины.

Правда, отбежав недалеко и присев отдохнуть среди зелени летнего леса, наполненного веселым шелестом листвы и пением птиц, она опять осмелела и через некоторое время вновь осторожно заглянула в жилище колдуньи.

Люссиль уже не лежала в беспамятстве на полу. Она сидела, тяжело привалившись к стене и, постанывая, хватала воздух приоткрытым ртом. Поведя мутным взглядом, она увидела Камиллу и попросила хриплым шепотом: "Воды, дитя мое, дай мне воды!"

Камилла тотчас выполнила ее просьбу и потом долго смотрела, как колдунья смакует эту воду, пьет ее маленькими глотками, смачивает пересохшие губы, окунает в миску лицо, наслаждаясь прикосновениями влаги.

"Что с тобой, Люссиль?" - с детской непосредственностью поинтересовалась тогда Камилла, и получила ответ: "Мухомор, дитя мое - вот что со мной... А что еще остается старой, нищей, всеми презираемой женщине, как не упасть в его страшные объятия? Он, конечно, пугает, насылает страшные видения - но что же остается делать, в чьи объятия еще упасть?! Был у меня еще дружок - "пьяный" хлеб. Вот это был настоящий парень! Он уводил за собой в такие места, в такие дальние дали, в такую яркую жизнь, что не чета нашей здешней жизни! Берегла я его, берегла - да вот он весь и закончился. Приходится теперь водить дружбу с высушенным порошком мухоморов..."

"А почему хлеб вдруг становится пьяным? - продолжала допрос Камилла. - Кто его напоил?"

"Болезнь его напоила. Иногда рожь болеет, ее поражает спорынья - вот тогда-то из этой ржи можно сделать "пьяный" хлеб".

"А мне ты дашь попробовать "пьяного" хлеба? - заторопилась Камилла, охваченная предвкушением чего-то необычного.

"Бог с тобой, дитя мое! - замахала руками Люссиль. - И думать забудь! Ты молода, у тебя есть яркое будущее в реальном мире, тебе рано искать наслаждений в видениях. Живи пока живется. И забудь все, что я тебе тут наболтала - про хлеб, про мухомор. Забудь!"

Но Камилла не забыла. Она долго еще приставала к колдунье с расспросами, да так ничего от нее и не добилась. Даже обиделась на старуху, которая не захотела раскрыть ей этот свой секрет. А потом время прошло - и другие важные события вытеснили из памяти Камиллы разговор в избушке Люссиль.

Только сейчас, лежа в плавно покачивающейся каюте и перебирая в памяти события вчерашнего вечера, Камилла вспомнила давнюю беседу и поняла, что это и есть разгадка. Ван-Корн подсунул им хлеб, сделанный из больной ржи, дождался, когда все они впали в опьянение, граничащее с безумием, и превратил в своих пленников. Задумал он это еще во время их первого разговора, когда капитан Бартоломэо принялся настаивать на необходимости немедленно обговорить цену за перевозку к французским владениям. Да, коварная мысль воспользоваться запасом "пьяного" хлеба, имеющимся у него на борту, пришла в голову Ван-Корну прямо на их глазах ему - она как наяву увидела этот момент.

Откуда у голландца взялся "пьяный" хлеб было непонятно. Может быть специально хранился, а, может, кто-то из коллег по купеческим аферам подсунул ему испорченную рожь? Во всяком случае, Ван-Корн нашел способ с выгодой использовать попавший ему в руки негодный продукт. Да, теперь-то ему незачем торговаться по поводу цены за перевозку и нечего опасаться их оружия. Теперь он полный хозяин положения и может диктовать такие условия, какие захочет.

- Вот это ловко!.. - вздохнув, произнесла Камилла вслух. - Он оказался хитрее нас...

- Кто - он? - нетерпеливо спросила Анита.


ГЛАВА 9.


Как бы в ответ на ее слова дверь каюты распахнулась от удара ботфорта, и вошел сам Ван-Корн. Ни следа вчерашней учтивости не было на его толстом лице. Он был хмур и цедил слова едва разжимая губы.

- Проснулась, красотка? Ты, как мне кажется, достаточно сообразительная и уже поняла, надеюсь, что теперь ты - моя собственность? Вместе со всеми твоими людьми.

- И сколько вы теперь хотите, капитан, за нашу доставку? - спокойно спросила Камилла.

Она предпочла бы залепить ему пощечину или, по крайней мере, кинуть в него чем попало, но не хотела доставлять ему еще большую радость своей беспомощной злостью. Поэтому ее слова были почти бесстрастны:

- Полагаю, что в изменившихся обстоятельствах изменится и ваша цена?

"Несмотря на все ваши обещания," - могла бы добавить она, однако не стала этого делать, понимая, что мелкие уколы и насмешки сейчас мало что дадут.

- Э-э, красотка, да ты, похоже, ничего не поняла! - неприятно осклабившись, протянул Ван-Корн.

Сделав несколько шагов, он без приглашения взял стул, по-хозяйски поставил посредине каюты и взгромоздил на него свою тушу.

- Ладно, детка. Придется тебя просветить. Все, чем вы могли мне заплатить, я теперь возьму и сам. Все ваши драгоценности, платья и сами вы - все это принадлежит мне со вчерашнего вечера. Как теперь поступить с твоей командой нечего и думать - тут все ясно. Мы уже сменили курс и через несколько дней будем у берегов испанского Мэйна. Любой плантатор отвалит за такое количество рабов немалые деньги. У испанцев достаточно золота, но на плантациях сахарного тростника всегда не хватает рабов. Что поделать - работа на плантациях не из легких, и бездельники-рабы мрут там, как мухи. Разумеется, плантаторы всегда предпочитают покупать негров. Черные рабы более приспособлены к климату тропиков и поэтому более выносливы. Поэтому торговля неграми более выгодна в здешних местах. Когда мы покончим с нашими теперешними делами, "Святая Елизавета" отправится к берегам Африки. Она это не раз делала и прекрасно знает дорогу. Но какова бы ни была будущая выгода - она пока что в будущем. А сейчас судьба даровала мне вас с вашими людьми, и - уж не беспокойтесь - я сумею распорядиться этой удачей с пользой для себя.

- Значит вы - работорговец? - резко спросила Анита.

- Ого! - со значением глядя на нее, хмыкнул Ван-Корн. - У юной барышни прорезался голосок? Похоже, твоя мамаша не научила тебя почтительности и тому, что при разговоре старших дело девиц - молчать и ждать, когда их спросят! Что ж это ты, графиня, - обернулся он к Камилле, - такая умная, а дочь у тебя не умеет себя вести? Придется мне заняться ее воспитанием.

- Только посмей, грязный боров!.. - свистящим шепотом произнесла Анита, сжимая кулачки, но Камилла ее прервала.

- Итак, то, что вы решили, капитан, сделать с моей командой, мне понятно. Но я так и не знаю ваших планов насчет моей персоны и этой юной особы, делать замечания которой и воспитывать подобающим образом - моя материнская обязанность. Итак, я вас слушаю, расскажите, пожалуйста.

Ван-Корн на минуту опешил от той вежливой отповеди, которую дала ему пленница. Он не привык к светскому тону и не находил слов для того, чтобы ответить Камилле столь же вежливым образом. Более привычным для него был язык грубых морских ругательств. Поэтому после минутного раздумья, он не нашел ничего лучшего, чем приняться запугивать Камиллу:

- У меня, и правда, есть планы на счет вас обеих. Но эти планы могут перемениться, если твоя девчонка посмеет и дальше называть меня грязным боровом. Я человек не обидчивый, но могу и обидеться. Тогда я отдам тебя и твою дочь моим матросам. Они умеют преподавать правила хорошего тона. Ежели вы выдержите их воспитание, то для вас будут открыты все двери. Я имею в виду двери любого борделя для моряков по обе стороны океана. Так что, девочка, имей в виду - твоя судьба и судьба твоей мамаши зависит от моего доброго к вам отношения. Так что - не балуйся, детка, не играй с огнем, а то быстро станешь взрослой. Но уже шлюхой.

- Я так не думаю, - твердо прервала его угрозы Камилла. Она уже поняла Ван-Корна, увидела его насквозь и теперь знала, как поступить и что сказать. - Даже если тебя, капитан еще тысячу раз назовут грязным боровом - ты не отдашь нас матросам, И именно потому, что после этого мы будем годны только на то, чтобы пополнить ряды дешевых потаскух. Очень дешевых. Ведь потаскухи всегда стоят дешево. Но поступить так - значит потерять свою выгоду. Ты, капитан, прекрасно понимаешь, что за нас двоих можно выручить много больше, чем за весь наш экипаж вместе взятый. Ты это давно просчитал и уже, наверно, даже выделил в потайном сундуке место, куда сложишь деньги, полученные за нас - тот хороший выкуп, который можно взять со сказочно богатого графа де Вильруа за его жену и дочь. Ты правильно рассчитал. Мы стоим недешево. В то же время, превратив нас в потаскух для борделя, ты не только получишь за нас несравненно меньше, но, к тому же, рискуешь потерять голову. Ведь ты слышал о Жильбере де Вильруа - я вижу, как боязливо спрятались твои глаза! - ты знаешь о нем. И до тебя дошла молва о его уме, его принципах чести и той беспощадности, на которую он, мой любимый и любящий супруг способен, если задета его честь или честь его жены и дочери. Ты прекрасно понимаешь: если посмеешь сделать с нами что-либо подобное тому, что только сейчас так красочно описал, то цена за нас не упадет, нет! Она поднимется и достигнет рыночной стоимости твоей собственной головы. Впрочем, твоя голова стоит недорого, и даже в самый базарный день за нее много не запросят. Даже твои собственные матросы всегда готовы тебя продать за несколько лишних золотых. И - стоит случиться непоправимому - тебе уже не спастись нигде: ни в Антверпене, ни в Африке. И никакой - даже самый богатый - испанский плантатор не возьмет тебя тогда под свое покровительство. Разве что в виде бессловесного раба, которому уготована такая же жалкая участь, как и всем рабам, и такая же скорая смерть. Нет, ты этого не допустишь, капитан Ван-Корн. Ты слишком расчетлив, чтобы сделать такую ошибку: свою явную выгоду превратить в свою погибель. Если бы тебя не интересовала сохранность своей собственной головы, то ты бы еще вчера, воспользовавшись моим беспомощным состоянием, отдал на поругание матросам и меня и мою дочь. Но ты не сделал этого. Ты все просчитал. И теперь, пожалуйста, избавь нас от сказок о твоей вспыльчивости. Лучше - для тебя же лучше! - если ты отнесешься к нам с подобающим уважением. Так, чтобы нам потом не в чем было тебя упрекнуть, а Жильберу де Вильруа не за что было бы тебе мстить. Что для этого нужно сделать - реши сам. А сейчас, прошу вас, капитан, избавьте нас от вашего общества, нам с дочерью необходимо привести себя в порядок.

Ван-Корн вскочил со стула, раскрывая и закрывая, перекосившийся от бешенства рот, но так и не выдавил из себя ни звука. Он только грохнул стулом об пол и, грузно ступая, вышел из каюты вон.


ГЛАВА 10.


Когда дверь за Ван-Корном захлопнулась, Камилла ощутила, что у нее дрожат руки. Эта дрожь обнаружила перед ней самой то напряжение, в котором она находилась в продолжение всего разговора с этим толстым чудовищем.

Как отвратительно, что такие человеческие существа имеются на белом свете! Разговор с ним стоил ей невероятных усилий. Сейчас она сидела опустошенная и поникшая.

- Вот это да! - услышала она восхищенный голос Аниты. - Здорово ты его отделала! Выскочил, как ошпаренный. Боров - он боров и есть. Теперь я его и не буду называть иначе, чем "грязный боров". Пусть попробует что-нибудь пикнуть!

Камилла, с трудом успокаивая нервную дрожь, покачала головой, стараясь несколько охладить преждевременную радость дочери:

- Нет смысла тратить на этого мерзкого негодяя свои эмоции, показывая, что тебе далеко не безразличны его угрозы. Если человек, находящийся в нашем с тобой положении, злоупотребляет проклятиями и оскорблениями, то этим он ясно показывает своему мучителю, как он волнуется, как боится и переживает. А что может быть приятнее для палача переживаний и страхов его жертвы? Так давай же не предоставлять Ван-Корну такой радости - наслаждения нашими переживаниями. Ей-богу, он не достоин этого!

После простых и горьких слов Анита некоторое время молчала.

Камилла подняла на нее голову и обнаружила, что та, прищурившись, смотрит на мать. Радость исчезла с лица Аниты, испарившись в один миг. И когда Анита заговорила вновь, то в интонации ее голоса слышалось уже легкое позвякивание льдинок отчужденности:

- О, какая ты, дорогая мамочка, оказывается, хладнокровная! Ты в любой ситуации спокойно манипулируешь людьми, даже не давая себе труда хоть немножко поволноваться по поводу своих бедствий. Я теперь не знаю даже - кого мне больше бояться: этого толстого борова, который весь на виду, как на ладони, со своими мелкими грязными страстишками, или, может быть, тебя, моя дорогая мамочка, которая даже после самой тяжелой попойки так же тверда и отличается завидным самообладанием! Ведь ты, наверно, можешь любого в бараний рог согнуть - в том числе и меня, твою покорную доченьку!

- Не такую уж и покорную... - с усталым отчаянием пробормотала Камилла. Она любила Аниту, но не понимала, как такое можно говорить матери. Да еще бросать столь тяжелые слова в тот момент, когда на них обрушилось столько бедствий, столько несчастий. Неужели Анита действительно не видит с каким трудом Камилле удавалось сохранить видимость хладнокровия при разговоре с Ван-Корном? Ведь это была одна лишь видимость! Зачем же после этого взваливать на хрупкие материнские плечи какие-то нелепые обвинения в излишней твердости?! Разве не видно, что Камилла держится из последних сил?

- Ани... - ласково прошептала Камилла, - я же говорила тебе, что вчера не было никакой попойки, что нас отравили. Довольно редким ядом, действие которого слегка напоминает опьянение...

- Не смей называть меня этой дурацкой кличкой "Ани"! - в яростной запальчивости выкрикнула Анита, прерывая мать. - Карл придумал её, а вы все и подхватили - рады-радешеньки меня унизить лишний раз! Как будто я девчонка несмышленая, малолетняя глупышка какая-то!

- Ани... - испуганная ее вспышкой, начала Камилла и тут же поправилась, - Анита, дорогая, ты ошибаешься, никто не хочет тебя унизить. Наоборот, я прошу тебя помочь мне. Ты думаешь, что после всего того, что я наговорила Ван-Корну, наши неприятности кончились? Нет, к сожалению! Это только начало борьбы с этим негодяем. Да - начало положено, мне удалось показала ему, что мы не боимся никаких угроз и нам тоже есть что противопоставить его алчности - его же собственную трусость. Что ж, это хорошо. Это нам дает передышку. Но только передышку. Милая Анита, доченька моя, выкинь из головы все придуманные глупости, зачем ты стараешься увидеть во мне своего врага? Мы же родные люди. И сейчас нам, как никогда, надо держаться вместе, помогать друг другу. Ван-Корн ушел - но он еще вернется. Он капитан корабля, он мужчина - не стоит играть с огнем, не стоит разжигать в нем дополнительную ненависть к нам, унижая беспрерывно его достоинство. Достаточно сделать это один раз - для того, чтобы он знал свое место. А если мы примемся беспрерывно оскорблять его, называя " грязным толстым боровом" или еще как-то оскорбительно, то этим мы добьемся лишь того, что в его душе трусость схватится в смертельной битве с его же гордыней. Умом-то он понимает, что все только что сказанное ему мною - правда. Но даже такой хитрый и расчетливый купец и работорговец, как Ван-Корн, не всегда действует по подсказке ума. Разозли его как следует - и ты увидишь, что могут натворить его черные чувства. Отдать нас матросам - это не пустая угроза, не думай так. Это может случиться в любой момент, под влиянием минутного порыва. Думаешь матросы откажутся от нас? Да он потом сам не сможет остановить начавшуюся вакханалию - даже если вдруг одумается. Сожаления, которые начинаются потом - бесплодные сожаления. Надо все делать так, чтоб потом не было повода сожалеть. Ты со мной согласна, милая? Поэтому-то я и прошу тебя быть с Ван-Корном строгой, но не оскорбительно-грубой, хотя он этого и заслуживает. Кроме того, нам надо помнить, что речь идет не только о нашем собственном благополучии. Да, мы должны спастись сами, но при этом мы должны спасти от рабства и весь наш экипаж! Тут уж волей-неволей придется поступиться какими-то своими эмоциями. Надо стать немного мужественнее. Пусть на некоторое время мы сделаем вид, будто смерились со своей жалкой участью. Не совсем, но - смирились. Но это - только на некоторое время. Ведь мы с тобой - среди врагов, мы - их пленники. И при этом мы должны сделать все, чтобы вырваться из плена и вырвать наших друзей. Не думаешь же ты, что я соглашусь стать предметом торговли? Даже если это будет по форме несколько отличаться от обычной торговли рабами - я не допущу этого. Да никогда в жизни, девочка моя! Ведь однажды такое уже случилось. Жильберу де Вильруау однажды уже пришлось покупать меня, как рабыню на рынке рабов, но я сделаю все, чтобы этого не произошло снова. И, тем более, чтобы к числу рабынь, которых ему пришлось бы покупать, не присоединилась и ты, любовь моя!

