# Камилла и воля провидения

А Ш

Ну, вот и финал! Он приближается семимильными шагами, и счастливая развязка бурных приключений графини Камиллы де Вильруа уже предощущается. Разумеется всё окажется не так просто, как хотелось бы, но разве у Камиллы бывало по-другому?

КАМИЛЛА


книга 5


КАМИЛЛА И ВОЛЯ ПРОВИДЕНИЯ


ГЛАВА 1.


Де Лозен, как он и предупреждал Камиллу, не хотел, чтобы она показывалась на улицах Таунтона. Поэтому отбытие их экипажей из города утром следующего дня было обставлено более чем таинственно. Пегилен попросил Камиллу прикрыть лицо густой вуалью, а карета, предназначенная для ее путешествия, была поставлена почти вплотную к двери дома.

Всего карет было три. В первую, с темно-вишневыми занавесками на окнах, запряженную четверкой лошадей, вместе с Камиллой сел сам де Лозен. Он разместился на скамье напротив, и заявил, что им о многом надо переговорить дорогой. Две другие кареты, следующие позади первой также с задернутыми занавесками, были почти пусты: во вторую посадили служанку Камиллы - Джейн, а в третьей, вместе с вещами герцога находился личный секретарь де Лозена - седой остроносый господин с пронзительным тяжелым взглядом темных глаз. Кортеж замыкала фура, нагруженная сундуками и коврами. Кроме того, де Лозена сопровождало несколько лакеев и телохранителей верхом на лошадях.

- Не хочу, дорогая графиня, отправляться в путь как плебей - в одной карете, с двумя слугами, ущемляя себя во всем! - объяснил герцог эту пышность Камилле. - Путешествие ни в коем случае не должно нарушать привычного образа жизни. Как и любые другие невзгоды судьбы! Это один из моих излюбленных девизов. В своем пристрастии к девизам я не очень оригинален. У меня есть пример - наш "король-солнце". Он тоже очень любит девизы. Вы же знаете его изречение, произнесенное в начале королевской зрелости и ставшее основным законом Франции: "Вы думаете, господа министры, что государство - это вы? Ошибаетесь, государство - это я!" Именно с этих слов началось настоящее правление Людовика XIV, а мы все почувствовали, что у нас новый король. И в дальнейшем, принимая любое серьезное решение, наш монарх всегда произносил по этому поводу какое-нибудь мудрое и, одновременно, остроумное изречение. Недавно, как вы наверно слышали, он к своим известным девизам добавил новый: "Один закон при одном государе"!

- А, может быть, Пегилен, вы выдумываете себе девизы о нерушимости привычного образа жизни просто потому, что стали слишком изнеженным и ленивым? - хитро взглянув на него, предположила Камилла.

Она вдруг почувствовала себя озорной девчонкой - будто вернулась в бесшабашную юность.

Карета тронулась, плавно покачиваясь на рессорах, неприятности понемногу оставались позади, впереди был Саутгемптон, там, как ей верилось, их ждала встреча с Жильбером и Анитой - жизнь поворачивалась к семье графов де Вильруа своей доброй, солнечной стороной. И Камилле этим ранним летним утром хотелось смеяться и подшучивать. Пегилен же был таким важным со своими рассуждениями о девизах, что как раз заслуживал легкой иронии. Правда, сам он, вероятно, считал иначе.

- Вы еще скажите, что это признаки надвигающейся старости! - недовольно пробормотал он. - Уверяю вас, графиня, я своевременно забочусь о том, чтобы преждевременная дряхлость не коснулась меня. Скажу вам по секрету, - он доверительно наклонился вперед, чтобы оказаться поближе к Камилле, - для меня в древних алхимических фолиантах верные люди нашли старинный рецепт, по которому мой секретарь, готовит мне снадобье, наполняющее меня молодой силой.

- Пегилен! - воскликнула со смехом Камилла. - Вы верите в эту алхимическую ерунду? Разве хоть один алхимик добился того чего хотел - превратил в золото свинец? Даже моего мужа обвиняли в этом, но я-то точно знаю, что он в своих химических опытах использовал не волшебство и заклинания, а законы природы. Зачем же вам прибегать к сомнительным рецептам людей, которые сами всю жизнь блуждали в потемках невежества?

- Вы несправедливы, графиня, - серьезно покачал головой Пегилен. - Хотя они не были столь высокообразованными, как нынешние ученые, но многие из них обладали пытливым умом и отменной интуицией. А это - уже немало. Эти качества позволяли им достигать таких замечательных результатов, о которых мы с вами, в наш просвещенный век, можем только мечтать! Вы с недоверием говорите об их достижениях, но ведь древнее снадобье действительно меня омолаживает и весьма помогает в любви! Вот, взгляните сами на этот рецепт.

Пегилен достал из потайного кошелька туго свернутую бумажку, осторожно развернул ее и подал Камилле. Та поднесла листок к окошку, чтобы было удобнее читать в раскачивающейся карете, и принялась изучать мелкие строчки, выведенные чьей-то уверенной рукой: "Взять три корня мандрагоры и сварить их сразу же на восходе солнца. Затем завернуть их в листья вербены и оставить в таком виде до утра следующего дня. Взять также магнезитного камня и отломить от него часть, в которой нет железа. Отломленный кусок растереть на мраморной доске, после чего медленно смочить порошок соком, извлеченным из корня мандрагоры. Вслед за этим нацедить через левое крыло крови у семи воробьев-самцов и взять: серой амбры - пятьдесят крупиц; ячменя и муската - по семь крупиц; самой лучшей корицы - триста семьдесят семь крупиц; ячменя, левкоя и тонких стеблей алоэ - весом три денье. Из жабер красноперых рыбок извлечь по ушку - двадцать одну крупицу, которые настоять на меду; присовокупить душистого аира - пятьсот крупиц; корня иллирийского ириса - семьсот крупиц; хорошего критского вина - не более унции. Все это необходимо смешать, тщательно растереть в мраморной ступке с деревянным пестиком и потом сварить, помешивая серебряной ложкой. Полученную массу поместить в стеклянный сосуд, довести до кипения и выпаривать - покуда вся масса не станет похожа на сахар в виде густого сиропа. Охладив полученную смесь, ее следует выжать и поместить в неглубокий золотой сосуд на один день".