Произнося этот горячий монолог, Камилла встала со своего места, подсела к Аните, обняла ее за плечи.

Та сначала отстранилась, норовисто дернув головой, но потом поддалась, ее плечи обмякли и на глазах выступили слезы.

- Теперь я понимаю, за что отец тебя так любит, - сказала она, безуспешно пытаясь придать своему голосу насмешливые интонации. - Ведь ты кого угодно заговоришь...

- Ах, девочка моя, как многого ты еще не знаешь!.. - устало покачала Камилла головой. - Как трудно быть волевым человеком, смело встречая все опасности, что попадаются на пути! Как хочется, чтобы рядом был сильный и смелый человек, которому можно доверять в самую критическую минуту, который поймет и поддержит тебя не потому что ему это сейчас выгодно, а просто потому, что он тебя любит и готов жизнь за тебя отдать. Такой человек есть - это мой муж и твой отец. Но сейчас его нет рядом, и, вот, все беды обрушиваются на нас одна за другой. И нам самим приходится бороться с ними, что ж тут делать?..

Пальцы Камиллы гладили непокорные рыжие кудряшки Аниты. Этого порывистого ребенка, настаивающего на том, что она - взрослая. И изо всех сил пытающегося стать взрослой. Ребенка, у которого никак не получается повзрослеть. Это сложный, мучительный период в ее жизни. Дай Бог, чтобы, взрослея, она не наделала ошибок, за которые потом придется расплачиваться долго-долго, может быть, всю жизнь. Сейчас, путаясь в порывах своей мятущейся души, она готова воспринимать самых близких людей - как своих врагов, а явных врагов - как друзей. И в силах ли мать оградить ее от ошибок, поделиться своей мудростью? Ведь в том смятении, в которое погружена душа Анита, она готова и собственную мать отнести к числу недругов...

Взгляд Камиллы скользнул за окно каюты - на серый, пасмурный небосвод, как бы пригнувшийся к океану, над водяной гладью которого еще властвовал штиль. Корабль едва заметно раскачивался на мертвой штилевой зыби - и, казалось, нет просвета ни на небе - среди плотных, как войлок, туч, ни в будущем Камиллы и ее друзей.

Но вдруг свежий, прохладный порыв ветра тронул ее лоб, овеял лицо и шею. И, одновременно с этим, в одной из туч, казавшейся особенно большой и тяжелой, неожиданно появился просвет, в который глянуло ярко-голубое небо. Это показалось Камилле хорошим предзнаменованием.

- Давай, пойдем, посмотрим, что сталось с нашими друзьями, превращенными злой волей Ван-Корна в рабов, - предложила она Аните. - Нужно узнать: насколько безнадежно их положение, и чем мы можем им помочь?

- Да, мама, - тут же согласилась та, на мгновение становясь похожей на прежнюю Аниту - добрую и доверчивую девочку. - Конечно, пойдем!


ГЛАВА 11.


Однако, когда они вышли на палубу, их настроение сразу упало.

Дерзкие, ухмыляющиеся рожи матросов окружили их со всех сторон. В отличие от своего капитана никто из команды шхуны, кажется, не сомневался в том, что вскоре благородная графиня и ее дочь станут их добычей.

- А ну, пропусти! - раздался зычный голос и, раздвигая могучими плечами толпу, на Камиллу и Аниту надвинулся верзила неимоверных размеров. Его громадный рост дополнялся буйной пегой бородой и длинными, как у гориллы, руками, заросшими рыжим волосом.

- Ну что, девочки, давайте знакомиться - пока никто из нас не болтается на рее? - весело спросил он и захохотал, будто услыхал замечательню шутку.

Впрочем, толпе полуголых морских бродяг, обступивших мать и дочь, его обращение тоже показалось весьма остроумным - гогоча, они толкали друг друга в бок и приговаривали: "На рее - вот сказал, так сказал! Да, наш Билли - весельчак каких поискать!"

- Кажется мы уже познакомились с вашим гостеприимством, господа, - не скрывая сожаления, прозвучавшего в ее голосе, ответила Камилла. - Или вы хотите пополнить список своих подвигов еще и расправой над двумя беззащитными пленницами?

Широкая ухмылка, украшавшая лицо великана Билли, куда-то пропала. Он поднял ладонь, как бы защищаясь от слов Камиллы, и попросил:

- Сдай назад, сестричка! Дела нашего славного капитана - это его дела. Если он захотел, чтоб вы стали его имуществом - тут уж никуда не денешься. Наш капитан такой: что задумал, то и сделал. Настоящий корсар - нам такой и нужен, правда, братва?

Толпа вокруг ответила ему одобрительным смехом.

- Но, - продолжил здоровяк Билли, взмахом руки призывая к тишине, - мы-то тут при чем? На нас, сестричка, обижаться нечего. Мы тебе зла не желаем - и этой юной леди. Если только вы не будете к нам слишком строгими.

- К вам? Строгими? - усмехнувшись, проговорила Камилла. - Да разве можно быть строгой к таким маленьким мальчикам, как вы, ребята? Просто, если уж вы очень расшалитесь, то не обижайтесь, придется вас поставить в угол и проследить, чтоб вы там трижды произнести молитву об отпущении грехов.

Упоминание об этом детском наказании вызвало восторг у неприхотливой публики, собравшейся на палубе "Святой Елизаветы". Толпа ревела и улюлюкала. "Давай, Билли! Скажи ей, ответь, как следует, по-нашему!" - раздавались голоса.

Билли поднял руку, дождался тишины, и, покаянно вздохнув, с комическим смирением произнес:

- У такой красивой воспитательницы я готов всю ночь на коленях вымаливать прощение, если вдруг согрешу! Особенно, если у меня на коленях она будет сидеть!

Последние его слова буквально потонули в шквале радостного улюлюканья матросов. Они готовы были и дальше слушать столь остроумную беседу. Им было весело - плаванье проходило удачно, добыча - белые рабы - уже надежно заперта в трюме, и теперь две французские дамочки могли показывать свой веселый нрав сколько угодно - они все равно никуда не денутся с борта славной шхуны "Святая Елизавета". А иметь дело с веселыми дамочками гораздо приятнее, чем с какими-нибудь злюками, только и выпрашивающими денег после каждого поцелуя. Эта французская графиня не была похожа на кабацких шлюх, в изобилии перевиданных пестро одетой, многонациональной матроснёй, собравшейся в команде купеческой шхуны. И большинство из них уже настроилось на приятное времяпрепровождение, ожидающее впереди. Они уже предвкушали, какова эта графиня на ощупь и насколько искусна она в науке плотской любви.

Особенно уверен в своих будущих победах над французской графиней был великан Билли. Он важно выступил вперед и, церемонно поклонившись, представился:

- Меня, воспитательница, все кличут Большой Билли, но такие девочки как вы, могут меня называть и Красавчик Билли - я не обижусь!

Толпа одобрительно загудела, и вдруг разноголосье прорезал хриплый окрик капитана "Святой Елизаветы":

- Это что за веселье? Опять ты, Билли, подбиваешь невинные корсарские души на очередную свою авантюру?

Полуголые оборванцы расступилась, и Ван-Корн прошествовал, окидывая каждого из матросов поочередно таким тяжелым пристальным взглядом, что те поневоле опускали головы и прятали глаза, будто нашкодившие дети.

- А, так это ваши проделки, графиня! - неприязненно хмыкнул он, дойдя до Камиллы, спокойно стоящей в центре пестрого сборища. - Я вижу, что мои моряки оказались вам по вкусу. Вы уже вовсю любезничаете с ними. А каких-то полчаса назад строили из себя недотрогу.

Он говорил отрывисто, с явным намерением оскорбить Камиллу в присутствии матросов. Это была его месть за поражение, которое она нанесла ему в каюте, выставив за дверь. Сейчас он добивался того, чтобы она вспылила, начала возмущаться или оправдываться, демонстрируя свое бессилие, но он просчитался.

- Вы вольны оскорблять меня, - пренебрежительно проговорила Камилла, - поскольку вокруг, на ближайшие сто миль, по-видимому не найдется ни одного существа мужского пола для которого честь женщины что-либо значит. В другом обществе и половины сказанного вами было бы достаточно, чтоб вызвать вас на дуэль и немедленно проткнуть шпагой. Но я прекрасно понимаю, что не нахожусь среди джентльменов, и не жду ничего подобного. Осмелюсь лишь напомнить, что еще вчера вы, капитан, рассыпаясь в любезностях, рассказывали о достоинствах вашего кока и обещали мне роскошный обед средиземноморской кухни. А сегодня даже не предложили своей пленнице позавтракать.

- Ах, вам понравились вчерашние ощущения? - хрипло прокаркал Ван-Корн, злобно блеснув глазами. - Не беспокойтесь, у меня есть для вас немного от вчерашнего ужина. Более того, - почти прокричал он, загораясь черным огнем дьявольской ненависти, - я смогу каждый день доставлять вам такое удовольствие - будете ужинать так же, как вчера, и каждый день пьянеть на глазах у всех не хуже портовой шлюхи! Только не ждите потом от меня помощи и не рассказывайте басни о том, будто я во всем виноват. Не моя будет вина, если во время одной из таких оргий вы отдадитесь половине команды корабля. Что ж я могу поделать, если мои ребята большие специалисты по ублажению пьяных шлюх!

Камилла прямо смотрела в его багровое широкое лицо, на его перекошенный орущий рот и ей был ясен замысел, внезапно посетивший Ван-Корна. Мстительный купец конечно же хотел низвести ее до положения кабацкой шлюхи, но, отчаянно боясь мести со стороны Жильбера де Вильруа, желал, чтобы это произошло как бы само собой, а вовсе не по его злой воле. Вот откуда мысль снова накормить Камиллу "пьяным хлебом". Ведь когда она будет в наркотическом бреду, то произойти может всякое! И, главное, у нее потом не будет оснований перед лицом Жильбера де Вильруа обвинить Ван-Корна в том, что это было сделано по его приказу. Любой скажет: пьяная женщина была сама виновата, когда начала строить глазки матросам. Тем более, что теперь у капитана купеческой шхуны есть масса свидетелей, видевших и слышавших, как он предупреждал графиню относительно буйного нрава своей команды. Таким образом, он выступал чуть ли не в роли доброго дядюшки, пытающегося уберечь хорошенькую женщину от опасной дорожки.

Хитрость, задуманная Ван-Корном, была вполне в его стиле и в других обстоятельствах могла бы даже закончиться успешно. Ведь он рассчитывал, что Камилла, даже предполагая возможность отравления, никак не могла догадаться в каком именно продукте ее поджидает опасность. И если бы она даже отказалась от еды сейчас - то не могла же она голодать вечно! Рано или поздно, но природа взяла бы свое, и Камилла, превозмогая страх, притронулась бы к приносимой еде - если и не к мясу, то хотя бы к сухой корочке хлебы. Вот тут-то и ждала бы ее неизбежная расплата!

Картина позора графини, возникшая сейчас в голове Ван-Корна, зажгла его воображение жаждой мести. Он был вправе ожидать успеха - если бы не одна деталь, ускользнувшая от его внимания: Камилла провела утро хоть и в мучительных раздумьях, но отнюдь не бесполезных - и смогла вычислить как сам яд, так и его источник.

Анита испуганно прижалась к ее руке, но Камилла только презрительно улыбнулась, оглядев присмиревшую толпу, и иронично спросила:

- Как вы считаете, господа, можно ли доверять вашему капитану хотя бы в подобной мелочи? Действительно ли он покормит дам, ставших его пленницами? Или это очередной подлый обман?

Услыхав от Камиллы столь дерзкие слова, оборванцы притихли, боясь проронить хоть слово. Ведь любое неосторожное замечание могло обратить на них гнев капитана, а никому из этих морских бродяг не хотелось стать тем громоотводом, на котором Ван-Корн разрядит, бушевавшую в нем после слов Камиллы, дикую злобу. Только легкий плеск волн о борт корабля нарушал воцарившееся молчание.

Ван-Корн сжал кулаки, яростно оглядываясь, но угрюмое молчание его команды ясно давало ему понять, что и эту словесную дуэль - причем на виду у всех - он проиграл. Топнув, в сердцах, каблуком ботфорта, он повернулся, бросив Камилле через плечо:

- Ступайте в каюту там вас будет ждать то, чего вы так добиваетесь - ваш завтрак и, заодно, ваш обед.

- Постойте, Ван-Корн, не так быстро, - громко произнесла Камилла. - Вы убегаете с такой резвостью, будто я за вами гонюсь.

По окружающей толпе прокатился неуверенный смешок. Стрела, пущенная Камиллой, достигла цели, хотя матросы Ван-Корна все еще опасались проявить свои чувства в присутствии страшного капитана.

Ван-Корн остановился, как вкопанный, но не повернулся и вот так, стоя к дамам спиной, выслушал то, что хотела сказать ему Камилла.

А она смело продолжала:

- Я понимаю, что милосердие не входит в число доблестей, которыми природа одарила доблестных антверпенских купцов, но мне, слабой женщине, надеюсь, будет позволено проявить столь неприличное чувство? А именно - узнать: будет ли мне и моей дочери дано разрешение капитана этого корабля посещать бедных пленников, находящихся в трюме и, как я слышала, закованных в цепи?

Ван-Корн молчал, явно затрудняясь с ответом. Ему бы хотелось, конечно, чтоб и Камилла сидела в трюме на цепи или, по крайней мере, не высовывала носа из отведенной для нее каюты. Но это было бы уж слишком явным насилием над пленницами, очень напоминающим тюремное заключение. Трусливый купец опасался, что когда-нибудь в будущем грозный супруг графини де Вильруа, о котором он был наслышан, потребует от него объяснений по поводу как заточения своей жены и дочери, не представлявших для шхуны никакой опасности, так и плохого обращения с ними. К тому же содержание Камиллы и ее дочери в строгой изоляции помешало бы осуществлению задуманного им плана. Ибо кто тогда обесчестит мать и дочь, если они будут сидеть под замком в каюте?

- Ладно, - наконец, произнес он, по-прежнему не оборачиваясь. - Я разрешаю вам выходить из вашей каюты. Но, чтоб вы не совали свой нос куда не надо, выходить только в сопровождении одного из моих людей.

- А у меня уже есть сопровождающий! - сообщила Камилла. - Это Большой Билли. Или Красавчик Билли, как он мне позволил себя называть. Не так ли, Красавчик?

- Вот это да! - в восторге хлопнул себя по коленке Большой Билли. Он был явно польщен тем, что Камилла остановила свой выбор на нем, и уже прикидывал, какие замечательные выгоды можно извлечь из своего нового положения "надсмотрщика" при столь веселой и красивой женщине.

- Большой Билли? - с немалым удивлением переспросил Ван-Корн. А потом хмыкнул и этот хмыканье очень сильно напоминало хрюканье сытого борова. - Значит, вы хотите Большого Билли? Что ж, вы сами сделали свой выбор, и не стану вас отговаривать - Большой Билли известен своими многочисленными победами над женскими сердцами. Пусть будет так! А ты, Билли, уж постарайся не ударить перед французской графиней в грязь лицом!

Прохрюкав это двусмысленное напутствие, Ван-Корн удалился, тяжело ступая ботфортами по палубным доскам. А довольный великан Билли тут же предложил своим зычным басом:

- Ну что, девочки, куда вы первым делом желаете попасть? Сначала в трюм, к бывшим друзьям - или сперва на обещанный нашим щедрым капитаном завтрак?

- Мы идем в трюм, к вашим пленникам! - твердо, без малейшей улыбки, ответила Камилла.


ГЛАВА 12


Когда Большой Билли услужливо распахнул перед ними дверь в трюм, Камилле сначала показалось, что там никого нет. Но уже в следующее мгновение вихрь радостных криков и мучительных стонов доказал, что помещение, отведенное вчера для команды "Ла Валетты" не пустует.

Но как оно изменилось менее чем за сутки!

Большой Билл, идя позади Камиллы, нес факел, и это был единственный источник света в трюме. Только потрескивающие факельные отсветы вырывали из глубокой темноты скрючившиеся фигуры людей, застывшие на полу. Они звякали цепями, надежно сковывавшими их ноги, пытались привстать, чтобы сообщить Камилле о своих страданиях - но все звуки, обрушившиеся на нее, сливались в один тоскливый заунывный стон, в котором, кажется, нельзя было разобрать отдельных слов и фраз. Удобные матросские люльки, развешенные вчера вечером, исчезли. Видимо, были украдены разноплеменным сбродом, составлявшим экипаж капитана Ван-Корна.

Разумеется, нигде не было видно запасов оружия, на которые так расчитывал мэтр Бартоломэо. Исчезли и все пожитки, спасенные ее людьми с "Ла Валетты" до кораблекрушения. Лишившийся даже маленьких признаков человеческого тепла, этот отсек трюма, сразу приобрел мрачный, тюремный вид. Было душно и воздух уже начал наполняться тошнотворным зловонием.