- И вас это омолаживает? - с сомнением проговорила Камилла, возвращая листок Пегилену.

- Не только омолаживает, но и придает силы в любви! - с воодушевлением воскликнул Пегилен де Лозен. - Особенный эффект производит это снадобье, если поместить небольшое количество чудодейственной смеси на язык и при поцелуе протолкнуть вместе со слюной в раскрытый рот любимой женщины - ее тогда охватывает любовный пожар такой силы, что она скорее согласится умереть, чем не изойти жаркой страстью со своим партнером!

- Звучит несколько даже страшновато! - поежилась Камилла. - Давайте перейдем в нашей беседе на какую-нибудь другую тему.

Она отодвинула занавеску с окна. Таунтон остался позади и теперь вокруг кареты мелькали солнечные утренние блики, пробивающиеся сквозь зелень листвы, окружившего их леса.

- Расскажите лучше о последних парижских новостях. По какому случаю наш великий Людовик XIV произнес этот свой новый девиз: один король - один закон. Так, кажется, звучит девиз?

- "Один закон при одном государе"! - укоризненно поправил де Лозен.

Камилла отметила про себя, что его показное восхищение "королем-солнцем" выглядит уж очень слащаво, а, значит, и несколько сомнительно. Особенно в устах желчного насмешника Пегилена, никогда раньше не боявшегося даже в глаза самому королю сказать дерзкую остроту.

- Этот афоризм, - продолжал де Лозен, - ознаменовал отмену нашим монархом Нантского эдикта, и, следовательно, установление во Франции единого религиозного порядка.

- Боже! - ахнула Камилла. - Нантский эдикт, который сохранял за гугенотами свободу вероисповедания, теперь официально отменен?

- Да, полностью. Вы же понимаете, сударыня, что к этому все и шло! Лет пять назад специальной декларацией короля было запрещено женщинам-реформаткам заниматься ремеслом повивальных бабок - дабы они не развращали детей с самого их рождения. Через год или два король повелел нотариусам, стряпчим, приставам, урядникам из кальвинистов оставить свои должности, признав их всех неспособными к работе в этих должностях. Еще через пару лет - примерно год назад - Государственный совет распространил это постановление на королевских секретарей. И, наконец, уже в этом году парижские власти категорически предписали купцам-протестантам, имеющим любые привилегии, продать их в течение месяца.

- И все это - чтобы установить религиозное единообразие во Франции? Неужели унижения и притеснения, которым подвергаются теперь протестанты на нашей с вами, Пегилен, родине, так необходимы?

Перед мысленным взором Камиллы опять проходили сцены разгрома Ла-Рошели - последнего оплота гугенотов во Франции - мародерство и насилие, чинимое королевскими войсками, бегство жителей - и страдания, страдания безвинных людей...

- Ну, разумеется, все это необходимо! - кивнул де Лозен. - Можно ли быть действительно абсолютным монархом в королевстве, где часть подданных поклоняется Богу не совсем так, как это делает сам король? Ответ очевиден. Еще Ришелье сформулировал его наиболее точным образом: "Кто не с нами - тот против нас!" А что делают с противниками? Их или превращают в таких же покорных подданных, как и остальные, или уничтожают. Первому служит эдикт, согласно которому кальвинисты, отрекшиеся от своего еретического учения, наделяются всяческими льготами - они освобождаются от податей, а их дома от военного постоя не менее чем на два года, и прочее. Второму же служит все остальное. Так что у любого протестанта есть выбор, который зависит только от него!

- Вы говорите обо всех этих варварских законодательных актах почти с восхищением! - негодующе заметила Камилла Пегилену.

- В женщинах меня восхищает красота, а в политиках -последовательность! - рассмеялся тот. - Наш король поставил задачу подавить и уничтожить инакомыслие в своей стране, он этого добивался постепенно, но упорно. Пока, наконец, не добился! Что же в этом плохого для королевства?

- Для королевства? Не знаю. Но что хорошего в политике, от которой страдают люди?

- Дорогая моя куколка, - покровительственно и вместе с тем назидательно произнес де Лозен, подняв палец, - не бывает такой политики, которая абсолютно всем выгодна. Кто-то обязательно страдает. И чем меньше страдающих - тем лучше. Гугенотов во Франции осталось не так уж и много. Пусть уж они пострадают во благо королевства!

- Вы стали еще большим циником, чем в те времена, когда я вас знала в Версале! - хмуро заметила Камилла.

- Это не цинизм, это жизненный опыт, - улыбка чуть тронула губы Пегилена. - А вот вы ничуть не изменились с того времени и по-прежнему морщите свой прелестный носик, когда сердитесь! Не сердитесь, прошу вас. Политика - жестока, что уж тут поделаешь!

- Легко рассуждать о жестокости политики которая вас не задевает! - парировала Камилла. - А что бы вы сказали, если б в число страдающих от отмены Нантского эдикта попали ваши хорошие знакомые и друзья? Или вы сами? Кстати, ведь вы тоже подвергались гонения со стороны нашего великого короля. Даже, говорят, несколько лет просидели в Бастилии? Считаете ли вы правильными королевские решения, которые вас туда привели? Или по поводу их вы тоже можете оставаться равнодушным, и спокойно рассуждать о жестокости политики?

- О, Бастилия! - рассмеялся Пегилен. - Для меня это было далеко не самое худшее место. Я трижды сидел в Бастилии, трижды! - хвастливо подчеркнул он. - Но каждый раз выходил оттуда в блеске славы и снова занимал свое почетное место рядом с королем. Первый раз - вы помните? - это было, когда его величество никак не хотел давать мне должность генерал-фельцейхмейстера. Сначала пообещал, но потом в это назначение вмешался военный министр Лувуа и своими интригами совершенно расстроил все дело. Тогда я прямо пришел к его величеству и заявил, что мне остается только одно - переломить свою шпагу, дабы не пришла охота опять служить государю, который не исполняет своего обещания. И, самое забавное, что я тут же исполнил свою угрозу на деле: переломил шпагу на колене и бросил к ногам короля!

Пегилен улыбнулся, вспоминая прошлое. Ему явно доставляло удовольствие сознание, что он когда-то мог так свободно дерзить своему государю.

- Его величество был так разгневан моим поступком, что даже замахнулся в первую секунду на меня своей тростью. Но тут же одумался и, быстро подойдя к окну, выбросил трость со словами: "О, нет! Пусть не скажут, что я ударил знатного человека!" - и быстро вышел из комнаты. Ну и, конечно, на другой же день меня посадили в Бастилию. Там было сыро и холодно, но я знал как тяжело приходится нашему королю без его Пегилена, и был уверен, что вскоре за мной приедут и призовут обратно ко двору. Так и случилось. Ко мне в Бастилию был прислан главный гардеробмейстер с самыми лестными предложениями. Так что уже менее чем через неделю я не только вышел из главной тюрьмы королевства, но и добавил к своим должностям звание начальника телохранителей короля, а потом и генерал-лейтенанта!

Де Лозен разгорячился, его светлые глаза сияли светом монарших милостей - хотя и столь давних уже, он поминутно поправлял своими изящными пальчиками пряди белокурых волос, спадавшие на лоб.

- Но в конце концов дружба короля к вам иссякла? - мягко напомнила Камилла. - Все закончилось многолетним тюремным заключением. Как такое могло произойти?

- Интриги, интриги! - отмахнулся де Лозен. - Началось с моей неудачной женитьбы на "великой мадмуазель" - принцессе де Монпансье. Вы должны хорошо помнить всю эту историю - она произошла на ваших глазах в период, когда вы блистали в Версале. Как и в случае с назначением на должность генерал-фельцейхмейстера, Луи XIV сначала дал согласие на этот брак, а потом передумал. Теперь я понимаю, что в этом была и моя вина - я слишком полагался на свое счастье. Жениться на двоюродной сестре короля, после чего самому стать двоюродным братом монарха - такое счастье может выпадать крайне редко и нужно было ловить благоприятный момент!.. Нужно было торопиться со свадьбой - а я тянул, откладывал торжественную церемонию - то до того момента как отделаю свой дом подобающим образом, то желая, чтобы бракосочетание совершилось сразу после королевской обедни... И, разумеется, моими отсрочками воспользовались враги. В тот раз это были брат короля и принц Конде. Они заставили его величество взять назад свое согласие на мой брак. Сделали они это потому, что давненько затаили на меня злобу. А также еще и потому, что не желали породниться с каким-то выскочкой-гасконцем!

- Да я помню ваш гнев на короля, ваши упреки ему за то, что он опять не держит своего слова, - подтвердила Камилла. - Вы в тот раз опять сломали шпагу на глазах его величества, чем вызвали ярость монарха. Но, насколько помню, ваши взаимные обиды с королем были недолгими - и уже вскоре вы снова исполняли поручения короля. Даже арестовали одного моего друга - принца Ракоци.

- А, это тот длинный худой венгр? Ну как же, как же! Но ведь, кажется, с ним ничего не случилось. Наоборот, король его обласкал, набил ему карманы золотом и отправил назад, в Венгрию, пообещав ту самую поддержку, которой тот и добивался от Франции! Вы не должны быть на меня в обиде - я всегда поступал с вами как самый верный и преданный друг!

- О, я помню об этом, Пегилен. Вас многие считали и, наверно, считают шалопаем, не умеющим ценить привязанности. При версальском дворе некоторые даже поговаривали, что нет человека более коварного и злобного, чем вы. Но я-то знаю, что вы благородны и великодушны по отношению к тем людям, которых считаете своими друзьями. Вы не раз доказывали это, спасая мою честь и даже жизнь. И все это - как бы между делом, не требуя награды и благодарности!

- Сударыня! - проникновенно сказал де Лозен, нежно беря ее за руку и мягко прикасаясь к запястью губами. - Никак не ожидал услышать от вас столь высокой оценки моих скромных достоинств. Я не припоминаю, чтобы делал для вас что-либо особенное, но если вы так говорите - я готов поверить в это. Как и во все, что произносят ваши прелестные уста!

Пегилен был растроган самым серьезным образом.

- Признаться, я соскучился по Франции, по моим друзьям из высшего придворного круга, - говорил он, продолжая держать запястье Камиллы у своих губ и щекоча его дыханием. - Здесь, в Англии, вокруг Сент-Джемского прихода - так иногда называют тут королевский дворец - много знати. Встречаются иногда даже весьма богатые господа - но нет ни одного настоящего аристократа. Ах, это островное королевство так подкосила междоусобная война двух кланов - Алой и Белой Розы... Во время той кровопролитной войны аристократия почти истребила себя. Истинная аристократия, которая вела свой род от рыцарей Круглого Стола. Можете себе представить, как здесь обстояли дела, если в первый парламент Генриха VII удалось призвать меньше трех десятков светских лордов - и это со всей Англии! А первые Тюдоры, как известно, довершили разгром истинной аристократии - к началу шестнадцатого века их насчитывалось уже меньше двух десятков! Разумеется, свято место пусто не бывает - новые короли резво делали дворян из простолюдинов и выскочек. Мне рассказывали, что один из английских королей просто взял и произвел в дворянство всех солдат своего победоносного войска - неважно, кем те солдаты были до этого: свинопасами, лесными бандитами или просто никем. Все они стали дворянами! Представляете? Откуда же здесь взяться традициям, истинному благородству - всему тому, чем мы так гордимся у себя, во Франции?! Это "новое дворянство" принесло с собой запах свинарников под своды захваченных древних замков и даже в сами королевские апартаменты. Жалкие остатки родовой аристократии не смогли сохранить себя и свой благородный дух - они просто растворились в этом мутном потоке. Вряд ли вы встретите сейчас английского графа, барона, виконта или даже герцога, чей род уходил бы в прошлое дальше чем на полтора столетия. А если найдете - то будьте уверены, что это как раз и есть самый бесчестный из обманщиков, приписавший себе чужих предков! Может быть через сто-двести лет, в веселой зеленой Англии и воспитается нечто, похожее на истинную аристократию - но сейчас ее просто нет! Я задыхаюсь в царящей здесь атмосфере плебейства, торгашества и скаредности! Король - подумать только, сам король! - живет в своей стране как приживалка. Он не может вводить налоги, не властен объявлять законы и начинать войны - все это можно делать только с согласия парламента! Поистине убогая страна с убогими порядками - откуда же здесь взяться благородству?