Из всего, что здесь было накануне, остались только кандалы. Камилла еще вчера обратила внимание на обилие в трюме цепей, накрепко вделанных в переборки, но решила, что это крепления для грузов, которые обычно перевозятся в трюме - бочек, ящиков, тюков, кулей. Ведь грузы необходимо крайне тщательно закреплять, принайтовывать, иначе во время корабельной качки в открытом море они могут сдвинуться с места, "ожить" и начать таранить остальные грузы и, главное, борта судна ниже ватерлинии. Понятно, чем грозит пробоина борта, особенно в штормовую погоду - а именно тогда, в основном, и могут срываться с отведенного им места ящики и бочки, круша и ломая все на своем пути. Цепи для крепежа имелись и на "Ла Валетте", но там их было гораздо меньше. Камилла вчера не обратила особого внимания на данное различие, решив, что это прихоть хозяина "Святой Елизаветы". Зато сегодня предназначение столь большого количества цепей открылось со всей очевидностью: это были специальные цепи, которыми Ван-Корн заковывал рабов, перевозимых им из Африки на сахарные плантации Нового Света. Часть цепей завершалась железными полукружьями ножных кандалов, а часть - ошейниками, имевшими небольшие специальные замочки. Поскольку "Святая Елизавета" шла сейчас из Европы, то до пленения экипажа "Ла Валетты" отсек для рабов пустовал. И именно в него поместил Ван-Корн людей, которых пообещал перевезти на Мартинику, во французское владение на Наветренных островах.

Получается, коварный купец сразу запланировал превратить мореплавателей, доверившихся ему, в невольников, и, как только они погрузились в наркотическое опьянение, заковал их в рабские цепи.

Камилла подняла обе руки, призывая к вниманию. Постепенно крики и звон цепей смолкли - и только в дальнем углу продолжал раздаваться чье-то жалобное постанывание.

- Где капитан Бартоломэо? - спросила Камилла в темноту, лишь немного разрежаемую факельными отсветами.

- Там, там! - сразу несколько рук указало направление.

- Пойдем, Красавчик, освещай мне дорогу! - приказала Камилла Большому Биллу, и, не дожидаясь, двинулась к дальней переборке.

- Я рад, мадам, что с вами ничего не случилось, - учтиво приветствовал ее капитан Бартоломэо, пытаясь хоть немного приподняться, чтобы создать видимость поклона.

- Со мной случилось то же, что и с вами, - нетерпеливо ответила Камилла. - Меня так же накормили ядом, как и вас, и сейчас я такая же собственность любезного нашего Ван-Корна, как и все остальные. Лучше скажите, собираетесь ли вы что-нибудь предпринимать ради своего освобождения и спасения из рабских цепей нашей команды?

- Ах, мадам, что можно предпринять, находясь в таком положении? - горестно спросил капитан Бартоломэо, приподняв кисти рук и звякнув для наглядности браслетами наручников на запястьях. - Вы с дочерью, как я вижу, по крайней мере, на свободе. А мы... К сожалению в этом межпалубном пространства всё предусмотрено так, чтобы ни у одного невольника и мысли не возникало о побеге или бунте. Наверно, не одна партия рабов скрежетала в бессильном гневе среди цепей этой темницы! Увы, мадам. Сожалею, но в этой ситуации я совершенно ничего не могу сделать. Моя судьба - разделить участь доверившихся мне моряков. И, скорее всего, вместе с ними погибнуть на плантациях.

- Нет, капитан! - запальчиво воскликнула Камилла. - Вы не должны так говорить! Ни говорить так не должны, ни думать! Если вы не будете пытаться поднять дух людей, вселить в них бодрость и уверенность в будущем, то этого просто некому больше будет сделать. Команда верит вам, и пока она верит, она способна еще на что-то. Хотя бы на то, чтобы выжить в этих нечеловеческих условиях. Если же люди разуверятся, то вы сами знаете сколько несчастий это может принести. Самое первое - цинга. Вы прекрасно знаете, что даже находясь на палубе корабля человек, разуверившийся в цели своего длительного путешествия, может заболеть цингой! Даже на палубе! А, тем более, это возможно, когда человек закован в трюме, без света и воздуха. Слабость духа - это дорога ко всем болезням. Прибавьте сюда плохую пищу, которой вас будет кормить Ван-Корн, гнилую воду, которой он вас будет поить - и вы поймете какой эпидемией для наших моряков это может обернуться. Здоровые заболеют, раненые, которых среди нас тоже немало - умрут. Разве вы хотите этой судьбы для людей, пошедших с вами через бурные воды океана? Нет, и тысячу раз - нет! Я уверена в том, что у нас прекрасный капитан, а до тех пор, пока есть капитан - существует и команда. Вы понимаете, мэтр Бартоломэо? Команда осталась - и, значит, еще не все потеряно! Я не знаю что ожидает нас в будущем, но мы должны прийти в это будущее все вместе - единой командой! Разве я не права?

- Да, именно так! - громко, в тон ей, воскликнул капитан Бартоломэо. Он даже сумел приподняться со своего места и погрозил в темноту кулаком. - Вы совершенно правы, вы - великая женщина! Наш ангел-спаситель, не дающий нам пасть духом в трудный час! Мы остаемся командой! Все поняли? - громко спросил он темноту трюма, из которой с напряженным вниманием слушали их люди, закованные в кандалы. - Мы будем жить как одна команда и бороться за жизнь до конца! И до тех пор, пока мы все вместе, нам не суждено умереть! И эта великая женщина, которая и сейчас с нами - это знак небес, что все еще изменится в нашей судьбе, что святые наши покровители нас не покинули! Как когда-то, в свое время святая Жанна, Орлеанская девственница вывела Францию из поражения и гибели прямо навстречу победе, так и сейчас, другая француженка - Камилла де Вильруа - выведет нас из-под этих мрачных сводов!

И что-то изменилось в тесном и душном трюме после его слов. Кто-то вздохнул с облегчением, кто-то гордо поднял голову и сел прямо, меньше стало стонов, и даже темнота уже не казалась такой непроницаемой, как раньше.

- Камилла, Камилла... - повторялось со всех сторон одно имя - как молитва, как заклинание.

- А я вас, конечно, не покину, - громко заверила всех Камилла. - Я постараюсь, несмотря ни на что, как можно чаще приходить к вам и помогать переносить ваши страдания.

- Нам нужно идти, графиня, - мрачно прервал ее Большой Билли. - Вы и так провели слишком много времени с этими каторжниками. Капитану Ван-Корну это не понравится...

- Ван-Корн разрешил мне бывать, где я хочу и сколько я хочу, - с ледяным высокомерием заметила ему Камилла. - А в ваши обязанности, Красавчик Билли, входит только сопровождать меня. Ну и еще, наверно, докладывать вашему капитану о том, где я была и с кем разговаривала.

- Пойдем же, графиня, - почти просительно сказал великан Билли, указывая факелом на приоткрытую дверь.

Он впервые почувствовал, что так радостно принятые им на себя обязанности по сопровождению Камиллы сулят не только приятное разнообразие жизни. Впервые у него закралось подозрение, что эта женщина, вряд ли будет выполнять роль его веселой подружки. Перед ним стояла аристократка - волевая и решительная, которая могла вдохновить усталых и измученных людей, которая привыкла приказывать и её приказам хотелось подчиняться. Большой Билли даже оробел. Неуклюже потоптавшись на месте, он произнес:

- Вам с дочкой, наверно, уже завтрак в каюту принесли...

- А вас кормили сегодня? - спросила Камилла капитана Бартоломэо.

- Нет, мадам, - был ей ответ. - Но теперь мы будем требовать этого! Мы будем звенеть своими кандалами до тех пор, пока нам не дадут есть.

- Я тоже потребую от Ван-Корна, чтобы он не забывал о своих гостях, - сквозь зубы произнесла негромко Камилла. - Что ж, Красавчик Билли. Идем!

И они направились к выходу, сопровождаемые приветственными возгласами и звоном цепей на воздетых вверх руках.


ГЛАВА 13.


Войдя в свою каюту, Камилла сразу обратила внимание на странный беспорядок, царящий там.

Дверца шкафа была приоткрыта и слегка поскрипывала в такт покачиваниям корабля, шкатулка с драгоценностями, стоявшая у изголовья кровати, исчезла, и даже сама кровать напоминала больше поле битвы - смятые, разбросанные простыни, выпотрошенная подушка с рассыпанными вокруг перьями... Все говорило о том, что в их отсутствие здесь кто-то побывал. И этот кто-то устроил, по-видимому, настоящий обыск, забрав все самое ценное.

Камилла заглянула в шкаф. Там, где висели платья и плащи - ее и Аниты - теперь одиноко болталась на крюке только лишь одна вещь - старый, весь вытертый на швах плащ из простой и грубой кожи.

- Нас ограбили! - с некоторым даже удивлением сказала Анита.

- Чего же еще можно ждать, находясь на полупиратском корабле? - резонно заметила Камилла и, обращаясь к Большому Биллу, спросила. - У вас всегда оказывают гостям такой изысканный прием?

Тот топтался в дверях, недоуменно оглядываясь. Он не понимал, что здесь произошло.

- Вы всегда наводите такой беспорядок? - наконец спросил он, не придумав ничего лучше.

- А, ну конечно! - разъярилась Анита, возмущенная его тупостью. - Это мы сами украли у себя все вещи и перерыли даже постельное белье! Это мы так развлекаемся по утрам!

- Украли? А зачем вы сами у себя все вещи украли? - окончательно запутавшись, поинтересовался Красавчик Билли.

- Успокойся, Анита. Что ты на него напала? Его же тут не было. Он все время находился с нами. А все это, - Камилла указала на разгром вокруг, - устроил кто-то другой. Или другие. Наверно, те же, которые ограбили и наших матросов. Стиль воровства тот же самый: стоило нам отлучиться из каюты, как тут же в ней побывали непрошенные гости. Что ж, это лишний повод встретиться с их капитаном-предводителем. Идите вперед, Красавчик Билли, покажите нам дорогу к капитанской каюте.

Рыжий великан двинулся, было, к выходу, но потом вдруг обернулся и произнес угрюмо:

- Графиня, не называй меня больше "Красавчик".

- Но ты же сам разрешил, - напомнила Камилла.

- А теперь - не разрешил! - мрачно пророкотал великан.- Я - "Красавчик" для своих подружек. А ты, графиня, мне не подружка. И подружкой не будешь.

- Раз ты так говоришь, значит, так тому и быть. Но поначалу ведь ты собирался сделать меня, как это ты называешь, своей "подружкой". Объясни, пожалуйста, почему твое решение переменилось? Да еще так быстро.

- Решение? - тяжело вздохнул Билли. - Сам не знаю почему оно переменилось... Но пока ты была там, в трюме, где не место женщинам вроде тебя, пока ты разговаривала с ними... В общем - переменилось решение!

Он помолчал, глядя себе под ноги, а потом вздохнул глубоко и торопливо выпалил:

- Наверно, потому что я тебя боюсь! Да. Я парень прямой и честно тебе скажу - не может женщина быть моей подружкой, если я ее боюсь!

- Ты - меня? - поразилась Камилла. - Да что ж меня бояться? Разве я смогу ударить тебя, укусить, сделать больно?

- Ну, ударить, конечно, ты можешь. Только от твоего удара мне больно навряд ли будет. И боюсь я тебя не потому что ты можешь ударить, а потому...

Он на минуту задумался, а потом только развел руками:

- Ну, не знаю я почему! Потому что ты можешь посмотреть не так... Подумать обо мне плохо - вот чего я боюсь, вот от чего мне будет больно по-настоящему! Я сейчас стою, смотрю на тебя - ты женщина как женщина. Красивая, конечно. Но мало что ли я красавиц перевидел на своем веку. Некоторые такие были - огонь! Пальчики оближешь! А у меня в ногах валялись, умоляли остаться с ними, не покидать. Вот кого я называю подружками. Мне их бояться нечего было. Хотя некоторые, между прочим, кусались - будь здоров! Одна, помню, как прихватила своими жемчужными зубками, так утром смотрю - вот такой кровоподтек на груди. Я, как увидел это дело - развернулся и врезал ей по мордашке ее симпатичной. Не надо было, конечно - синяк потом прошел, но уж больно злой тогда я был, не подумал, что рука-то у меня тяжелая. Она, бедняжка, так кровью и умылась. Но, между прочим, любила потом даже еще сильнее! И плакала при расставании в три ручья, когда корабль отваливал от причала. Прямо заливалась слезами, ревела!.. Будто чуяла, что больше не увидимся. Я, как в следующий раз пришел в тот порт, узнал, что нету ее больше. Прирезал кто-то по пьяни, прямо в таверне. И красота ее не помогла. Так что не в красоте твоей дело. Но ты - не знаю как и сказать, чтоб понятно стало...

Он прерывисто вздохнул и пожал огромными плечами:

- Ты - какое-то другое существо. Более высокое. И как ангел чиста. Бог меня простит за такое сравнение! И взгляд твой прожигает насквозь. Так, что мне хочется спрятаться куда-нибудь, чтоб не осрамиться в твоих глазах, чтоб не совершить чего-нибудь такого нечаянно, за что мне потом перед тобой и перед Богом стыдно будет. И еще. Я знаю, что никогда ты не будешь ползать передо мной на коленях, вымаливая мою любовь. Да и не хочу я видеть тебя перед собой на коленях. Мне, наоборот, хотелось бы видеть тебя где-то на троне, что ли... И чтобы это я стоял перед тобой на коленях. Но не потому бы стоял, что хотел твоей любви - нет! Твоя любовь не для меня. Она для принца какого-нибудь... Или короля! Просто разговаривать с тобой, мне так кажется, удобнее, когда стоишь перед тобой на коленях. Когда жадно ловишь каждое твое слово, и каждое твое слово - приказ, который хочется выполнить немедленно, лишь бы услужить тебе!..

- Просто ты, Большой Билли - благородный человек. Может быть не по происхождению, но по душе своей. Я почувствовала это еще тогда - на палубе, когда ты с хохотом развлекал матросов, предлагая мне сесть к тебе на колени. Ты правильно сделал, что сказал сейчас все, что хотел. Вот увидишь, тебе самому теперь легче станет говорить со мной и смотреть на меня. И нам обоим проще будет понимать друг друга. Ты зря думаешь, что говорил непонятно. Ты как раз хорошо все объяснил. И чувства, которые тобой движут - это не грязная похоть, хоть ее, наверно, немало было в твоей жизни, а по-настоящему благородные, рыцарские чувства. Я принимаю их и посвящаю тебя в мои рыцари!

С этими словами Камилла подошла к рыжему великану и, дотянувшись до его плеча, слегка хлопнула ладонью по груботканной рубахе.

У Билли от этого простого и легкого жеста перехватило дыхание, он выпучил глаза, покраснел - и вдруг опустился перед ней на одно колено, покорно склонив голову и принимая, как великую честь, состоявшееся посвящение в Рыцари Прекрасной Дамы.

Сзади раздались ироничные хлопки аплодисментов и восклицания: "Браво!"

Камилла обернулась. Анита стояла посреди каюты, кусая губы, лицо ее было покрыто багровыми пятнами.

- Какой замечательный спектакль вы устроили! Ну просто настоящее представление: королева в изгнании принимает почести от войск, оставшихся ей верными. Как это мило! Позволяет забыть, что перед вами просто дама, слегка, совсем чуть-чуть, но угодившая в рабство, и безродный бродяга, которому эта дама отдана для совершенно определенных целей.

Она говорила почти насмешливо, но чувствовалось, каких огромных трудов ей стоит удерживать себя от истерики.

- Что с тобой, Анита? - с беспокойством спросила Камилла, приближаясь к ней и беря за руку.

- Ничего! - визгливо и зло выкрикнула Анита, вырывая руку. - Просто даже в этой ситуации ты не упускаешь момента продемонстрировать свою особу во всем великолепии! "Я посвящаю тебя в рыцари!" - передразнила она. - Можно подумать! Очередной воздыхатель появился - а ты и рада! Вмиг забыла и о муже, и о том, как дико, как неприлично все это выглядит. Лишь бы покрасоваться! Я понимаю, что составляю тебе выгодный фон - как же: красавица-графиня и ее уродливое дитя! Чего ж не покрасоваться лишний раз! - губы у Аниты запрыгали и она разрыдалась, пряча лицо в ладонях.

- Боже мой, девочка моя - да ты, кажется, ревнуешь? - не веря своим ушам, удивилась Камилла. - Милая моя, опомнись! Ревность - страшное чувство, оно не раз заставляло людей идти на ужасные преступления! Не хватало еще, чтоб мы с тобой ссорились из-за придуманных поводов для ревности!

- И вовсе я не ревную, - не прерывая рыданий, возразила Анита. - Просто мне стыдно, что ты готова выслушивать глупые комплименты от любого мужчины! Как ты потом будешь смотреть в глаза твоему мужу?

Она упорно не называла Жильбера де Вильруа своим отцом, а говорила о нем только лишь как о муже своей матери. Было ли это случайностью или свидетельствовало о каких-то глубинных переживаниях Аниты - этого Камилла еще не поняла. Она стояла перед дочерью растерянная и не знала, как остановить потоки ее слез и слов, льющиеся одновременно.

Сзади подошел, отряхивая колено, Большой Билли.

- Молодая девушка сомневается в своей привлекательности? - пророкотал он. - Зря - вы очень милая молодая особа.

- Я рябая! - захлебываясь в рыданиях, прокричала Анита. - А еще - слепая и рыжая!

- Рябая? - искренне удивился великан. - А я и не заметил! Может быть я тоже слепой? И, к тому же, рыжий!

- То, что ты рыжий - это не страшно, - продолжала упорствовать Анита. - Наша французская пословица говорит: мужчина чуть лучше черта - уже красавец. Сам рассказывал, как к тебе женщины липнут!