- Но Пегилен! - сочувственно воскликнула Камилла. - Почему вы просто не покинете этот остров, если он вам так надоел, и не вернетесь в Версаль?

- Если бы только это было возможно, сударыня! Я бы, конечно, в тот же миг вернулся - но, в том-то и дело, что это невозможно! Я ведь не успел рассказать вам историю своего падения...

- Ваше падение? Пегилен, вы в прекрасном здравии, богатстве, славе. Играете важную роль при дворе Иакова II, только что утвердившего за собой право на английскую корону. О каком падении вы говорите?

- Эх, сударыня! Весь тот блеск и суетная пышность - для меня ничто или почти ничто. Сент-Джемский курятник не сможет мне заменить Версаля, а Иаков II и в подметки не годится Луи XIV. Я слишком привык к благоволению величайшего монарха на свете - короля Франции. Только возле его престола я был по-настоящему счастлив, хотя во временя своего наивысшего счастья, увы, я придавал своему высокому положению слишком малое значение... К сожалению, постижение вполне простых и понятных вещей приходит к нам подчас слишком поздно... Когда мой предстоящий брак с принцессой де Монпансье был разрушен одним словом короля, я, как вы помните, пришел в великую ярость и наговорил его величеству много резких и несправедливых слов. И что же? Через не столь уж и продолжительное время король в своей милости простил меня! Я вернулся ко двору и все восстановилось, как было. Хотя гордость моя и была уязвлена, но я слишком любил и люблю Луи XIV, чтобы долго держать на него обиду в своем сердце. Он относился ко мне почти по-дружески, принцесса де Монпансье продолжала любить меня и всеми силами стремилась доказать, что запрещение нашего официального брака ничего не значит в ее глазах. Она продолжала осыпать меня своими милостями и даже подарила огромные владения из своих наследственных вотчин - в том числе такие благодатные и богатые, как графство д'Е и герцогство д'Омаль.

- Да вы стали просто царственно богаты! - не удержалась от восклицания Камилла.

- Вы правы, - грустно согласился Пегилен, поникнув головой. - Только, боюсь, что это-то меня и погубило. Вспомните судьбу своего мужа, графиня. Тот, кто пытается возвыситься до короля, рискует оказаться низвергнутым в бездну!

- Как, неужели и на этот раз наш король позавидовал своему подданному? - медленно, задумчиво спросила Камилла. - Но ведь он сам заверял меня, что жестокость, допущенная по отношению к Жильберу, была возможна лишь потому, что происходила в начале его царствования, когда он еще недостаточно укрепился... Что такое оказалось возможным только под давлением могущественных сил, которым даже он, король, тогда не мог противостоять...

- Катастрофа, постигшая меня, тоже не обошлась без вмешательства могущественных сил, графиня... Но, положа руку на сердце, я все же должен в большей степени винить за нее самого себя! Я вел себя крайне неразумно - и был за это заслуженно наказан. Меня любил сам король - я продолжал дерзить ему! Меня любила замечательнейшая женщина, принцесса де Монпансье - я отвечал на ее искреннюю любовь грубым высокомерием! Не скрывая своей связи с нею, я во всеуслышанье хвастливо заявлял: "Французские принцессы любят, чтобы их гоняли длинной палкой"! Я как бы мстил ей, слабой и не в чем ни виновной женщине за ту пощечину, которую нанес мне ее царственный брат, запретив наш брак. Бедная женщина - как она страдала! Страдала от нас обоих - и от него, и от меня! Однажды я в своей жестокости дошел до того, что протянул ей, внучке великого Генриха IV ноги и сказал: "Луиза Бурбон, сними-ка с меня сапоги!" Разумеется, эти слова вскоре стали известны при дворе!..

- Пегилен, - укоризненно произнесла Камилла. - Неужели все эти события настолько повлияли на вас, что вы даже утратили присущую вам, как гасконскому дворянину, галантность? Никогда бы не подумала, что такое может быть возможно.

- Увы, это было. Как ни стыдно мне признаваться в этом перед вами, как ни тяжело терять уважение в ваших глазах... Но - было!.. Я сейчас жестоко сожалею обо всех допущенных бестактностях и именно это сожаление подталкивает меня к тому, чтобы, без всякой жалости к себе, открыть перед вами всю глубину моих безумств... Но самое интересное в моем неразумном поведении - это то, что я, грубо обходясь с людьми, которые меня искренне любили, расточал в то же самое время комплименты людям, которые меня глубоко ненавидели и не уставали доказывать свою ненависть на практике. Прежде всего из числа моих ненавистников выделялся военный министр Лувуа. Ему уже однажды удалось лишить меня должности генерал-фельцейхмейстера и поссорить с его величеством - ему этого было мало. Он нежно улыбался мне, встречая при дворе, но неустанно продолжал плести свои интриги. Как раз в то время король отправился в Дюнкирхен и взял меня сопровождать свою особу. При этом даже поручил мне командовать всеми войсками, следовавшими вместе с ним. Я ревностно исполнял возложенные на меня обязанности главнокомандующего, заслужил благодарность его величества - но это только усилило тайную злобу военного министра. Он, как я узнал уже потом, всячески порочил меня в глазах его величества, поминая и переломленные шпаги, и мою гордость, обнаруживавшуюся всякий раз, как я оказывался в Бастилии, и мои непрекращающиеся дерзости. Но его происки ничего не давали и не могли дать до тех самых пор, пока к числу моих недоброжелателей не присоединилась маркиза де Монтеспан. В свое время мы с ней прекрасно ладили - в том числе и в постели, но потом, когда она уже стала фавориткой короля, я имел несчастье как-то раз жестоко подшутить над ней, спрятавшись в ее комнате... Неприятная история. В общем, маркиза де Монтеспан поставила своей целью отомстить мне во что бы то ни стало. Она тоже расточала мне свои улыбки и любезничала на аллеях Версаля, но, оставаясь наедине с королем, говорила обо мне исключительно дурно. Как вы понимаете, когда против меня объединились двое таких людей - фаворитка короля и военный министр - ждать падения оставалось недолго. Его величество, несмотря на их настойчивый нажим, все тянул с моим арестом, не показывая при этом мне своего нерасположения, но когда-то это должно было случиться - и это произошло.