- Но ты, действительно, очень симпатичная девушка! - убежденно сказала Камилла. - Следы оспы на твоей коже почти уже не видны, плохое зрение, о котором ты все время говоришь, позволяет тебе, однако, рассмотреть самые маленькие детали происходящего вокруг. А, что касается огненности твоих волос, то это только придает тебе дополнительную пикантность!

- Да, а комплименты говорят тебе, а не мне! - вытирая кулачками глаза, пробормотала Анита. - И ты, замужняя женщина, не стесняешься их принимать.

- Но почему я должна стесняться комплиментов? - не поняла Камилла. - Даже замужняя женщина продолжает оставаться женщиной. Ей доставляет удовольствие нравиться другим. Всякая женщина - независимо от своего возраста и положения - просто должна нравиться. И, кстати, не всегда главное - внешность. Билли, наверно, подтвердит мои слова. Доброта и ласка в общении порой может вскружить голову мужчине много больше, чем все ухищрения природы, мастерство портного и парикмахера.

- Конечно, графиня! - кивнул головой рыжий великан. - А вот красные заплаканные глаза и надутые губки - пусть даже самые миленькие - ни у кого не вызывают радости.

- А я и не собираюсь ни у кого вызывать никакой радости! - ворчливо бросила Анита, поправляя растрепавшиеся волосы. - И вообще - чего это я возмущаюсь? Ведите себя, как хотите, мне-то что. Это тебе потом объясняться с твоим мужем.

Гроза прошла, истерика закончилась, но Анита все еще была не в духе.

Камилла только пожала плечами на ее последние слова, а Большой Билли, подойдя к окошку и выглянув наружу, отметил:

- Вот и штиль, слава Всевышнему, закончился! Наша посудина набрала ход и мчится вперед на всех парусах. Капитан знает свое дело.

- Кстати! - вспомнила Камилла. - Мы же должны еще навестить Ван-Корна и обратить его внимание - хоть это и бесполезно - на произошедшую кражу, а так же на другие порядки, царящие на его корабле. Ты пойдешь с нами, Анита? Или сначала приведешь себя в порядок?

- Мне нечего приводить себя в порядок, - отвернувшись к стене, проговорила Анита. - Я не хочу идти, и все! Я останусь здесь.

- Ну, хорошо, - примирительно сказала Камилла. - Посиди пока тут, посмотри на волны. Вид моря, говорят, успокаивает нервы.

- Мне нечего успокаивать нервы! - скрипучим голосом произнесла Анита, явно готовая взорваться новой истерикой.

- Хорошо, - поспешно сказала Камилла, - посиди просто так. Только об одном прошу тебя. Даже умоляю. Если в мое отсутствие принесут обещанный обед, можешь есть все кроме хлеба. Запомни: хлеб у Ван-Корна может быть отравлен. Вспомни, что было со мной вчера вечером. Да и со всеми нашими людьми. Если не хочешь, чтоб это повторилось с тобой - не дотрагивайся до принесенного хлеба.

Анита ничего не ответила на слова Камиллы, но выслушала их очень внимательно и Камилла была уверена в том, что она не станет подвергать себя риску и постарается не оказаться в таком неприличном виде, в каком видела вчера свою мать.


ГЛАВА 14.


Камилла распахнула дверь в капитанскую каюту и поняла, что жаловаться Ван-Корну на грабеж, чинимый его командой, не придется. Потому что главным грабителем был он сам. Камилла застала его как раз за разглядыванием добычи.

Наклонившись к свету, падающему из окна, он перебирал кипу женской одежды, в которой Камилла без труда узнала содержимое своего гардероба.

От стука открываемой двери он воровато вздрогнул, вещь, которую так пристально рассматривал, выскользнула из его рук и упала на пол, блеснув золотым украшением.

Это было одно из ее любимых платьев - подарок Жильбера. Пурпурно-карминовое, с изящным дорогим арафом, застегивающим отворот шейного выреза. Готический аграф, подобранный Жильбером возлюбленной жене, изображал сплетенные руки, обрамляющие изумруд, так идущий к цвету ее глаз, и был украшен латинским девизом "In saecula saeculorum" - "Во веки веков". Тонкий вкус и любовь ко всему прекрасному не подвели Жильбера и на сей раз - такое платье было подстать самой королеве. И как гадко было видеть, что грязные пальцы купца-работорговца смели сейчас прикасаться к тому, что ее любимым предназначалось для нее одной.

- Вы собирались это примерить? - с презрением поинтересовалась Камилла у Ван-Корна, резко обернувшегося ей навстречу.

Его туша, представлявшая собой черный силуэт на фоне раскрытого окна, была ей сейчас особенно отвратительной, а та суетливая поспешность, с которой он выронил из рук платье, доказывала, что он вполне осознает всю порочность своего поведения.

- Что вам здесь надо? - вскричал он хриплым фальцетом. Но быстро справился с голосом и уже следующую фразу произнес с солидным достоинством, необходимым для демонстрации полной уверенности в себе. - Вы хотели мне что-то сообщить?

- Да, я хотела сообщить, что меня ограбили, пока я, выполняя христианский долг, навещала узников, заточенных в трюме этого корабля. И еще я хотела просить найти вора, посягнувшего на мои личные вещи. А теперь я сама этого вора нашла и просить мне больше не о чем.

- К чему эти колкости, графиня, - злобно сказал Ван-Корн, захлопывая крышку шкатулки с ее драгоценностями. - Вы прекрасно понимаете, что, раз сами являетесь моей собственностью, значит, моей собственностью является и все, что вам принадлежит. Вернее даже сказать - раньше принадлежало. Потому что теперь вам не принадлежит ничего - в том числе и ваша жизнь. Вы живете постольку, поскольку это я вам разрешаю. Вы должны быть мне благодарны за мое великодушие, проявлявшееся до сих пор.

- Благодарна? - с усмешкой спросила Камилла. - При этом вы еще и хотите, чтоб я вас благодарила? Никак не предполагала, что вам свойственны столь утонченные желания. Впрочем, может быть - это влияние модных нарядов, которые вы так внимательно осматривали, когда я пришла, и явно собирались использовать по назначению, то есть надевать и носить?

- Вы, кажется, дождетесь, графиня! - зарычал в ярости Ван-Корн. - Еще одно слово - и ваше место будет не в удобной каюте, а в трюме, в цепях, вместе с остальными рабами, предназначенными на продажу!

- Кстати, о моем экипаже, предательски превращенном вами в рабов, - хладнокровно сказала Камилла, - Я понимаю, что ваша алчность не имеет границ, и поэтому вы готовы пойти на то, что не будете даже кормить ваших пленников. Но ваша же алчность должна подсказать вам всю неумность и неуместность этой жалкой экономии. Жалкой - потому что пленники не могут ввести вас в разорение. Ведь мне известно, что с острова, с которого вы нас так "добродетельно" подобрали, вместе с людьми на вашу шхуну были погружены запасы провианта вполне достаточные для обеспечения минимального рациона пленников.

- Не вам рассуждать о моей экономии! - зло буркнул Ван-Корн. - Я знаю, что делаю. Продукты с вашего корабля мне и самому пригодятся, а с рабами ничего не случится. Через несколько суток мы уже будем в подходящем для их продажи порту, где я и избавлюсь от лишних ртов. Эти несколько дней они могут и поголодать - ничего с ними не случится!

- Но я упомянула и о неумности проводимой вами экономии, - холодно продолжила Камилла. - Подумайте сами: во что превратится ваш товар - белые рабы - если вы не будете их кормить? Вы полагаете, что их цена от этого возрастет? Неужто истощенные, еле двигающиеся от голода люди будут стоить дороже здоровых и крепких? Нет, разумеется. Они будут стоить гораздо дешевле. Если еще на такой товар найдется покупатель! Насколько я знаю, плантаторы - сами мастера доводить людей до истощения. Прикиньте те потери в цене, которые вам предстоят, если вы не поделитесь с бедными пленниками их же собственными запасами продовольствия, и сопоставьте эти потери с той мизерной выгодой, которую можно получить от проводимой вами экономии. Пусть ваша алчность подскажет вам, что на самом деле более выгодно.

Ван-Корн несколько секунд озадаченно смотрел на нее. Видимо, в это время в его мозгу происходили некие арифметические действия. Когда они были закончены, он тряхнул головой и угрюмо проскрежетал:

- Ладно, будь по-вашему. Они получат свой обед.

Покривив губы, он добавил:

- Радуйтесь, что я столь по-христиански человеколюбив. И не говорите потом, что я плохо относился к пленным рабам.

Камилла с усмешкой подумала, что этими двумя фразами он хотел найти себе оправдание: первой фразой - перед Богом, второй - перед гневом Жильбера.

- А вы-то сами обедали? - подозрительно спросил ее Ван-Корн.

- Нет, - односложно ответила Камилла.

- Так идите и обедайте! - захохотал он. - Вы хотели экзотического обеда? Мой кок приготовил его вам. А как поедите - мы продолжим разговор о моей выгоде и посмотрим тогда - чьи доводы и чей разум окажется сильнее!

Он явно не оставлял надежды снова отравить Камиллу, после чего вволю насладиться ее унижением. Он уже заранее радовался, предвкушая свое торжество. Он был ничтожен и мерзок, и Камилла его не боялась.


ГЛАВА 15


В своей каюте Камилла застала странную картину. Стол был сервирован для обеда - там стояла супница, два прибора, запечатанная бутыль с каким-то напитком. Но Анита и не думала приступать к еде. Она сидела, по-индейски скрестив ноги, на кровати и с ненавистью смотрела на чернокожего кока Капо, напряженно замершего в противоположном углу. Видимо, только что тут происходила бурная сцена.

- Здравствуй, Капо, - приветливо улыбнулась чернокожему коку Камилла.

Она не питала к нему злых чувств - вряд ли он был причастен к коварному замыслу своего хозяина, так ловко отравившему вчера всех ее людей и ее саму. К тому же, блестящие, как эмаль, белки глаз Капо и его широкая улыбка напоминали ей Куасси-Ба в те далекие годы, когда он верно служил в великолепном тулузском дворце графа де Вильруа своему господину и госпоже - "каспаше", как он называл ее.

Камилла внимательно огляделась. Что же тут случилось в ее отсутствие?

- Анита, ты уже пробовала экзотический обед, приготовленный специально для нас? - спросила она дочь.

- Не пробовала и не буду! - отрывисто сказала Анита, не меняя своей индейской позы. - Посмотри сама, какую гадость он принес!

Капо грустно улыбнулся и развел руками, как бы показывая: ну что я могу тут поделать - я так старался...

Камилла подошла к столу и приподняла крышку супницы. Оттуда на нее хлынул горячий, вкусно пахнущий восточными специями, пар. Помешав суп, она увидела то, что так не понравилось Аните. Со дна всплыли и закружились в хороводе бледные, толстые отростки, похожие на червей.

- Я хотел приготовить госпоже суп из мяса змей, - торопливо, будто оправдываясь, начал объяснять Капо, - но у меня осталась только одна змея, и она совсем плохо ползает в последние дни, я боюсь, как бы она не заболела. Поэтому я сделал другое блюдо - морское. Взял несколько таких, знаете, толстых, а снизу у них щупальца болтаются... Вы не беспокойтесь, я хорошо их вымыл, выпотрошил, обдал кипятком, чтоб легче снималась шкура, и хорошо проварил!..

- А, это же кальмары! - догадалась Камилла. - Анита, иди сюда, полюбуйся, какая прелесть - Капо приготовил нам суп из кальмаров. Это, действительно, экзотическое блюдо. И, наверняка, очень вкусное!

Капо расплылся в благодарной белозубой улыбке. По всему было видно, что он изо всех сил старался угодить белой госпоже. Совсем не разбираясь в тонкостях взаимоотношений своего хозяина Ван-Корна и белой госпожи, он с полным доверием отнесся к приказу приготовить необычное блюдо ей на обед. Наверное, сегодня целое утро ломал голову над тем, что же такое приготовить, и когда Анита напрочь отвергла, даже не попробовав, блюдо, столь тщательно и умело приготовленное, он очень расстроился. Можно представить его огорчение и обиду! А кроме огорчения впереди у Капо маячила перспектива наказания со стороны Ван-Корна. Зная характер Ван-Корна, Камилла хорошо представляла, насколько жестокими могут быть наказания, которые он изобретал для провинившихся. Теперь же, когда белая госпожа самолично удостоверила хорошее качество его стряпни, Капо был не просто рад, а счастлив.

- Да, они вкусные, очень вкусные, скорее попробуйте, госпожа! - улыбаясь, лопотал он, усаживая Камиллу за стол и наливая ей целую тарелку остро пахнущего супа. - Вы будете очень-очень довольны!

Анита отвернулась. Она чувствовала себя глубоко уязвленной. Кто, как ни мать, советовал ей с большой осторожностью отнестись к обеду, предлагаемому на этом корабле? И разве не указания матери она выполняла, отказываясь от еды, которая показалась ей подозрительной? А теперь, когда ей, Аните, пришлось выдержать целую битву с этим чернокожим, доказывая, что такую - явно ядовитую! - гадость она даже пробовать не будет, вдруг является мать и заявляет, что все хорошо, еда прекрасная! Более того - без всяких опасений она садится к столу и принимается уплетать за обе щеки тех гадких вареных червей, которых Анита только что категорически отказалась пробовать!

В конце концов - не в червях дело. Разве остановилась бы она, Анита, перед тем, чтобы съесть парочку хорошо проваренных и вкусно пахнущих червей, если б не была предупреждена матерью? Нет, конечно. Спасаясь вместе с ирокезами от лютых зимних морозов и безжалостных солдат губернатора Горреста, она опускалась в лабиринты подземных гротов, которые знали только индейские вожди. И там, в темных глубинах пещер она вместе со всеми переживала самый мучительный голод, когда в пищу шло все более или менее съедобное. Она на собственном опыте знала, что брезгливость - не лучший союзник тому, кто хочет выжить в голодную пору. И она не была излишне брезгливой! Просто она выполняла указания матери. Да, конечно, она помнила, что мать говорила о хлебе, предупреждая, что он может быть отравленным. Но если могли отравить хлеб - разве не разумно предположить, что точно так же могли предложить и ядовитый суп? Вот она это и предположила. А теперь мать поставила ее в чрезвычайно глупое положение, спокойно усевшись обедать. Вон как хихикает чернокожий кок, доливая из супницы серебряным ковшиком еще и еще - в то время, как она, Анита, сидит, отвернувшись, и, чувствуя аромат, щекочущий ноздри, только слюнки глотает!

Камилла понимала терзания дочери. Но, с удовольствием поглощая яства, приготовленные искусным Капо, она опасалась пригласить Аниту к столу. Та могла счесть предложение издевательским, увидеть в нем несуществующую иронию по отношению к себе - и вообще отказаться от еды. Камилла предполагала, что могло кончиться и этим. Поэтому воздерживалась пока как от излишних похвал кушаниям, предпочитая работать ложкой в молчании, так и от приглашений Аниты присоединиться к трапезе. Камилла рассчитывала, что ум дочери и ее здоровые инстинкты сами подскажут ей выход.

Так и произошло. Потерзавшись еще несколько минут, Анита поднялась со своего места, не говоря ни слова, царственной походкой подошла к столу и, придвинув стул, уселась напротив Камиллы.

Капо счел, что ему даровано прощение со стороны молодой госпожи, и обрадовано поспешил наполнить так же и ее тарелку.

Дальнейшая трапеза по-прежнему проходила в молчании. Лишь когда Анита, забывшись, протянула рука к кусочку хлеба, Камилла чуть кашлянула и позволила себе бросить быстрый выразительный взгляд в сторону дочери. Та, поняв предостережение, мгновенно отдернула руку.


ГЛАВА 16.


Ван-Корн специально прислал после обеда Большого Билли, чтобы тот вывел графиню и ее дочь на палубу прогуляться.

Понимая, какие цели преследовал при этом купец-работорговец, Камилла не стала возражать против прогулки и даже попросила Аниту сопровождать их.

После некоторых колебаний Анита согласилась.

- Я специально выйду, чтобы поговорить с этим прохвостом! - заявила она.

Камилла покачала головой, давая понять, что это, с ее точки зрения, не имеет смысла, но возражать не стала.

Когда они вышли на шкафут и свежий бриз разметал волосы, у Камиллы сразу поднялось настроение. Она почувствовала прилив сил и уверенность в том, что выход из сложного положения, в которое они попали, будет обязательно найден.

Вечерело. Ван-Корн стоял, тяжело опираясь на планшир фальшборта.

- А, знатная дама пожаловала! - хрипло прохрюкал он. - Как себя изволите чувствовать? На здоровье не жалуетесь? Мое испанское вино пробовали? Специально прислал - помню, что вчера вам оно понравилось. Видите, какой я заботливый хозяин. Не каждый мой пленник имеет такие привилегии, какие есть у вас!

- Вы, наверно, ждете, что мы проникнемся к вам симпатией и потом, когда произойдет то, на что вы так рассчитываете - опьянение, вызванное вашим ядом - мы с дочерью не сможем доказать, что оно произошло не по нашей собственной вине? - спокойно спросила Камилла. - Так вот, могу вас заверить, что вино ваше мы сейчас попробовали, но вчерашнего опьянения от нас не ждите. Мы прекрасно понимаем, что ваш яд содержится не в вине, и поэтому своевременно приняли меры предосторожности.