Де Лозен откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза ладонью, как бы погружаясь в воспоминания.

- О, я прекрасно помню тот ветреный, холодный ноябрьский день, когда мой давний знакомый, кавалер Фурбен арестовал меня в моем поместье под Парижем. Это было вечером, я только что вернулся из Парижа, куда ездил по поручению герцогини Монпансье - отвозил к ювелирам недавно приобретенные драгоценные камни для их оправления. Присел у камина - и вдруг заходит старина Фурбен с самым решительным видом. Я сразу подумал, что он от короля, но даже не мог предположить, что по столь печальному поводу. Мы поздоровались, я спросил, не король ли прислал за мной. Он подтвердил, но только с тем уточнением, что мне необходимо сдать шпагу. Я был настолько поражен, что не поверил ему! Как! Ведь только вчера я был при дворе, его величество слушал меня и одобрительно кивал - а сегодня отдает приказ о моем аресте? Немыслимо! Я выглянул в окно и обнаружил, что вокруг дома уже расставлены часовые. Бледный и недовольный своей миссией Фурбен заметил, что это поручение он исполняет с большим сожалением, но отказаться не позволяют его обязанности. Я не раз бывал на его месте и прекрасно понимал его чувства. О моем сопротивлении приказу его величества не могло быть и речи - я лишь поинтересовался: не могу ли я лично повидаться с королем и переговорить с ним о творящейся по отношению ко мне несправедливости? Фурбен твердо ответил: "Нет!" - видимо, подобный вопрос с моей стороны предполагался моими ненавистниками и Фурбену были даны соответствующие указания. Я в ту же минуту отдал шпагу, после чего предложил удрученному Фурбену вина. Тот явно тяготился исполняемым поручением и хмурое выражение его лица даже придало мне сил в тот момент. Потом я был передан еще одному моему старому знакомому - д'Артаньяну, и тот по прямому распоряжению Лувуа отвез меня сначала в Пьер-Ансиз, а затем в Пиньероль, в крепость. Там меня заключили в настоящую камеру с железными решетками.

- Представляю, как тяжело вам пришлось, - сочувственно покивала Камилла.

- Да уж! - усмехнулся де Лозен. - В этой камере я, признаться, впал в отчаяние и даже заболел - причем так опасно, что мои тюремщики решили послать за священником, думая, что мне недолго осталось жить. И вот - сцена. Я лежу еле дыша, слышу скрип двери. Открываю глаза и вижу этакого капуцина: длинная борода, почтенный вид и важная осанка. И при этом его вкрадчивый голос мне сообщает: "Приготовьтесь к последней исповеди, сын мой, покайтесь в своих грехах, дабы предстать перед Господом с чистой душой!" Что еще, думаю, за новости? Спрашиваю: "Ты кто?" Он мне объясняет: "Я местный священник". Я уточняю: "И ты хочешь узнать все мои грехи?" Он кивает. Ага, думаю, сначала меня заключили в крепость, а теперь подослали шпиона и хотят вытянуть из меня подробности, чтобы состряпать хороший обвинительный приговор! Ну уж не выйдет у них ничего!

Только что Пегилен рассказывал о своих злоключениях с такой тоской, будто они произошли не пятнадцать лет назад, а вчера. Но Пегилен не был бы Пегиленом, если бы мог долго тосковать и жаловаться на судьбу. Сейчас, вспоминая эпизод из своей жизни в роли заключенного, он уже готов был шутить и смеяться.

- И вот, приняв столь серьезное решение, - продолжил он свой рассказ с невинным видом завзятого хитреца, - я и говорю этому попу самым слабым голосом умирающего агнца божия: "Святой отец, подойдите поближе и склонитесь ко мне - ибо грехов у меня много, а сил для рассказа обо всех о них почти не осталось!" Он подходит с самым важным видом, склоняется и тут я быстро протягиваю руку и с криком: "Попался, проклятый шпион!" - хватаю его за бороду. Я ведь думал, что борода - клееная, и она тут же оторвется. Поэтому я и дернул за нее изо всех сил! А монах-то оказался настоящий. Как он заорал! Пытается вырваться - а я тяну, не отпускаю. "Врешь, - кричу, - от меня не уйдешь!"

Камилла, не в силах больше сдерживаться, рассмеялась.

А Пегилен, улыбаясь, резюмировал:

- Так мне и не удалось исповедаться! Выскочил этот святой отец от меня как ошпаренный - вопя и ругаясь. А, я, в свою очередь, после того случая раздумал умирать. Встал с постели и принялся быстро выздоравливать. Так вот и живу до сих пор!

- Бедняжка Пегилен! - с восхищением произнесла Камилла и, протянув руку, ласково погладила его по локонам белокурого парика. - Как вы, наверно, страдали в этой ужасной тюрьме! Вы, который привык к блеску и многолюдию королевского двора!

- А вот и нет, графиня! - с комической серьезностью возразил Пегилен, - В Пиньероле общество, пожалуй, было не менее многолюдным! И уж точно не менее блестящим. Там было немало людей, которых я ранее встречал в Лувре или Версале. Знаете, например, кто в Пиньероле занимал тюремные апартаменты рядом с моими? Никогда не догадаетесь! Фуке!

- Как? Тот самый министр? - спросила, пораженная Камилла.

- Тот самый! - подтвердил Пегилен. - Он одно время был богаче самого короля, а его замок Ле-Во настолько поразил его величество, что арест и падение Фуке было предрешено! Да, кстати, я припоминаю, что этот злосчастный министр был как-то связан с тем давним арестом вашего мужа?

- Более чем связан... - заметно побледнев, едва промолвила Камилла.

Прошлое вновь встало перед ней. Она вспомнила всю неожиданность исчезновения Жильбера в Сен-Жан-де-Люзе во время свадьбы короля. Как это было странно и непонятно, в какое замешательство ее привело! И в какое одиночество потом ввергло! И за всей этой драмой стоял именно Фуке.

О, тогда он был всесилен! Тогда он сажал в тюрьмы, казнил и миловал. Он настроил молодого короля против Жильбера де Вильруа, организовал заговор молчания, окруживший судьбу ее мужа, уже увезенного в Бастилию, подготовил постыдный судебный процесс, обвинивший Жильбера в колдовстве... Он убирал неугодных свидетелей и подставлял угодных - и в конце концов предрешил приговор ее мужу, уже изломанному пытками, но не склонившему головы перед мучителями. Сожжение на Гревской площади! Камилла вздрогнула, как бы вновь почувствовав прикосновение того холодного солнечного дня, когда у самой Сены на ледяном ветру запылал костер и лица всех праздных зевак - румяные от мороза и осыпаемые снежной пылью - обернулись к столбу, к которому была привязана черная, неподвижная фигура с закрытой темным капюшоном головой, которую уже лизали языки пламени.

- Что с вами? - спросил Пегилен, заметив ее состояние. - Вы дрожите! Я вас чем-то расстроил?

- Не обращайте внимания, - качнула головой Камилла. - Это меня на мгновение коснулось дыхание прошлого. Мертвое дыхание того дня, когда Фуке попытался навсегда разрушить мою жизнь и будущее моей семьи. К счастью, ему это не удалось, но те жестокие испытания, через которые мне пришлось пройти по воле Фуке, они не забудутся... Он - страшный человек!

- Был страшным! - с иронией возразил Пегилен. - В то время, как я попал в Пиньероль, его вид и душевное состояние представляли собой жалкие руины былого величия - Фуке уже десять лет томился в заточении и был полностью сломлен теми несчастьями, которыми грозит немилость короля и которые, как вы знаете, он вполне заслужил! Я в этом лично убедился при разговоре с ним. В той комнате с железными решетками, где меня содержали в Пиньероле, был камин. Так вот, оправившись от своего недуга, я выставил несколько кирпичей из его кладки и, через проделанную таким образом дыру, смог общаться с другими господами, заключенными в этой крепости. Смею вас заверить, что общество было самое разнообразное и вполне светское!..

- А что же Фуке? - прервала его Камилла.

Ей в первую очередь была интересна злосчастная судьба ее недоброжелателя.

- Фуке? Ах, да! Фуке очень заинтересовался мною. Мы были знакомы с ним еще в те времена, когда я только впервые появился при дворе под покровительством маршала Граммона и графини де Суассон. Он же в то время был на вершине успеха и власти. Что я тогда был для него? Мелкая, незначительная фигура, не имеющая никакого влияния на его величества! И вот мы снова встретились - уже как двое заключенных. Он принялся меня расспрашивать о переменах в окружении короля, случившихся после его знаменитого ареста в Нанте. При этом он рассчитывал просто потешить свое жалкое любопытство и получить свежие сплетни. Он по-прежнему видел во мне только малозначительную фигуру, которая только сплетнями и пробавляется. Я же рассказал ему о своем возвышении, о любви монарха ко мне, о моем влиянии на его величество, о переломленной перед королем шпаге, моих многочисленных заключениях в Бастилию, торжественных выходах из нее - то в чине начальника телохранителей короля, то в новом чине шефа драгунских полков, о моем едва не совершившемся бракосочетании с принцессой де Монпансье, когда я был в одном шаге от того, чтобы породниться с королем, о патенте на командование войсками. Все это он молча выслушал - и... - Пегилен сделал эффектную паузу.

- И что? - нетерпеливо спросила Камилла.

- И он не поверил мне! - со смехом развел руками де Лозен. - Ни одному моему слову! Он решил, что мелкого придворного Пегилена за какую-то незначительную провинность заключили в крепость, и подобное несчастье так повлияло на мою бедную голову, что я совсем рехнулся. И теперь рассказываю ему не реальную историю, а ту, которая случилась только в моем воображении! Этот интриган, сам побывавший рядом с королем, не мог даже допустить мысли, что найдется кто-то - еще более дерзкий, тот, кто не побоится возражать королю и пройти весь тот путь, который прошел я! Это просто не умещалось в его голове - и поэтому он решил, что с ума сошел я, а не он. Он так уверил себя в моем сумасшествии, что на некоторое время смог убедить в этом и остальных господ, заключенных в Пиньероль!

Пегилен залился счастливым хихиканьем и тут же без передышки продолжил:

- Мне кажется, что на мнение Фуке обо мне больше всего повлиял тот прелестный анекдот о его друге, герцоге Жевре, бывшем в тот период начальником королевского конвоя. Помните, как расстроился Жевр после ареста Фуке? Он просто впал в отчаяние - но вовсе не из-за того, что арестовали его лучшего друга, а из-за того, что не ему поручили этот арест! Жевр принял это известие как признак сомнения короля в его верности. И при первой же возможности помчался к королю с заверениями: "Дайте только ваше повеление - я готов арестовать и отца родного - а уж лучшего друга тем более!" Это его действительные слова, я их в точности передал в Пиньероле бывшему всесильному министру, но Фуке никак не мог поверить в их истинность - ведь это значило признать цену друзьям, которых он имел во времена своего возвышения! Ему легче было поверить в мое сумасшествие, чем в столь быстрое и легкое предательство со стороны его наиболее близких друзей!

Камилла на мгновение отвернулась к окошку кареты, за которым то расстилались зеленые живописные пастбища южной Англии, то перелески, затеняющие дорогу, дробили солнечные лучи на тысячи озорных желтых зайчиков, мелькающих среди листвы деревьев. Камилла думала о Фуке.

Было ли ей радостно оттого, что ее злобный враг теперь повержен окончательно и, отсидев столько лет в тюрьме, уже утратил возможность здраво судить о людях и истории свой страны, некогда покорной ему и лежавшей у его ног?