- Яд? О чем вы толкуете, графиня? - прикинулся удивленным Ван-Корн.

Его хитрые глазки забегали еще проворней, отыскивая в поведении матери и дочери признаки начинающегося действия "пьяного" хлеба. Но Камилла и Анита стояли прямо, не шатались, и взгляды их глаз, обращенные на широкоскулое, красновато-коричневое от тропического загара лицо капитана, были твердыми и уверенными.

- Да, да, Ван-Корн, яд! - усмехнулась Камилла. - И вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Более того, в расчете на скорое действие вашего яда вы приготовили нам сюрприз. Вон те трое матросов, что внимательно следят за нами - не ожидают ли они вашего знака? Ведь вы, наверно, все обговорили с ними и отдали соответствующие приказания. Что сейчас должно было случиться? Кто из них первым должен был бы наброситься на нас - если бы мы уже находились под действием вашего яда? Кому-то ведь вы отвели эту роль. Ну-ка, расскажите, как вы планировали отдать нас своей команде?

- Что вы такое говорите, графиня? - забормотал Ван-Корн, но в голосе его был испуг, и его глаза воровато прятались, боясь встретиться с прямым взглядом холодных, как драгоценные изумруды, глаз Камиллы. Он все никак не мог поверить, что она полностью разгадала его планы. - Вам дурно? Вы, наверно, объелись за обедом деликатесов, приготовленных моим коком? Я оставлю вас здесь, подышать свежим морским воздухом, а если вам захочется развлечений, то мои матросы, на которых вы обратили свое внимание, всегда к вашим услугам.

- Не трудитесь, Ван-Корн, не призывайте на помощь ваших головорезов. Мы не сделали того, на что вы рассчитывали. Мы не ели его за обедом.

- Не ели чего? Хлеба? - наконец понял голландец. И тут же, испуганный собственным восклицанием, зажал рот рукой.

- Да, не ели мы его! - отрезала Анита, которой надоела разыгрываемая комедия. - Какой вы купец? Вы - отравитель! Если ваши матросы узнают какой у них капитан - вряд ли они так уж сильно будут рады. И по французским, и по английским, и, я думаю, по голландским законам отравителям уготовлена самая мучительная смерть!

- Девчонка, нечего меня запугивать! - злобно прошипел Ван-Корн. - Мои матросы бывали со мной в разных переделках, они меня отлично знают. Для них, так же как и для меня, нет преступлений, а есть только удачные коммерческие операции. И им будет совершенно все равно - отравитель их капитан или не отравитель! Они верят мне!

Ван-Корн, казалось, говорил уверенно, но в его голосе помимо воли звучала тревога за свою шкуру. Ведь как бы ни верили матросы своему пирату-капитану, но они тоже дорожат собственной жизнью. А подозрение, что кто-то рядом с тобой - отравитель (даже только подозрение!), действует на простых людей почти так же, как подозрение, что рядом - колдун. Люди начинают нервничать, сбиваются в кучу, в толпу, отрывисто переговариваются, еще больше заряжая друг друга страхом. А там, глядишь, уже недалеко до того момента, когда особенно страшное проклятие, вырвавшееся из чьего-то горла, чей-то особенно резкий выкрик доводят людей до полного исступления, до самосуда, когда озверевшая толпа набрасывается на свою жертву, рвет ее в клочья, упиваясь своей властью над беззащитным одиночкой, а потом сжигает остатки своего кровавого пиршества на костре.

- Да, вы - отравитель! - радостно подтвердила Анита, почувствовав, как напрягся Ван-Корн, который наверняка не раз был свидетелем подобных самосудов и сейчас содрогнулся при мысли, что сам может стать жертвой такого. - Отравитель и вор! Где наши платья? Вы их украли и нам теперь даже не во что переодеться!

- А! Так молодая леди просто соскучилась по своим нарядам? - ухватился Ван-Корн за это предположение, как за спасительную соломинку. - Ну так бы сразу и сказали! Я, признаться, и вправду забирал ваш багаж в свою каюту - просто, чтобы осмотреть внимательно - но теперь осмотр закончен и вы можете вернуть наряды себе. Пройдемте, графиня, ко мне, и вы, молодая леди, идемте - вы получите назад ваш гардероб.

- Ага!.. - торжествующе произнесла Анита, собираясь добавить еще одно оскорбление в адрес Ван-Корна, но под взглядом Камиллы смолкла и вслед за старшими, обиженно прикусив губку, направилась в каюту капитана.


ГЛАВА 17.


- А моя шкатулка с драгоценностями? - спросила Камилла, в упор глядя на Ван-Корна.

Платья и прочие принадлежности дамского гардероба уже были аккуратно уложены. Оставались шкатулки и дорожные несессеры, хранившие украшения, перчатки, веера, пояса, несколько сортов душистого мыла, парижские духи, пуговицы с нитками и прочие столь же необходимые в дороге предметы.

- Драгоценности? - как бы не понимая, о чем идет речь, переспросил Ван-Корн. Он уже оправился от неприятных мыслей, на которые его навели обвинения Аниты, и был готов изо всех сил защищать то, что попало ему в руки.

- Да, драгоценности, - настаивала Камилла. - Золотые и серебряные украшения с самоцветами и жемчугами, на которые можно купить всю вашу шхуну да еще кое-что и останется!

- Но графиня! - притворяясь обиженным пробубнил толстяк. - Неужели вы будете столь жестокосердны ко мне, что не оставите на память о себе несколько безделушек? Глядя на них холодными зимними вечерами в своем родном Антверпене, я буду вспоминать южное солнце, вас - как воплощение земной красоты, и все наше маленькое приключение.

- Значит, не отдадите? - задумчиво произнесла Камилла.

- Нет, графиня, никак нельзя!

Камилла смерила его взглядом. Конечно же, спорить с Ван-Корном было бесполезно. Алчность была его основным инстинктом и сейчас именно она говорила от его имени.

- Что ж, с драгоценностями понятно, - усмехнулась Камилла, - но зачем вам мое мыло, мои духи и перчатки? Не станете же вы меня уверять, будто умываетесь по утрам? А потом еще и сбрызгиваетесь духами?

По лицу Ван-Корна пробежала тень презрения.

- Я мужчина и моряк, и все эти дамские дела мне ни к чему. Умываться должен тот, кто грязен, а у меня лицо и без этого чистое. Что же касается духов, то я пахну так, как и должен пахнуть - и никакие другие запахи мне не нужны!

- Надо ли мне понимать это таким образом, что я могу забрать из дорожного несессера эти предметы туалета, а также несколько платьев? - уточнила Камилла.

- Забирайте! - разрешил Ван-Корн, равнодушно махнув своей короткой толстой рукой.

Камилла отобрала не слишком дорогие наряды - она искала вещи наиболее практичные и подходящие к той ситуации, в которой она сейчас оказалась. А потом приоткрыла несессер и принялась выкладывать оттуда предметы, столь необходимые для нее и столь же бесполезные для Ван-Корна. При этом, незаметно просунув руку во внутренний карманчик несессера, заботливо укрытый от посторонних глаз, она извлекла еще один небольшой предмет.

Это был изящный пистолет - одно из достижений ружейника Д'Абиньи, который изобрел несколько лет назад французский кремневый замок, позволяющий делать пистолеты гораздо миниатюрнее, чем раньше. Ни балтийский, ни итальянский, ни даже испанский пистолетный замок (часто называемый просто микелет), не ставились на короткоствольных пистолетах. Впервые это позволил сделать кремневый замок Д'Абиньи. Но знаменитый ружейный мастер, являлся не только изобретателем-механиком. Кроме того Д'Абиньи был еще и широко образованным человеком - ученым и поэтом. Жильбер де Вильруа, сам отличавшийся энциклопедической образованностью не мог не познакомиться с ним. Граф посетил мастера в его скромном доме, примыкающем к мастерским, они долго беседовали, о чем Жильбер потом красочно, как это мог он один, рассказал Камилле. С тех пор Жильбера де Вильруа и Д'Абиньи связывали самые дружеские отношения, не прерывавшиеся даже после отъезда графа в Новый Свет.

Маленький пистолет, извлеченный Камиллой из потайного карманчика несессера, был одним из шедевров мастерских знаменитого парижского ружейника. Несмотря на то, что он имел два ствола с двумя спусковыми замками, что позволяло произвести из него два выстрела - как порознь, так и одновременно - он был настолько миниатюрен, что легко умещался в дамской ладони. В сопроводительном письме, присланном мастером Д'Абиньи, и изобиловавшем галантными фразами, говорилось, что он посвящается "госпоже графине Камилле де Вильруа, сумевшей вскружить в любовном вихре одну из самых умных голов Франции - голову своего супруга".

Камилла чуть улыбнулась, вспомнив эту надпись: это еще вопрос кто кому вскружил голову!

Накладки и замковые планки пистолетика были украшены великолепной резьбой, а так же двухсторонней гравировкой, представлявшей собой монограмму заглавных букв "К" и "В", сплетенных между собой в виде изящного вензеля.

Камилла без особого труда спрятала пистолет среди складок одного из вытащенных платьев. Зачем она это сделала? Особенного плана по использованию этого пистолета для защиты себя и дочери у нее не было. Да и что мог сделать один-единственный пистолетик против толпы здоровенных матросов, прошедших под предводительством своего капитана-пирата самые кровавые баталии? Наверно, пистолет мастера д'Абиньи просто был дорог ей - как одно из напоминаний о том, что где-то вдалеке, в прекрасной Франции, ждет ее любимый и любящий супруг. И о том, что как бы ни было тяжело, но его ожидания нельзя обмануть. Воспоминания о Жильбере были для Камиллы как электрический импульс, дававший ей сейчас волю к жизни, надежду и силы для того, чтобы изо всех сил пытаться найти выход из той затруднительной ситуации, в которой она сейчас оказалась.

- А что это вы берете, молодая леди? - хрипло проговорил Ван-Корн.

Камилла обернулась. Ван-Корн, уперев руки в бока, стоял перед Анитой, которая прижимала к груди свой ларец и исподлобья смотрела на капитана.

- Осторожнее, Ван-Корн! - сказала Камилла с насмешкой. - Вы сейчас весьма и весьма рискуете. В этом ларце хранятся ужасные сокровища: ирокезский нож для снятия скальпов с побежденных врагов и детский лук со несколькими стрелами, который смастерил для Аниты ее брат Карл. Если вы попытаетесь отобрать у нее этот ларец не исключено, что именно вы окажетесь тем врагом, с которого придется снять скальп. Не думаю, чтобы Анита до этого снимала с кого-нибудь скальп, но это только ухудшает ваше положение. Ведь известно, что у настоящих мастеров этого дела на снятие скальпа уходят буквально секунды, а под руками такой неопытной дебютантки, каковой является Анита, вам придется помучаться!

- Детские игрушки! - скривился Ван-Корн. - Я не собираюсь лишать юную леди ее игрушек, а прошу лишь о пустяке: пусть она похвастается этими игрушками передо мной. Пусть она раскроет ларец. Я хочу самолично убедиться, что там нет ничего, кроме тех вещей, о которых вы говорите.

Анита даже прикусила губку от гнева, но Камилла сказала успокаивающе:

- Мне кажется, что не произойдет ничего страшного, если ты удовлетворишь любопытство нашего гостеприимного капитана - любопытство столь же детское, как и содержимое этого ларца. Ведь его беспокоит вовсе не твой нож или лук - он заботится лишь о своем имуществе. А его имущество - это, как ты сама слышала, наши драгоценности. Это входит в его понимание гостеприимства - присваивать себе украшения дам, которым он покровительствует. Продемонстрируй же нашему - поистине дорогому! - Ван-Корну, что ты не стремишься сделать его дешевле, возвращая себе свой собственный ларец. Пусть он убедится, что вместе с ножом и луком, ты не пытаешься вынести парочку брильянтовых колье!

Анита внимательно выслушала мать и, поняв, что в этой ситуации в более глупом виде предстал Ван-Корн, а не она, распахнула ларец, выставляя напоказ его содержимое.

Ван-Корн склонил к нему голову и принялся столь старательно всматриваться в предметы, составлявшие богатство Аниты, что даже прищурился. Однако, внутри простого деревянного ящичка, который она держала в руках, действительно, ничего не было кроме того, о чем упомянула Камилла.

- Ну что, убедились, капитан? - подчеркнуто-заботливо поинтересовалась Камилла.

Ван-Корн, ни слова не говоря, отошел в сторону.

- Ну, что ж, - подвела итог Камилла, - если вы полностью удовлетворили свое любопытство, то распорядитесь, пожалуйста - пусть эти вещи вернут в нашу каюту!

- Распоряжусь, распоряжусь, - пробурчал Ван-Корн и громко позвал - Билли! - Большой Билли, ожидавший приказаний за дверью капитанской каюты, тут же вошел и вопросительно взглянул на Ван-Корна.

- Билли, - как бы нехотя проговорил капитан. - Поухаживай за дамами. Возьми вот это, - он кивком головы указал на отобранные Камиллой и Анитой вещи, - и отнеси к ним.

- Еще один вопрос, капитан, - твердо глядя в глаза Ван-Корна, произнесла Камилла. - Позаботились ли вы об узниках, томящихся в трюме вашего корабля?

- Позаботился, - коротко ответил тот.

Было видно, что он неловко себя чувствует под прямым взглядом Камиллы, и хочет как можно скорее избавиться от ее присутствия.

- В таком случае, - продолжила Камилла, - я считаю своим долгом спуститься туда и помочь раненым и больным.

- Хватит! - заорал взбешенный Ван-Корн так, как он, наверно, кричал на своих матросов в минуту крайнего раздражения. Но тут же спохватился и уже более спокойным тоном заявил. - Нечего вам ходить туда-сюда. Были сегодня в трюме один раз - и хватит. И запомните: они мои рабы, и поэтому только моя забота - болеют они или не болеют!

- Вы что, запрещаете мне проявлять свои христианские чувства? - жестко спросила Камилла. - Где же ваше хваленое милосердие?

- Не запрещаю, - бросил Ван-Корн, отводя глаза в сторону. - Но одного раза в день для ваших чувств вполне достаточно. Можете завтра посетить трюм. Если захотите. Но тоже - только один раз.

Камилла сжала в негодовании кулаки, будто собираясь наброситься на него. Ей хотелось влепить в эту багровую ряшку звонкую затрещину, но в то же время она прекрасно понимала, что это ни к чему хорошему не приведет.

- Что ж, капитан, - негромко произнесла она. - Будь по-вашему. Я стану посещать моих друзей один раз в день.

И, повернувшись спиной к Ван-Корну, направилась к двери.


ГЛАВА 18.


На следующий день Камилла с самого утра вызвала Большого Билла и сразу после завтрака, приготовленного заботливым Капо, отправилась в трюм.

День был ясный, ветреный, шхуна летела по волнам, как гончий пес за добычей, но Камилла не была расположена любоваться красотами океана. Ее ждали внизу - в низких галереях межпалубного пространства, предназначенного для перевозки рабов. Там, где было темно и душно, а в некоторых местах можно было передвигаться только низко пригнувшись. В спертом воздухе этих галерей властвовало отчаяние. Оно, казалось, пропитало весь трюм и на влажном железе цепей, сковывавших несчастных узников, выступало каплями, похожими на слезы.

С собой Камилла захватила большой пучок корпию, который они нащипали с Анитой за вчерашний вечер, связку лоскутов для перевязки ран и бутылку вина, оставшуюся после щедрого обеда, что накануне преподнес им Капо вместе с супом из кальмаров. Кроме того, Анита, идушая позади матери, несла большую миску с квашеной капустой, тоже позаимствованную у Капо.

Все это были лечебные принадлежности. Пучок корпию и связка лоскутов предназначалась для раненых, оставшихся в последние дни без ухода. В той беспросветной - и в прямом, и в переносном смыслах - обстановке, что царила в трюме, их раны и язвы начинали уже подгнивать, и это могло закончиться для раненых самым печальным образом.

При свете факела, который держал Большой Билли, Камилла меняла повязки и промывала раны, от которых уже шел неприятный запах. Превозмогая собственную дурноту, находя силы для успокаивающих слов, она промокала гной, накладывала чистые повязки и давала раненым отхлебнуть из бутылки.

Для остальных узников у нее было угощение из квашеной капусты. Она слышала, что этот продукт часто помогает людям, которым угрожает цинга. Поэтому потчевала из миски всех желающих.

Но все-таки самым верным средством от цинги была твердость духа. И тут уж слово, сказанное вовремя и нужным тоном, могло сыграть решающую роль. Поэтому Камилла обошла каждого и поговорила с каждым. Даже Эдди Брикелу, который отказался от ее перевязки, она постаралась помочь. Дала ему все, что нужно для обработки раны, и пока он, гремя цепями и поскрипывая от боли зубами, сам совершал все необходимые манипуляции, отошла в другой конец трюма, чтобы он не чувствовал еще большего унижения из-за своей неумелости и неуклюжести.

Но самым печальным для Камиллы было то, как пал духом молодой матрос Морис Вернье. Единственный его глаз, глядящий из-под черной повязки, перечеркивающей лицо, был полон слез. И, хотя он и пытался мужественно сдерживаться, время от времени эти слезы переполняли отведенное им пространство и быстрым ручейком сбегали по щеке Мориса, увлажняя его юношеский пушок на подбородке. При этом он шмыгал носом и осторожно, стараясь не звенеть железным браслетом кандалов, вытирал лицо тыльной стороной грязной ладони.

- Что такое случилось с нашим бывалым моряком, не боящимся никаких испытаний? - заботливо спросила Камилла, подсаживаясь к Морису и протягивая ему миску с квашеной капустой.

- Я уже не моряк... - горестно ответил тот, с благодарностью беря щепоть капусты. - Я - раб. Мне уже всё рассказали тут. Не штурмовать мне больше океанские валы, моя участь - умереть вскоре на плантации сахарного тростника, содрогаясь от приступов желтой лихорадки... И никогда мне уже не побывать в родном Туаре, не увидеть матушку... А как она убивалась, когда я сказал ей, что хочу уйти в матросы и отправиться в океан к берегам далекого Нового Света... Может быть она и была права, лучше бы мне было сидеть на берегу нашей речки Туэ, слушая сонный плеск речных волн и оглушительное хоровое пение лягушек перед дождем? Разве эта скука была бы не лучше, чем скорая бесславная смерть на тропических плантациях?

- А откуда ты знаешь, что тебе предстоит скорая смерть? - насмешливо улыбаясь, спросила Камилла. - Разве тебе явилась пресвятая дева Мария, чтобы всё рассказать о твоем будущем? Или твой святой покровитель Морис Туарский нашептал тебе во сне о предстоящей печальной участи? Откуда ты можешь знать - что всех нас ждет впереди?

- Нет, мне никто не являлся... - с удивлением и надеждой в голосе признал Морис. - Я и не знал, что святые покровители обязательно должны предупреждать о будущем...

- Не обязательно, - согласилась Камилла. - Но если они не сказали точно, что это будет именно так, то и вовсе не обязательно, что оно так будет! Поэтому нечего себя готовить к смерти, а надо готовиться к борьбе. Я бывала много раз в очень трудных ситуациях и всегда думала только о том, как их преодолеть. Поэтому и жива до сих пор!

- Нет, госпожа графиня, ваши трудные ситуации, наверно, никогда не были так тяжелы, как у нас, простых людей! Вам улыбаются принцы и короли - но вас никогда не брала в свои костлявые голодные клещи нищета и вас никогда не продавали в рабство. Даже сейчас, когда все мы здесь, в трюмном застенке, в цепях - вы остались там, наверху, в своей удобной каюте. Вам продолжают подавать изысканные завтраки и воздавать почести в то время, как мы тут... - голос бедного мальчика прервался от нахлынувших слез и он не договорил. А когда справился со своими чувствами, то голос его зазвучал глухо и отчужденно. - Я вас вовсе не обвиняю, графиня, и не укоряю тем, что вам сейчас легче, чем нам. Я только говорю, что вам никогда не понять страданий тех людей, которые находятся в самом низу жизни, на самом дне!

- О, мальчик мой, как же ты не прав! Причем, настолько неправ, что это даже видится забавным! - с улыбкой ответила Анжелика. - Да, я графиня, да, мне улыбались принцы и короли, но, несмотря на это, я знала и самую дикую нищету и даже рабство.

Морис Вернье поднял голову и посмотрел теперь на нее своим единственным, уцелевшим после катастрофы "Ла Валетты", глазом в полном изумлении.

- Да, да! - уже почти смеясь, продолжила Камилла. - Ты не ослышался. Даже я - урожденная баронесса д`Эсте, прямой потомок короля Филиппа-Августа - я была рабыней. И меня, как и остальных рабов, продавали на невольничьем рынке. Но я никогда - даже в самый безнадежный момент - не чувствовала себя рабыней. Вот в чем разница между тобой и мной. Ты уже сейчас смирился с ролью раба. Тебя еще не продали, не увезли на плантацию - а ты уже оплакиваешь собственную смерть! Запомни, мальчик: ты становишься рабом только в тот миг, когда начинаешь чувствовать себя рабом. И тогда уж не имеет значения то, кем ты был до своего рабства - нищим или герцогом. В рабстве все одинаково ничтожны. Но пока ты в душе, в собственном своём понимании остаешься свободным человеком - тогда еще ничего не потеряно. Цепи - это всего лишь железки. А свобода - это состояние твоей души. Не отдавай свою душу рабской покорности - и ты обязательно станешь свободным!

С этими гордыми словами Камилла поднялась на ноги, собираясь уйти к другим узникам, но почувствовала, что Морис удерживает ее за краешек платья. Он смотрел на нее снизу вверх, и его глаз опять был влажен от слез. Но на этот раз это были светлые слезы, слезы радости.

- Госпожа графиня, прошу вас простить мою слабость! Вы правы, конечно же вы правы - я повел себя недостойно. Недостойно свободного француза, недостойно моряка - недостойно мужчины, в конце концов! Благодарю вас за урок, преподанный мне, и еще раз прошу простить и забыть ту слабость перед ударами судьбы, которую я проявил. Только один вопрос, госпожа, еще только один!

- Да? - улыбаясь, спросила Камилла. Она была рада, что еще в одно сердце смогла вселить уверенность в будущем.

- Графиня, - чуть слышно, отворачивая лицо и смущаясь, проговорил Морис. - Но можно ли считать себя свободным человеком если ты все-таки остаешься рабом - рабом любви?

- О, молодой человек, вам уже знакомо счастливое рабство любви? - лукаво удивилась Камилла. - Успокойтесь и утешьтесь - это рабство, хоть и обозначается тем же словом, что и прозябание на плантациях, на самом деле противоположно ему. Полное подчинение своего сердца возлюбленному - или возлюбленной - это как раз и есть самая большая свобода из тех, что дарована нам небесами. Любовь - даже если она безответная - освобождает все родники вашей души, любовь - это высшее состояние свободного человека. Раб не может полюбить. А если он полюбит, то он - уже не раб. Ничтожество раба как раз и состоит в том, что он не способен отдать любви свою бессмертную душу, все те богатства, которые на самом таятся в нем и ждут только мгновения, чтобы проявиться. В этом его трагедия и в этом его мука. Ведь тот, кто не любит - он лишь понапрасну тратит свою жизнь, принесенную в мир именно для того, чтобы любить. А ведь то, что не используется по назначению - оно как бы и перестает существовать. Даже груда золота, зарытая на скотном дворе, ничем не отличается от навоза с которым соседствует. Она не имеет цены до тех пор, пока ее не найдут и не пустят в оборот. Так и богатство нашей бессмертной души - оно как бы не существует пока мы не подарим его другому человеку. А нищим в самом деле является не тот, кто не имеет денег, а тот, кто их имеет, но живет в нищете, их не используя. Так и самый, вроде бы свободный, аристократ, барон, герцог - чье сердце очерствело без любви к другому человеку, на самом деле, при ближайшем рассмотрении оказывается самым жалким из рабов. Он - раб своего честолюбия, или раб своей алчности. Или раб своего азарта. Он - раб. Обязательно. Опустошенная собственная душа и убитая любовь - они мстят за себя, и мстят самым жестоким образом, передавая власть на человеческой душой низменным страстям и безнадежным потугам. Безнадежность всех этих страстей в том, что как бы человек не старался, он не достигнет своей цели. Сколько бы луидоров не скопил за свою жизнь скряга - его богатство все равно ничтожно по сравнению с тем, чем он не владеет. В то же время любящий - даже без гроша в кармане - уже владеет всеми богатствами мира. Мир просто уже не в состоянии дать ему больше, чем у него есть... - тут Камилла прервалась, чтобы произнести с удивлением. - Морис - да ты плачешь?

Из темно-карего глаза мальчика одна за другой катились слезинки, и он забыл их вытирать.

- Не обращайте внимания, госпожа! - торопливо пробормотал Морис. - Это... это просто так.

- Да что случилось? Я тебя чем-то расстроила?

- Нет-нет! То есть - да, конечно, но не в этом дело...

- Ты говоришь что-то слишком путано. Я не могу тебя понять. Объясни как следует - чем я тебя так расстроила.

- Я... Я не смогу, госпожа. Вы были так восхитительны, говоря о любви... И сейчас вы так прекрасны... Может быть когда-нибудь я смогу вам объяснить... В другой раз... Не обращайте внимания. Я и так отнял у вас слишком много времени по сравнению с другими.

- Ничуть! Ты умный молодой человек, мне приятно с тобой поговорить.

- Правда? - загораясь надеждой, воскликнул Морис Вернье. И тут же смутился, потупился. - Потом, когда я буду свободным и богатым, я обязательно попрошу вас продолжить этот разговор.

- Только тогда? - улыбнулась Камилла.

- Да, - решительно и даже несколько торжественно сказал молодой человек. - А до тех пор я обязуюсь ни за что не проявлять своей слабости перед вами!

- Ну что ж, - качнула головой Камилла, - тогда - до завтра! И я рада буду, если твоя решительность не ослабнет до того времени.

- Не ослабнет! - пообещал Морис Вернье, гордо распрямляясь. - В этом вы можете быть уверены!


ГЛАВА 19.


Когда Камилла в сопровождении Аниты и Большого Билли поднялась на палубу, там ее уже поджидал Ван-Корн. Злобно поджав губы, он процедил:

- Солнце клонится к закату, а вы отправились в трюм еще утром. Что вы там делали столько времени?

- Завтра вы сможете отправиться туда вместе со мною и проследить за всеми моими действиями. Сегодня это сделать уже невозможно, поскольку вы сами запретили мне больше одного раза в день проявлять свои христианские чувства к людям, вдруг оказавшимся в положении рабов, но завтра вы вполне сможете составить мне компанию, - беспечно ответила Камилла, отворачиваясь и устремляя взгляд к горизонту, затуманенному жаркой тропической дымкой.

Так приятно было после тяжелой трюмной духоты оказаться опять посреди океана, под синим куполом неба, усеянным небольшими облачками, быстро летящими над кораблем. Пятна их теней, легко скользя по поверхности волн, обгоняли шхуну, которая, чуть кренясь на левый борт, быстро шла на юг, подгоняемая пятибалльным горячим ветром. За бортом судна с шипением проносилась пенная вода, время от времени выплескиваясь на палубу с подветренного борта. Серебристые стайки летучих рыб беспрестанно взлетали впереди из-под бушприта и, промелькнув мимо планшира фальшборта, вновь ныряли в волны.

Спиной Камилла чувствовала тяжелый взгляд Ван-Корна. Судя по всему, он пребывал в раздумье: что лучше сейчас сделать - дать волю своей злобе, заорать на Камиллу и отправить ее куда-нибудь под арест - в каюту, в трюм, к ее разлюбезным дружкам - куда угодно, лишь бы с глаз долой! Или же, наоборот, сделать вид, что ее поведение совершенно не трогает его, демонстративно повернуться и уйти. Камилла не стала облегчать его раздумья. Она просто стояла спиной к Ван-Корну и ждала, какое он примет решение.

Наконец удаляющийся стук деревянных каблуков капитана по палубным доскам показал, что он принял решение не устраивать на сей раз никаких сцен, которые могли бы повредить его репутации в дальнейшем.

Камилла обернулась и окликнула его:

- Одну минутку, капитан!

- Что еще? - неприязненным тоном пробурчал Ван-Корн.

- Не могли бы вы просветить нас, ваших пассажиров, куда теперь, собственно, направляется ведомое вами судно? К какому берегу и в какой порт?

- Конечно, могу! - ответил тот, и в его тоне слышалось незамаскированное злорадство. - "Святая Елизавета", да будет вам известно, графиня, направляется к берегам острова Гаити. Как вы и хотели, мадам.

- Гаити? - с искренним удивлением воскликнула Камилла. - Вы говорите - Гаити? Я не верю своим ушам! Вы решили отказаться от своего коварного плана и не продавать в рабство экипаж "Ла Валетты"?

- Вот тут я должен разочаровать вас, графиня! - с издевкой рассмеялся Ван-Корн. - Никаких изменений в моих планах не предвидится. Потому что мы идем не во французскую часть Гаити, а в испанскую. Именно там я передам вас, графиня, и вашу несравненную дочь своим торговым компаньонам. За солидную плату, разумеется. А они уже позаботятся о том, чтобы выкуп за вашу свободу соответствовал значительности ваших персон! Ну, а я, скромный купец, с грузом белых рабов в трюме, отправлюсь тем временем к берегам испанского Мэйна. Выбор порта назначения там, на южном материке у меня большой - вся береговая полоса от устья реки Ориноко до дремучих джунглей полуострова Юкатан. Но, скорее всего, это будет один из двух самых крупных испанских торговых городов - или Картахена, или Маракайбо. Мои компаньоны на Гаити посоветуют, в каком из них цены на рабов сейчас выше, и это определит мой маршрут. Ну как? Вы довольны моими объяснениями, сударыня?

Камилла молчала. И вовсе не от внезапного приступа гнева или горя, как на то рассчитывал Ван-Корн. Нет, слова капитана-работорговца не поразили ее. Чего-то в этом роде она и ожидала. А сейчас обдумывала услышанное.

Гаити? Да, Ван-Корн придумал неплохо. Почти половина этого острова принадлежала французской короне, а вторая половина - испанской. Держа ее и Аниту взаперти на испанской части, компаньонам Ван-Корна - наверняка, таким же низким вымогателям, как и он сам - будет легко вызвать на французский берег Жильбера и вести с ним переговоры о цене выкупа, не подвергая себя никакой опасности. Впрочем, удобства вымогателей мало волновали Камиллу. Гораздо больше ее обеспокоило скорое расставание с верным ей экипажем "Ла Валетты", оказавшемся в положении рабов. Ван-Корн увезет их куда-то к берегам Южной Америки, называемой также испанский Мэйн, распродаст разным плантаторам - и после этого вызволить их будет не просто. Поэтому следует что-то придумать и предпринять еще до того, как "Святая Елизавета" отойдет от испанских берегов Гаити.

Занятая своими размышлениями, Камилла не обратила внимания на Ван-Корна. И тот, потоптавшись-потоптавшись, но так и не дождавшись от нее ответа, ушел. Из глубокой задумчивости Камиллу вывело громкое восклицание Аниты:

- Смотрите, что это?

Она указывала на воду под бортом шхуны.

Камилла взглянула туда, куда указывала дочь, и залюбовалась экзотическим зрелищем. Розовые, светло-фиолетовые и голубые пузыри, как бутоны прекрасных цветов, усеяли поверхность воды. Они то поднимались на гребни волн, то пропадали между ними. Казалось, корабль внезапно заплыл на садовую клумбу.

- Что это? - требовательно повторила свой вопрос Анита.

- Это "аргонавты", молодая леди, - пояснил Большой Билли. - Хотите, я поймаю для вас несколько штук?

Анита кивнула, и Большой Билли тотчас же удалился за ведром.

Вернувшись, он закинул ведро на веревке вниз и вытянул его уже с уловом. Анита и Камилла склонились, рассматривая "аргонавтов". Под качающейся поверхностью прозрачной морской воды были отчетливо видно коричневые тела моллюсков величиной с ладонь. Над поверхностью воды возвышались такой же величины цветные пузыри. Именно эти яркие образования и привлекали внимание к "аргонавтам" в первую очередь.

- Давайте оставим их у себя! - предложила Анита, в восхищении разглядывая добычу Большого Билли. - Отнесем в каюту и будем любоваться.

- Можно, конечно, - пробасил Билли. - Только уж долго любоваться не придется. Они не выживут без океанских просторов. Эти моллюски - великие путешественники. Вот этот пузырь - видите? - служит им парусом. Они, так же, как и мы, пересекают целые океаны с попутными ветрами.

- Откуда ты все это знаешь, Билли? - удивилась Анита.

- О, графиня, это вам, сухопутным крысам, "аргонавты" в диковинку, а мы, моряки, проводящие большую часть жизни в океане, привыкли к ним. Они частенько встречаются нам среди волн. Вот они, - он указал на яркие, колеблющиеся на поверхности воды шары, - и есть самые первые в мире мореплаватели. И любой моряк чувствует уважение к флотилиям этих маленьких путешественников, проводящих всю свою жизнь, как и мы, в бесконечном плавании.

- Ну тогда их надо отпустить на волю, к своим! - сказала Камилла. - Пусть продолжают свое отважное путешествие! - и добавила с улыбкой. - Как ты считаешь, Анита?

Анита надула губки, недовольная тем, что никто не поддержал ее предложение, но под влиянием улыбки Камиллы, ее лицо постепенно разгладилось и она, наконец, махнула рукой:

- А, ладно, отпускаем! Пусть плывут!

Большой Билли послушно выплеснул ведро за борт и приставил ладонь козырьком к лицу, наблюдая, как вынырнувшие "аргонавты" расправили свои паруса и направились вслед за остальной флотилией.


ГЛАВА 20.


- Ваше путешествие подходит к концу, графиня, скоро нам придется расстаться... - грустно сказал Большой Билли, приветствуя как-то утром Камиллу на палубе.

- Мы уже достигли Гаити? - спросила Камилла и сердце у нее сжалось.

- Еще пока нет, но близость земли уже видна во всем, - ответил Билли.

Камилла огляделась. За кормой, распластав белоснежные крылья, парили чайки, вестники берега. В пенной воде одна за другой, а иногда и целыми группами, неторопливо проплывали огромные медузы. Плавучие водоросли колыхались на волнах красными, коричневыми и бурыми пятнами.

- К вечеру, верно, будем на месте, - невесело дополнил ее наблюдения Большой Билли.