Нет, пожалуй, радости особой не было. Скорее душу Камиллы охватывало чувство, которое можно назвать успокоением - ведь безжалостный и коварный Фуке больше уже никогда не сможет ей повредить. Даже если он когда-нибудь вдруг и выйдет из тюрьмы - к нему не вернется и сотая доля его былого могущества. У него не будет его шпионов, его денег, и, главное, его хитроумия - всего того, что позволяло ему творить зло. Призрак Фуке, стоявший за столькими несчастьями, свалившимися на Камиллу, стал теперь по-настоящему бесплотным и призрачным - и поэтому уже бессильным. Зло получило наказание какого заслуживало. Человеческие оболочка того всесильного министра, который когда-то воплощал для нее все зло мира, теперь была не только надежно похоронена в крепости Пиньероль, но и, как убедилась Камилла, подверглась необратимому разрушению изнутри. Старый Фуке, перебирающий в своей камере воспоминания о былом величии, не понимающий, как это какие-то другие люди могут достигнуть величия, бессильно отвергающий саму возможность чужого возвышения - этот образ не мог вызвать у нее радости. Скорее, он был жалок и, в силу своей ничтожности, вызывал, только брезгливость. Раздавленная лягушка на мостовой - вот кого напоминал Фуке теперь.

Камилла тряхнула своими золотистыми локонами, прогоняя неприятное видение. Подняла голову и обратила внимание, что Пегилен, с едва заметной улыбкой любуется ею. Встретив взгляд ее зеленых глаз, он поинтересовался:

- О чем задумалась наша прекрасная куколка?

Камилла усмехнулась и пожала плечами:

- Вы мне все рассказываете о том одиночестве, в котором оказался Фуке, когда его заживо похоронили в каземате. А разве вас самого не бросили точно так же и ваши друзья, едва вы впали в немилость у короля?

- Меня? Ну что вы, графиня! - с горделивой улыбкой приосанился де Лозен. - Меня не забыли истинные друзья, включая короля - иначе бы мне до сих пор пребывать в роли узника Пиньероля!

- Неужели король простил вас после стольких лет заточения? - удивилась Камилла. - Я могу поверить в то, что его величество вспомнит о человеке, брошенном по его приказу в Бастилию - на следующий день или через два дня, как это было с вами ранее. Но через десять лет монарх не мог не забыть вашего остроумия и обаяния!

- А он не забыл! - торжествующе провозгласил Пегилен.

Его лицо сияло, как у ребенка, получившего рождественский подарок-сюрприз.

- Вопреки ожиданиям моих врагов, его величество все время помнил обо мне!

- Но тогда почему он не освободил вас раньше? Зачем держал в камере почти целое десятилетие?

- Интриги, сударыня! Все эти проклятые интриги! Именно их паутина удерживала меня в заточении, вдали от двора и его величества. Но за время, прошедшее с моего ареста, главные интриганы значительно утратили доверие короля и вес при дворе. Моя бывшая любовница, а потом главная недоброжелательница, маркиза де Монтеспан, как вы знаете, уступила свое место возле его величества вдове Скаррона. Теперь, правда, мадам Скаррон называется по-другому. Вместе с милостью его величества к ней пришло богатство и, купив земли Ментенон, она превратилась в госпожу де Ментенон. Второй мой основной недоброжелатель - военный министр Лувуа еще, правда, занимает свой пост, но говорят, его положение сильно пошатнулось. Самое забавное, что это замечают все, но только не он! Лувуа продолжает себя вести с королем так же заносчиво и упрямо, как и полтора десятка лет назад во время Голландской войны, когда он был более полезен, и когда его величество прощал ему это упрямство. Но теперь времена изменились и, поговаривают, что если Лувуа сам не поймет свою ненужность и не удалится от двора, то долготерпению его величества придет конец - а вместе с тем конец придет и самому Лувуа!

- Но Пегилен, - удивилась Камилла, - если в Версале все переменилось и вы полностью прощены, то почему вы не там, а здесь, в Англии, где вам совсем не нравится?

- Полного прощения я еще не добился, - понурив голову, признал де Лозен. - Вернее, для меня не добились. Потому что меня самого по-прежнему не пускают к его величеству, опасаясь моего прошлого влияния на короля. И не зря, видит Бог! Если бы мне удалось переговорить с Луи XIV хотя бы пять минут, то уже завтра я бы снова блистал в Версале. Увы - оставшиеся при дворе интриганы это знают, и знают слишком хорошо! Поэтому за меня перед его величеством хлопочут старые друзья. А их у меня немало, смею вам заметить. И прежде всего: моя безутешная возлюбленная и несостоявшаяся жена - принцесса де Монпансье. Это она пять лет назад, наперекор Монтеспан, которая еще считалась фавориткой короля, и вопреки желанию Лувуа, добилась моего освобождения из крепости Пиньероль. Правда, Монтеспан и тут вмешивалась, как могла. В обмен на мое освобождение она потребовала, чтобы я подарил ее сыну, герцогу Мэнскому, часть своих роскошных владений - то самое герцогство д'Омаль и графство д'Е. И это при том, что за последнее время их стоимость многократно возросла благодаря отличному управлению! Я попросил в мое отсутствие управлять своими имениями свою сестру, госпожу де Ножан...

- О, я ее прекрасно помню, - радостно воскликнула Камилла. - И ее, и ее мужа - придворного гардеробмейстера Ножана. В те времена она была фрейлиной королевы-матери, очень решительной и умной дамой!

- Она такой и осталось, - самодовольно улыбнулся Пегилен, как будто заслуга в этом принадлежала лично ему. - А вот Ножана уже нет - он был убит во время переправы через Рейн. Так вот, своими умелыми распоряжениями она значительно увеличила мои доходы, а, вместе с тем, и цену моих имений, на которые позарилась Монтеспан.

- И что? Вы отстояли свои богатства?

- Ну, поначалу я не соглашался на этот обмен: моя свобода - на мои богатства. Когда я в первый раз приехал в сопровождении мушкетеров на встречу с Монтеспан, то я не принял ее условий. Встреча состоялась в Бурбон-л'Аршамбо, меня привезли туда будто бы для принятия лечебных ванн. Я ответил решительным отказом и предпочел вернуться в Пиньероль узником, но - черт возьми! - богатым узником! А потом... - он несколько замялся, подбирая объяснение помягче.

- Потом вы все-таки согласились! - решительно довершила его фразу Камилла. - И выкупили свою свободу. Не так ли?