- К вечеру... - эхом повторила Камилла.

Приближался момент, когда нужно что-то решать, а у нее по-прежнему не было никакого плана вызволения из трюмной неволи своей команды.

Впрочем, сама судьба дала ей еще немного времени на раздумья. Пока они с Большим Билли стояли, положив локти на поручни и глядели на океанские волны, на полубаке, где сидело около форштевня несколько матросов, раздался громкий испуганный крик:

- Грунт! Виден грунт! Отмель!

На надстройку тут же, как чертик из табакерки, выскочил Ван-Корн и, размахивая своими короткими толстыми руками, заорал рулевому:

- Право руля, болван! Поворот овершаг!

Все матросы вскочили с мест, бросились выполнять команды своего капитана, который продолжал выкрикивать:

- К повороту овершаг, бездельники! Кливер и стаксель шкоты раздернуть! Брифок на правую! Пошел брасы!

Заполоскали на ветру кливера и брифок, на полуюте полуголые матросы, тяжело дыша, стягивали шкоты бизани. Шхуна, разворачиваясь, уже подходила носом к линии ветра и заметно теряла ход.

Камилла, обернувшись к левому борту, всматривалась в то место, куда только что был направлен нос корабля. На первый взгляд там не было ничего необычного. Так же, как и везде вокруг, катились ровные волны, не было никаких признаков отмели - ни бурунов, ни водоворотов. Лишь цвет волн едва заметно отличался от остальных - он имел слегка белесый оттенок.

Перегнувшись через борт, Камилла взглянула вниз. Солнце поднялось уже высоко и его почти прямые лучи пронизывали прозрачную воду на большую глубину. И в этом ярком свете прямо внизу, под днищем корабля, было видно дно. Оно мерцало мертвенной белизной и было неровным, будто сплошь состоящим из причудливых нагромождений каменных глыб.

Большой Билли, который вместе с Камиллой внимательно вглядывался в воду, уверенно произнес:

- Колония белых кораллов. Хорошенькая банка здесь поджидает моряков! Еще немного - и мы как раз засели бы на нее. Теперь наш капитан будет идти предельно осторожно. Эти-то рифы нам удалось обойти, но впереди могут быть такие же, а то и еще более опасные!

И, действительно, как бы в ответ на слова Большого Билли, раздался зычный приказ Ван-Корна:

- Убрать паруса! Оставить только фор-стаксель, фок и бизань!

Когда эта команда была выполнена, капитан приказал рулевому:

- Все, болван, можно ложиться на прежний курс.

Шхуна накренилась, поворачивая, а воздух уже огласили новые выкрики Ван-Корна:

- Эй, вы, бездельники! Убирайте теперь и бизань! Да на полубак - впередсмотрящего!

"Святая Елизавета" пошла вперед медленно и осторожно, под значительно уменьшенной парусностью. Результатом этой осторожности было то, что шхуна прибыла на Гаити в порт Пуэрто-Плата только под утро.


## Глава 21.


Камиллу разбудил говор толпы, гнусавые крики мулов и ржание лошадей. Все это было так непривычно после многих дней пребывания в открытом океане, когда только свист ветра в снастях да шум волн, расплескивающихся о киль корабля, нарушали покой, что Камилла будто девочка, которой приготовили сюрприз, вскочила с постели, не успев обуться, и босиком пробежала к окну.

Порт, да и сам городок Пуэрто-Плата едва ли можно было назвать большими. Они располагались в бухточке, изящным полукругом очерчивающей береговую линию. На зеркальной глади бухточки и около пристани чуть покачивали высокими мачтами десятка полтора разнокалиберных судов. Шхуна "Святая Елизавета" ничем не выделялась из их числа и, казалось, не привлекала особенного внимания.

Городок жил своей жизнью. Его небольшие, большей частью известково-белые, домики располагались вокруг порта и амфитеатром уходили вверх по склонам двух небольших холмов. Позади этих холмов гряда за грядой поднимались более высокие цепочки гор, сиреневые в утренней дымке. А здесь, внизу все было покрыто зеленью. Разнообразные пальмы, обвитые лианами, бананы, бамбуковые рощи, заросли кустарника, покрытые громадными причудливыми цветами - все это смешалось в один буйно-зеленый напиток, который сейчас с наслаждением пили изумрудные глаза Камиллы. "Берег, берег!" - хотелось ей кричать, как путнику, истосковавшемуся за время долгого морского перехода. И хотя она знала, что никто из друзей не ждет ее в этом порту, и прибытие шхуны сюда означало для нее и ее друзей только новые беды, сейчас Камиллу охватила бурная радость.

Ветер почти не прикасался к теплому зеркалу бухточки, воздух был насыщен густым ароматом тропического леса - сложной смесью запахов экзотических цветов, старых гниющих деревьев и нагретой солнцем земли. Сюда же примешивались запахи порта - смолы и снастей, пригорелого кокосового масла и дыма.

Деликатный стук в дверь заставил Камиллу обернуться.

- Войдите! - разрешила она, накидывая на плечи халат.

Это был Большой Билли. При виде его громадной понурой фигуры Камилле тоже стало грустно.

- Неужели сегодня мы и впрямь расстанемся, мой верный рыцарь? - порывисто воскликнула она, подбегая и беря его огромные ручищи своими тонкими пальчиками.

Даже на таком полупиратском судне встретился человек чистой души - и вот тебе! - приходится с ним расставаться...

- Наверно - да... - уныло ответил ей Большой Билли. - Капитан уже вернулся с берега и требует вас к себе. Он в хорошем расположении духа - наверно, сговорился о цене за вас и вашу дочь. Стоянка в этом порту не обещает быть долгой, но я специально не отправился вместе со всеми на берег - хотел до последней минуты быть с вами на этом корабле.

- А что - остальные матросы - в порту? - уточнила Камилла.

- Ну, не все, конечно. Осталось несколько вахтенных. А остальные уже с рассвета пробуют ром в портовых тавернах.

Какая-то смутная мысль забрезжила в сознании Камиллы. Всего несколько вахтенных на корабле... Может ли это дать шанс на спасение? Сердце Камиллы гулко забилось в груди в предвкушении опасности.

- Милый мой Билли, - сказала она, стараясь сохранять спокойные интонации голоса, - я не знаю - расстанемся ли мы сегодня или нет, но я хочу, чтобы ты знал - мне дорого твое уважение и твое желание помочь мне даже в самую трудную минуту. Ты - настоящий рыцарь.

- Да? Вы правда так думаете, моя госпожа? - взволнованно выдохнул рыжебородый гигант.

- Я думаю именно так. Ступай, скажи Ван-Корну, что я сейчас приду к нему в каюту. И... и всегда поступай так, как подскажет сердце. Только тогда я не разочаруюсь в тебе!


ГЛАВА 22.


- Ага, вот и графиня наша пожаловала! - развязно приветствовал ее появление Ван-Корн.

Судя по налитым кровью глазам и нетвердой речи он уже был порядочно пьян. И, видимо, останавливаться не собирался - на столе перед ним стояла початая бутылка рома.

- Сегодня счастливый день в твоей жизни, графиня! Сегодня ты и твоя бешеная дочка уйдете с этого корабля. Живыми и здоровыми уйдете. И даже нетронутыми! - он шаловливо погрозил Камилле своим коротким и толстым, как сарделька, пальцем. - Не всем, ох не всем, побывавшим здесь дамам, удавалось такое! Ну да ладно. Мне тоже грех жаловаться. Уж я на тебе заработал!.. Во-первых - считай - драгоценности. Финтифлюшки твои всякие. Золотишко, камешки... Уже неплохо. Мне столько не заработать и за два обычных рейса! Теперь дальше - платья твои и прочие вещички. Я их, конечно, тоже с этого корабля не выпущу. Ты уж не обижайся, знатная госпожа, прибыль - она и есть прибыль. Тебе, при твоем богатстве о выгоде можно не думать, а я - человек маленький, мне больше и думать не о чем!

- Потому и маленький, что не думаешь больше ни о чем, - брезгливо вынесла Камилла свой приговор.

- Что? - увлеченный своими подсчетами, Ван-Корн не услышал ее слов. - А как ты думала - если я тут, на корабле дал тебе поиграться, забрать из моей каюты твои наряды - так теперь я разрешу и уйти с ними? Нет уж! Сама подумай - да одни только они стоят никак не меньше шестисот гиней. А то и все семьсот! Каким бы я дураком был, если б отказался от такого богатства! Это - второй мой заработок. Ну. а третий - выкуп. Я тут поговорил кое с кем... И раньше я предполагал, что ты - птица высокого полета, а теперь-то уж знаю точно. Мне про тебя и твоего муженька такого порассказали, про ваши несметные богатства, что уж меньше, чем я заломил с Себастьяна за тебя - меньше и брать было бы стыдно! Впрочем, Себастьян с твоего графа получит еще больше - уж я-то эту проныру знаю! Да ты тоже вскоре с ним познакомишься... И, главное - никакого риска для него, для Себастьян! Он - что? Он, получается, благородный человек. Спас такую красивую даму из лап работорговца! Из моих, то есть - соображаешь? Ну, он спас, потратился, разумеется - и что ж, твоему благородному графу, который любит тебя без памяти, как мне сообщили - что ж ему не отблагодарить твоего благодетеля Себастьяна соответствующим случаю сундучком с пиастрами? Он и отблагодарит. А ты, когда со своим графом свидишься - ты же не сможешь сказать, что бедный купец Ван-Корн плохо с тобой обращался? Не сможешь: каюту вам с дочкой отдельную предоставил, кормил со своего стола и даже лучше, в трюм позволял бегать, христианские чувства проявлять. Во всем у тебя на поводу шел! Ну, ты же благородная, ты же не сможешь наврать своему графу! Вот и получается, что ему меня тоже, вроде, преследовать-то и не за что! А? Правильно я говорю? Да ты чего стоишь в дверях? Иди сюда, подсаживайся к старому доброму дядюшке Ван-Корну. Давай, хоть напоследок побеседуем по-хорошему, за бутылочкой рома. А не хочешь рома - так у меня и винцо осталось еще. Твоему Бартоломэо оно очень даже понравилось - помнишь, было дело? - и Ван-Корн залился счастливым смехом.

- Это хорошо, что ты вспомнил о Бартоломэо, - негромко сказала Камилла, приближаясь к Ван-Корну. - Мне хотелось бы знать: не переменилось ли твое мнение об его дальнейшей судьбе? Ведь ты и так получишь достаточное богатство, зачем тебе еще и моих людей превращать в рабов?

- Глупая ты женщина, хоть и графиня! - давясь от пьяного смеха, прохрюкал Ван-Корн. - Разве богатства может быть достаточно? Никогда! Или ты думаешь, что получив с тебя все, что мне по праву причитается, я брошу свое опасное ремесло и уйду на покой? Наоборот! Только твои деньги и позволят мне развернуться по-настоящему, как я того заслуживаю - заметь, не по происхождению заслуживаю, а по уму! Эх, графиня! Теперь-то обо мне услышат! Имя Ван-Корна прогремит! Я куплю целую эскадру. Эскадра Ван-Корна - как звучит! Лучше любой музыки! Самому мне уже не придется рисковать своей шкурой, плавая по южным морям, но за меня это сделают другие! Я буду важно сидеть в своей конторе в Антверпене и управлять собственной торговой компанией, а мои корабли начнут бороздить весь мир - от Вест-Индии до Ост-Индии. И золото само потечет в мой кошелек!

- И все-таки, - прервала его Камилла, подходя совсем близко, - что ты намерен сделать с узниками, закованными в рабские цепи в трюме этого корабля?

- Да то же самое намерен делать, что и раньше! - прокричал Ван-Корн, обдавая ее алкогольными парами. - Они тоже принесут свой золотой кирпич, столь необходимый для постройки торговой империи Ван-Корна. Ни на что другое они не годны! И не будем, красавица, больше говорить о них. Не серди меня в такой чудесный день. Их больше нет! Забудь о них! Лучше присаживайся сюда, ко мне на скамью. Хоть обниму тебя напоследок. А, может, и ты почувствуешь вдруг приятную истому и поймешь, что напрасно отказывала старому доброму Ван-Корну...

- Я присяду к тебе на скамью, - произнесла Камилла, отчетливо выговаривая слова, так, чтобы они дошли до затуманенных спиртным мозгов Ван-Корна. - Но сначала я хочу, чтобы ты внимательно посмотрел на вот эту вещь.

Она вынула из складок платья маленький пистолет, подарок мастера Д'Абиньи и направила его стволы прямо в широкий лоб Ван-Корна.

- Ты мне хочешь сделать какой-то подарок на прощанье? - пьяно ухмыльнулся Ван-Корн. - Не тревожься, детка. Я и так оставлю все твое добро себе. Может даже придется тебя обыскать перед тем, как отправлять с судна. И тебя, и твою девку. А что - хорошая мысль, ей-богу! Обязательно надо обыскать! И уж этого дела я никому не доверю! Я лично осмотрю тебя в наряде Евы и прослежу, чтоб ты не вынесла на себе какую-нибудь побрякушку!

- Подарок, который я могу сейчас сделать, боюсь, тебе не понравится, - четко произнесла Камилла. - Потому что это будут две дырочки в твоей голове.

- Дырочки? - недоуменно произнес Ван-Корн. - Какие дырочки? Мне не нужны никакие дырочки!

- Я тоже так думаю, - согласилась Камилла. - Они тебе ни к чему. Но если ты сейчас сделаешь какое-нибудь резкое неосторожное движение или позовешь на помощь, то я просто вынуждена буду тебе их обеспечить.

- Это у тебя пистолет, что ли? - наконец разобрался работорговец. - Брось, графиня! Ты же не будешь стрелять в старого добряка Ван-Корна! Ты же не так воспитана!

Он сделал попытку подняться, но Камилла резко приказала:

- Сидеть! Или тебе уже никогда не удастся порассуждать о моем воспитании!

- Графиня... - с пьяной укоризной произнес Ван-Корн, все-таки привставая и протягивая руку к пистолету.

Камилла отступила на шаг, чуть отвернула пистолет от ненавистного лица Ван-Корна и нажала на одну из двух его спусковых собачек. Раздался грохот и звон разбиваемого стекла. Каюту наполнил запах пороховой гари и Камилла отступила еще на шаг, опасаясь, что Ван-Корн бросится на нее и попытается выбить оружие из руки.

Но он этого не сделал.

Посмотрев на этого храбреца-работорговца, Камилла поняла, что полностью достигла своей цели: он сидел на лавке бледный, привалившись спиной к переборке - как бы отброшенный звуком выстрела с середины каюты. Его толстое широкое лицо мгновенно покрылось испариной и поочередно обращалось то к столу, по которому растекался ром из бутылки, разбитой пистолетной пулей, то к черным дырочкам стволов, все так же направленным ему в лоб. Он трезвел на глазах.

- Графиня... - сипло выдавил он из себя. Это был и стон и мольба.

- Ни слова больше! - жестко сказала Камилла. - А то следующая пуля отправится в твою голову.

Позади Камиллы с громким стуком распахнулась дверь и, не на шутку встревоженный, голос Большого Билли спросил:

- Кто стрелял, что случилось? Графиня, вы целы?

- Я в полном порядке, - медленно и раздельно произнесла Камилла, не оборачиваясь и не отводя пистолетных стволов от лица Ван-Корна. - Никто не стрелял. Мы с капитаном мирно беседовали и он нечаянно разбил бутылку с ромом. Вот отчего столько шума.

- Да? - удивился Большой Билли. - А запах - как после выстрела! Ого, графиня, у вас же пистолет в руке!

- Билли, ты слышишь меня? - все так же не оборачиваясь к нему, произнесла Камилла. - Внимательно послушай, что я говорю и запомни. Никто здесь не стрелял. У меня в руке нет никакого пистолета. Случайно разбилась бутылка рома, но, несмотря на это мы продолжаем с капитаном мирно беседовать. Ты понял, Билли? Что тебе говорит твое сердце, кто прав: я - или твои глаза, которые видят немного не то, что я сейчас сказала?

- Мои глаза видят... - начал, сбитый с толку Большой Билли, но Камилла его нетерпеливо прервала.

- А твои уши слышат то, что я сказала?

- Да, но...

- Капитан Ван-Корн, подтвердите вашему матросу, что здесь никто не стрелял и стрелять не собирается. Пусть он сообщит это остальным членам вашего экипажа, оставшимся на судне.

- Да! - истерично пискнул Ван-Корн. - Все так, как говорит графиня! Ступай!

- А-а, вот оно что! - обрадовано воскликнул Билли. До него наконец дошел смысл происходящего. - Значит, все в порядке? Надо только пойти и успокоить ребят?

- Именно так, - кивнула головой Камилла. - Ты понял все совершенно правильно. Успокой их. И не уходи далеко. Мы скоро выйдем с капитаном прогуляться и ты можешь нам понадобиться.

Когда дверь за Большим Билли захлопнулась, Ван-Корн спросил, немного заикаясь от страха:

- К-куда прогуляться? Что вы з-задумали, графиня?

- Прогуляемся мы туда, куда я вас давно приглашала - в трюм. Я заметила, что цепи, в которые закованы ваши невольники, снабжены специальными замками. Я бы хотела, чтобы вы на нашу прогулку захватили ключи от этих замков.

- Вот ключи, - Ван-Корн с поспешной готовностью выложил их на стол. - Но что будет потом, после того, как я выполню все ваши условия? Вы меня пристрелите?

- Нет, - усмехнулась Камилла. - Хотя вы и отвратительный человечишка, но в роли палача я выступать не намерена. Если только вы сами не вынудите меня к слишком суровым мерам. Вы хотели со мной познакомиться поближе? Ну что ж, будь по-вашему. Берите меня под руку. Вот так. А пистолет - вы чувствуете его холодное прикосновение к вашему брюху? - пистолет будет здесь, под моей накидкой. Хотя сейчас и не очень холодно, но когда мы выйдем из вашей каюты, я сделаю вид, будто кутаюсь в свою накидку. А в руке под накидкой у меня будет пистолет, готовый в любую секунду разнести ваше чрево, как это он сделал с вашей бутылкой. И можете не беспокоиться - решимости на это у меня хватит, хоть я и рискую испортить свое платье брызгами ваших вонючих внутренностей. Разумеется, я не стану, нажимать на спусковой крючок без необходимости, но если вы позовете кого-нибудь на помощь или просто захотите вырваться, то сделаю это без всякого сожаления. А теперь - идемте в трюм. И, дорогой Ван-Корн, порозовейте хоть немного, сделайте беспечный вид. Пусть создается впечатление, что мы просто гуляем рука об руку. Вдыхайте воздух хоть время от времени. А то у ваших матросов может создаться впечатление, что я подняла вас из могилы - такой у вас бледной вид!

- Я волнуюсь о вас, госпожа... - промямлил Ван-Корн. - Ведь если вы, держа меня под руку, случайно выстрелите, то можете себе представить, что с вами сделают мои матросы. Они вас просто растерзают!

- Вы-то чего об этом волнуетесь? - с легкой усмешкой поинтересовалась Камилла. - Вам тогда будет уже все равно. Так что не забивайте себе голову пустяками и приложите все старания, чтоб такого нечаянного выстрела не произошло.

Хотя слова, слетавшие с ее уст, звучали совершенно непринужденно, эта непринужденность давалась ей с большим трудом. Живое воображение мгновенно нарисовало перед ней ужасную картину: Ван-Корн, валяющийся на палубе с развороченным животом, озверелые матросы, которые рвут на части ее и Аниту... Бр-р... Нет, надо себя заставить не думать об этом! Да, все висит на волоске, в любую минуту авантюра, которую она затеяла, может окончиться самым печальным образом - но уж если решилась, то надо идти до конца, ни в коем случае, не показывая вида, что у тебя самой каждое мгновение обмирает сердце.

- Пойдемте, капитан! И постарайтесь улыбнуться. А то у ваших матросов может сложиться впечатление, что вы недовольны той легкостью, с которой одержали победу над строптивой графиней!


## Глава 23.


Когда они вышли на палубу, залитую ласковым солнечным светом, Большой Билли что-то старательно втолковывал двум вахтенным, один из которых опирался на мушкет старинного образца - видимо, его личное оружие, которое он прихватил на всякий случай, услышав хлопок выстрела из капитанской каюты.

- Билли! - хрипло позвал капитан.

Камилла внутренне сжалась, боясь, что матросы все-таки заподозрят неладное, и, на всякий случай, старательно улыбнулась им своей самой обаятельной улыбкой. Но, видимо, хриплый выкрик Ван-Корна не слишком отличался от обычной его манеры разговаривать со своим экипажем. Матросы не высказали никакой озабоченности, а Большой Билли, как и подобает, быстро направился к ним.

- Проводи нас в трюм! - громко произнес Ван-Корн слова, которые Камилла ему подсказала шепотом.

И опять никакого недоумения или недовольства это не вызвало. Большой Билли отнесся к этому приказанию как к само собой разумеющемуся. Из этого Камилла сделала вывод, что он все понял. Видимо, он все понял еще в каюте капитана, и теперь старательно играл ту роль, к которой уже был готов.

У двери, ведущей в отсек трюма, где содержались белые рабы дремал часовой. При звуках шагов по трапу, он распрямился и хотел строго окликнуть идущих. Но увидев самого капитана, только чуть кашлянул, как бы подтверждая свое присутствие на посту, да еще больше выпятил грудь.

Большой Билли толкнул дверь и прошел вперед, освещая себе и милой парочке, которую представляли собой Камилла с Ван-Корном, путь в этой цитадели мрака. Их встретило угрюмое молчание узников. Закованные в цепи люди вглядывались в Камиллу, внезапно пожаловавшую к ним чуть ли не в обнимку с капитаном-работорговцем, и гадали про себя - что это может значить.

Едва дверь за ее спиной захлопнулась, Камилла обратилась к Ван-Корну:

- Передайте, пожалуйста, ключи Билли. И укажите, каким из них можно открыть замок на цепях капитана Бартоломэо.

Ван-Корн протянул связку ключей Билли, указав:

- Вот этим.

- Билли, - обратилась Камилла к рыжему великану, - ты понял, чего хочет твой капитан? Он хочет, чтобы ты освободил от цепей мэтра Бартоломэо.

И опять Билли не выказал никакого удивления и ни о чем не спросил. Он просто подошел, повернул в висячем замке чуть скрипнувший ключ, клацнул дужкой замка и помог капитану Бартоломэо подняться на ноги.

- Что это значит, мадам? - только и спросил тот, боясь поверить в происходящее.

- Это значит, что теперь все в ваших руках, - устало произнесла Камилла. - Если вы сумеете захватить тех матросов из экипажа Ван-Корна, что остались на палубе - а их всего пять человек, включая и того, который стоит у двери в трюм... Так вот, если сделаете это бесшумно, так, чтоб они не подняли тревоги и с берега никто не заметил, что на судне происходит нечто необычное - тогда есть надежда, что мы незаметно отплывем из Пуэрто-Плата, где сейчас находимся, и вскоре достигнем французской части Гаити. Действуйте, капитан.

- Это невероятно! - возбужденно произнес Бартоломэо.

По трюму пронесся радостный вздох - прикованные люди вдруг поверили в то, что их ждет освобождение.

- Нет, вы все-таки невероятная женщина! - продолжил капитан Бартоломэо. - Как вам удалось уговорить Ван-Корна отпустить нас?

- Очень просто, - ответила Камилла. - С помощью пистолета, который я до сих пор держу приставленным к его животу. Стоит мне только снять палец со спускового крючка этого пистолета, как Ван-Корн тут же поднимет тревогу и, боюсь, надежды на освобождение уже не будет. Ни для вас, ни для меня. Поэтому поторопитесь, пожалуйста!

- А этот силач, что освободил меня?.. - с опаской поинтересовался Бартоломэо. - Он что - на нашей стороне?

Камилла хотела сначала подтвердить его предположение, но потом решила ответить по-другому:

- Он лишь выполняет приказы, которые получал от своего капитана. И благодаря его исполнительности капитан Ван-Корн до сих пор жив.

Но самого Билли не устроила такая расплывчатая формулировка. Он был слишком прямолинейным человеком, чтобы оставлять что-то неясным или недосказанным. Пожав своими могучими плечами, он негромко пояснил:

- Конечно, я выполнял приказы, но только потому, что считал их правильными.

- Предатель! Ты связался с этой шлюхой!.. - прошипел Ван-Корн.

- Осторожнее со словами, Ван-Корн, - внимательно глядя в побелевшее от гнева лицо Большого Билли, предостерегла Камилла. - Не забывайте про пистолет. А, кроме того, попытайтесь осознать, что я не зря хвалила исполнительность Билли. Именно благодаря тому, что он быстро и точно, притом не задавая лишних вопросов, выполнял ваши приказы - ваши, Ван-Корн! - ни разу не возникла необходимость пустить в ход пистолет. Вы должны быть благодарны человеку, которого с такой легкостью оскорбляете. И, обращаю ваше внимание, если он захочет рассчитаться с вами за нанесенное оскорбление, то вряд ли я смогу ему помешать. Поэтому я советовала бы вам как можно скорее извиниться перед этим достойным человеком.

Ван-Корн вжал голову в плечи, видя, как разъяренный Билли медленно засучивает рукава и делает шаг в его сторону. Он прекрасно знал силу своего матроса, и не замедлил пискнуть:

- Извини, Билли, я сказал не подумав и был, конечно, не прав. Спасибо тебе за заботу о моей жизни!

- Твои оскорбления для меня - тьфу! - сплюнул Билли. - Мало что ли я их от тебя слышал? И твои извинения мне не нужны. Но ты оскорбил графиню. Эту женщину, на которую невозможно даже посмотреть без восхищения! А ты назвал ее таким словом, что я не хочу его даже и повторять! Поэтому мне все-таки придется...

- Дорогая графиня, - быстро залопотал Ван-Корн, перебивая своего матроса. - Сто тысяч извинений! Это все моя несдержанность! Боже меня упаси думать о вас дурно! Да я и не думал о вас так на самом деле - просто с языка сорвалось... Прошу простить!

- Ладно, Ван-Корн, довольно пустых слов, - презрительно промолвила Камилла. И добавила, обращаясь к Билли. - Меня, как и тебя, совершенно не трогают оскорбления этого человека. И извинений его мне не надо - я прекрасно знаю насколько они лживы. Так что, не стоит отвлекаться на беседу с ним. Он понимает только один язык - язык силы. Пока мой пистолет говорит с ним на этом языке - других разговоров не нужно. У меня к тебе только одно - и это не приказ, а просьба. Помоги, пожалуйста, капитану Бартоломэо привести в исполнения то, о чем я говорила.

Большой Билли мрачно кивнул.

Вдвоем с капитаном Бартоломэо они быстро вызволили из цепей нескольких наиболее крепких матросов, которые по приказу Камиллы встали около двери. После этого Ван-Корн, повинуясь шепоту Камиллы, громко позвал постового, оставшегося с той стороны двери. Стоило голове постового показаться в двери, как точный удар, нанесенный одним из матросов, свалил его с ног.

Так же быстро и тихо удалось справиться еще с тремя из оставшихся на шхуне членов экипажа "Святой Елизаветы". Ван-Корн вызывал их по очереди и просил спуститься с палубы по трапу вниз. Здесь их встречал хороший удар, после которого они мешком беззвучно оседали на пол и после этого перетаскивались в трюм-каземат. Оставался только последний, дежуривший на корме. Он не столько дежурил, сколько лениво разглядывал пестро одетых креолок на берегу. И, конечно, он не избежал бы участи остальных, если бы не несчастная случайность, едва не погубившая весь план.

Камилла, вынужденная сопровождать Ван-Корна, поднималась в четвертый раз по узким ступеням трапа, плотно прижимая к его боку пистолет. Задача была проста - надо было дать возможность купцу-работорговцу высунуться на палубу и подозвать к трюмной двери ничего не подозревающего постового.

И в тот момент, когда, казалось дело было сделано и Ван-Корн высунул голову на палубу - Камилла вдруг почувствовала, что ступени уходят у нее из-под ног. Сказалось ли напряжение сегодняшнего утра или утомление, накапливавшееся в ней со дня шторма, разметавшего маленькую флотилию графини де Вильруа, наконец, достигло критической точки - но ватная тишина внезапно окутала Камиллу на последних ступенях трапа, она качнулась, выронила пистолет и без сознания упала на руки Билли, стоявшего несколькими ступенями ниже.


ГЛАВА 24.


Она медленно приходила в себя, как бы выплывая из серого вязкого тумана - прохладного и уютного.

Еле разлепила ресницы, но, увидев над собой деревянный потолок каюты, почувствовала непреодолимое желание продолжить то спокойное состояние, в котором только что пребывала. Оно показалось ей сном. Дивным, глубоким сном, смывающим все горести и заботы.

Однако стоило ей слегка повернуться, чуть изменив положение головы, и немного подвинуться к краю подушки, как воспоминания о случившемся обожгли ее изнутри.

Камилла вскочила с постели, мучительно осознавая свою слабость.

Окно было притворено и закрыто шторкой.

- Сколько же часов я пролежала без сознания? - тревожно спросила Камилла полумрак.

- Успокойся, мама, - сказала Анита, появляясь откуда-то сбоку, - не прошло еще и трех четвертей часа, как ты упала и тебя сюда принесли.

- Но что произошло за это время? - не унималась Камилла. - Нам удалось бежать из Пуэрто-Плата? Где Ван-Корн, где капитан Бартоломэо?

- Сколько вопросов, - усмехнулась Анита. - И ты так спешишь их задать, как будто от этого зависит наша судьба. Успокойся, ты сделала уже все, что могла. "Святая Елизавета" под управлением Бартоломэо вышла из Пуэрто-Плата. Ван-Корн валяется связанным в трюме вместе с пятью своими матросами. Погони за нами пока не видно. Мы идем на запад вдоль испанского побережья Гаити и, как говорит Бартоломэо, меньше чем через сто миль будет французская часть острова. Я удовлетворила твое любопытство?

- Да, почти, - сказала Камилла, с облегчением укладываясь обратно на подушки. - Так что? Мое беспамятство не имело никаких последствий для нашей судьбы?

- Не совсем так, - замялась Анита. - Когда ты упала и Ван-Корн почувствовал, что пистолет больше не направлен в его толстое сытое брюхо, которым он почему-то так дорожит, то обрадовался и заорал что есть мочи. Он орал что-то вроде того, что рабы взбунтовались и хотят бежать на французскую часть острова, что нужно предупредить береговую охрану и срочно вернуть команду на шхуну. Постовой, к которому он обращался сначала ничего уразуметь не смог, даже увидев, что его капитан, продолжая орать, быстро-быстро вылезает на палубу и мчится к борту, с явным намерением спрыгнуть в воду. Когда же этот постовой увидел еще и белых рабов, вылезающих один за другим вслед за его капитаном на палубу, то понял, что дело серьезное, и прыгнул за борт прежде капитана.

- Постой, но ты же сказала, что Ван-Корн лежит связанный в трюме?

- Да, конечно. Ведь он не смог последовать за своим верным матросом. Трудно бежать, когда у тебя в ноге засела стрела.

- Стрела? Какая еще стрела?

- Обыкновенная стрела. Индейская.

- Ничего не понимаю. Откуда здесь взялась индейская стрела?

- Очень просто - из моего лука. Я натянула тетиву, прицелилась - и попала Ван-Корну прямо в ляжку. В его жирную свиную ляжку. В окорок. Он завизжал очень похоже на недорезанного кабанчика и шлепнулся тут же на палубу. Стрелу я у него из ноги забрала себе обратно, кровь остановила - и теперь он почти спокойно лежит там, где его положили. Уже даже не ругаясь на своем грубом голландском языке.

- Но я не пойму главного - как ты оказалась со своим луком на палубе? Ты же спала в каюте, когда я уходила к Ван-Корну!

- Я спала не так уж и глубоко. Когда ты ушла, я оделась и стала ждать завтрака. Но ни завтрака, ни тебя я не дождалась и тогда выглянула на палубу. Осторожно, босиком, прячась от врагов, как учил меня мудрый могаук Манготэйзи. Его имя означает - "отважный", он снял много скальпов, но всегда говорил мне, что отвага состоит не в том, чтобы победить врага, когда ты сильнее, но в том, чтобы перехитрить его, когда ты слабее. Сегодня я перехитрила врагов. Я увидела все и поняла все, оставаясь незамеченной. Я видела, как ты вышла с Ван-Корном из его каюты. Никто из врагов не обратил внимания, но я-то заметила, что он был бледен и как подрагивали его пальцы. Да и ты была не лучше, хотя и обнимала его за руку и улыбалась изо всех сил. Вы спустились вниз и я, еще не зная, что у тебя в руке пистолет, поняла: ты задумала что-то очень рискованное и выполняешь задуманное, не считаясь ни с какой опасностью. Тогда я тоже решила приготовиться. Опасность нельзя встречать с пустыми руками. Так же бесшумно я вернулась в нашу каюту, достала свой индейский нож и лук со стрелами, а потом устроила засаду на палубе, недалеко от трапа, ведущего в трюм. Когда я увидела, как Ван-Корн зазывает вниз своих матросов одного за другим, и при этом ни один из них не возвращается обратно, то поняла, что они все попадают в какую-то твою ловушку. Я обрадовалась, было, но вовремя вспомнила еще одни слова мудрого Манготэйзи. Он говорил, что самый опасный зверь - это смертельно раненый зверь, а самый опасный враг - это почти полностью разбитый враг. И у смертельно раненого зверя, и у почти разбитого врага остаются силы для еще одного, последнего, наиболее страшного выпада. И я осталась в своей засаде, я не выпустила лук из своих рук - и он мне сослужил службу.

- Ах ты мой маленький индеец! - растроганно произнесла Камилла и притянула к себе Аниту, чтобы обнять ее.

Но та гордо отстранилась, демонстрируя равнодушие настоящего индейского воина к таким проявлениям нежности и закончила свой рассказ словами:

- Помнишь, я предупреждала тебя, что мой лук и стрелы пригодятся не для пустой забавы, а для дела? Как видишь - это мое предсказание сбылось. Именно благодаря моему луку нас сейчас не преследует погоня и береговая охрана не открыла огонь вслед уходящей шхуне, как того хотел Ван-Корн.

- Да, действительно, - задумчиво проговорила Камилла. - Но то, что наши преследователи пока что не появились на горизонте, еще не означает, что они не появятся и в дальнейшем... Нет, дорогой мой индейский воин, я должна срочно переговорить с капитаном Бартоломэо!

..............

и т.д.