- Выкупил. Правда, за гораздо большую цену, чем вчера вашу свободу, сударыня! - усмехнулся де Лозен. - Столь высокая цена за мою ничтожную свободу по сравнению с ценой за вашу выглядит очень странно - особенно если вспомнить, что вчера на чаше судейских весов лежала не только ваша свобода, но и жизнь! Впрочем, не будем заниматься пикировкой, - добавил он тут же посерьезнев. - Ну, да, через год меня снова привезли туда же, в Бурбон-л'Аршамбо для беседы все с той же Ментенон. И я подписал дарственную. Мне слишком надоели стены Пиньероля и, к тому же, я подумал, что даже потеряв герцогство д'Омаль и графство д'Е, я сохраняю еще весьма значительное состояние - ведь земли Сен-Фаржо и Тьер остались за мной!

- И после этого вы отправились в Лондон?

- Увы, графиня. Щедрость госпожи де Ментенон была не столь велика. Когда меня освободили из крепости, то тут же отправили в ссылку. В почетную ссылку - в мои собственные владения, с условием жить в Анжу или в Турени. Но в ссылку! И там я прозябал еще почти целых четыре года. Только благодаря неутомимому заступничеству принцессы де Монпансье, король год назад смилостивился и разрешил мне жить в Париже. Но - новая несправедливость! - ни в коем случае не показываться в Версале! А это невероятно тяжело для такого человека, как я: быть рядом с его величеством и не сметь подойти ближе двух лье к особе короля!

- Именно двух?

- Да, - грустно поджал губы де Лозен. - Таков был приказ! Не знаю уж, кто нашептал его королю, который из моих недругов, но, прибыв в Париж, я неукоснительно соблюдал этот приказ. Годы заточения, хм, выработали во мне некоторое почтение к монаршим приказаниям... Светское общество Парижа приняло меня с большим уважением. Все видели во мне былой блеск Версаля. Но в сам Версаль дорога для меня была закрыта... Да, меня окружали принцы и принцессы, герцог Орлеанский стал моим лучшим другом, он открыл для меня путь в Пале-Рояль и Сен-Клу - но ни в одну из резиденций короля я не мог попасть: ни в Версаль, ни даже в Марли. Его высочество - прекрасный человек, но он все равно не его величество! Я же привык существовать в блеске и величии настоящего, а не игрушечного королевского двора - и я не выдержал. Я испросил позволения отправиться в Англию, и когда оно было получено, отправился сюда, не раздумывая ни минуты!

- Но почему именно сюда?

- А куда же еще, как ни ко двору "веселого монарха" - Карла II? Английский королевский двор при покойном Карле - это был, вероятно, самый свободный во всех своих проявлениях островок истинной европейской культуры. После двора Людовика XIV, разумеется. Карл II был из тех людей, которые сами жили и другим давали жить. Какие театры! Герцогский, Глобус! Какие балы и гуляния в Весенних и Воксхоллских садах! Какие любовницы у короля, наконец! Нелли Гуинн, леди Кастльмен, Луиза де Куртуаль - эти имена известны всей Европе. А сколько менее известных?

- В том числе и мать бедного герцога Монмаутского? - вставила Камилла, внимательно глядя на де Лозена. - Как вы относитесь к главному аргументу этого неудачливого претендента на трон - будто бы он законный наследник своего отца-короля?

- О, таких наследников в Англии и за ее пределами - пруд пруди! - весело откликнулся Пегилен. - Мать Монмаута, Люси Уотерс тоже, говорят, была чертовски привлекальна - красивая, смуглая и распутная! Что еще нужно женщине, желающей утешить монарха, выгнанного из собственной страны? Она, как могла, скрашивала нелегкое время эмиграции Карла Стюарта в Голландии, но секретный брак между нею и Карлом - это было бы чересчур нелепо. С какой стати? Карл действительно любил своего сына-красавца Джеймса, он долгие годы держал его около себя в роскоши и совсем рядом с троном - вот доверчивый Монмаут и поверил в свои мифические права на престол! Настолько поверил, что и других пытался убедить. Некоторых ему убедить удалось, но, в итоге, это стоило головы ему же самому. Карл грешил - и много грешил! - постоянно выходя за рамки своего законного брака, но интересы короны всегда для него были святы. Тайные браки с простолюдинками, неизвестно во имя чего и ради чего, не подкрепленные никакими династическими интересами - это на него вовсе не похоже. Любовные увлечения - пожалуйста. Но без всяких обязательств! Он был умный государь и добрый христианин. "Бог, - частенько говаривал Карл, - не станет проклинать человека за маленькие греховные развлечения на стороне!" Я застал его уже не в лучший период царствования, может быть еще и это повлияло на мои - отнюдь не лестные - впечатления об Англии. Наш посол в Сент-Джемском курятнике Баррийон неоднократно говорил мне, что еще два-три года назад в Лондоне было гораздо веселее. А еще и эти последние события - этот нелепый мятеж Монмаута, из-за которого Иакову на глазах у всей Европы пришлось отрубить голову собственному племяннику - хоть и незаконному... Нет, что ни говорите, а милее Франции и прекраснее Версальских парков нет ничего!

Пегилен говорил без умолку. Сплетни королевских дворов по обе стороны Ла-Манша, комические истории и анекдоты о великих мира сего так и сыпались из него. Камилла обратила внимание на то, что он не расспрашивает ее о ее собственной судьбе и пережитых приключениях.

Она прямо спросила у де Лозена:

- Герцог, а тот путь, который проделала я, прежде чем вы извлекли меня из недр английского правосудия - он вас совсем не интересует? Вы не расспрашиваете о моей судьбе. Это случайность или преднамеренное отсутствие любопытства?

- Мадам, - искренне ответил Пегилен, - во-первых, я и так многое о ней знаю. Не думайте, что в Париже совсем забыли блистательную Камиллу, которая не раз покоряла высший свет! А во-вторых, нам надо думать о будущем, а не о прошлом. Я верю, что вскоре мы с вами и с вашим мужем, графом де Вильруа, вернемся на родину и вновь окажемся рядом с его величеством, нашим несравненным "королем-солнцем"! Вот чем заняты мои помыслы и, думаю, вы простите меня за это!