Смирнов Дмитрий Сергеевич: другие произведения.

Стезя

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Начало романа, посвященного аварам. 7 век. Тяжелое время для Аварского государства, разъедаемого внутренними проблемами и поглощенного противостоянием с соседями: державой франков и Византией.

   Стезя.
  
  Глава 1. Побратимы.
  
  Вместе с лихим, пахнущим резедой ветром, в ворота ступили они - победители. Дружина вернулась из похода. Об удаче сородичам говорили лица витязей - блистающие солнцеподобно, раскрасневшиеся от довольства. Князь, оружники и стяговник в пыльных, но не потерявших яркости плащах, сдержали поводья. Шли конь о конь - степенно, уверенно. В позвякивании блях и застежек, в скрипах портупейных и седельных ремней звучало торжество.
  Город встречал витязей по древнему обычаю, хлебом и солью, песней дев и отроков, поясными поклонами.
  - Слава Световиду! - катился клич-приветствие. Дробился на многие и многие тона, делал сам воздух подвижным. А взгляды людей искрились светцами. Город потеплел от ликования. Без труда ухо различало радостный трепет сердец, хоралы душ.
  - Здравия князю Руяну! - восклицали горожане. - Князю-победителю - хвала!
  Копыта коней коснулись плах мостовой, до самой площади мощенной крепким, тесанным дубом. Издревле площадь называлась Становой, к ней сходились лучи улиц: Урочной, Золотой, Стрельной и Оленьей. Дружина умерила и без того неспешный, чинный ход, давая рассмотреть себя во всей красе. Витязи князя казались сородичам исполинами в отсветах солнца. Сияние успеха на краткую долю времени сделало их такими. Все знали, что позже чудное видение рассеется, и удальцы-рослени вновь станут простыми людьми, подобными тем, кто взирал на них сейчас, затаив дыхание.
  Верхоконные обивали мелким скоком потертые доски, оставив за спиной закрома и погостье. Выученные по науке предков, витязи эти не знали равных на полях брани. Ум, далекий от ратных дел, едва ли способен полновесно оценить искусство всадников в кольчатых бронях. Трудно подыскать мерило умению росленя, равно ловкому в обращении с копьем, мечом и луком. Еще сложнее вымерить его волю, в тверди своей сравнимой лишь с булатом. Но и пешие ратники княжьей дружины верно знали свое ремесло. Плечистые, с суровыми, загорелыми лицами и узловатыми руками, они ступали, оперев о плечи копья с длинными рожонами. Не выдавая устали, лишь кратко перемолвливались с городскими.
  Походный строй замыкали обозы. Руян вез добычу, взятую в походе на немцев. Стольный град мог гордиться своим князем. Позолоченный полуденным златом небес, он принял в свои объятия вернувшихся храбрецов. Витязи тоже были рады воротиться в отчий край. Успели заскучать по домам и семьям. Уже в Священной Роще, шелестевшей в версте от крепостных стен, каждый из ратников-победителей почтил Пращуров, оставив в ногах дубов что-нибудь из захваченного в бою: немецкие перстни, обручья, монеты, литые гребни, низки жемчуга. Таков был древний обычай, который не забывали.
  Велеград выглядит грозным только для врагов, пугая внушительными валами, тяжелой броней зубчатых стен, глазастыми головами башен. Внутри - благолепие видов, милое сердцу каждого варна. Доведенное до совершенства единство камня, дерева и металла подчиняет взор. В этой пестряди построек выделяется главное: звонница на Становой площади, княжий терем с прилегающим к нему Воинским Домом - пристанищем росленей, рукотворный Холм Четвероликого с каменной капью и Огневищем, Двор Мудрости с садом и хранилищем письмен - обитель жрецов и их потворников. Прочие жилища скромнее, но бедных мазанок и убогих изб не усмотрит глаз наблюдателя. Все дома стольного града добротно скроены из сосны и ели. Дворовища им под стать, с клетями и колодезными дудками. Как надлежит - поближе к башням устроились конюшни и оружейни.
  Сколь давно бытует люд в Велеграде не скажет, пожалуй, никто, включая ученых мужей. Есть отметки в берестяных книгах и на жреческих дощах, однако они не несут завершенной ясности и служат предметом споров. Ведут счет и изустно, складывая ушедшие поколения, но и тут в дело вмешивается вольность мысли, склонной преувеличивать действительное, дабы придать красок былому. Такое есть в природе человека. Сказители идут еще дальше, поминая лихих всадников, что в седые года явились за мирной долей, устав от ветра странствий. Память людская глубока, как омут. Сберегла даже отзвуки преданий самых ветхих. Рекут, будто в здешних землях жил Великан, для своей суженной воздвигший жилище из камней со всех концов света. Великан был повержен Богом-Громовитом, а склеп его порушен могучим молотом. Так появились горы, среди которых высится нынешний Велеград.
  На площади дружина остановилась. Князь спешился первым, отдав коня стремянному. Следом с седел спустились его ближники и рослени. Горожане неотрывно следили за каждым их движением. Из первого ряда - жрецы в бурых дохах, старшины улиц в голубых кафтанах и степенные мужи в зеленых долгорукавках. За ними - все многолюдие единоплеменников. Полотнище стяга чуть трепетало на ветру, отчего казалось, что вышитый на нем серебряный волк вот-вот ухватит на бегу солнце.
  - Народ Велеграда! - заговорил Руян. - Боги одарили нас победой под Линцем. Мы были и умнее, и сильнее в бою. - Это урок всем нашим недругам. Пусть помнят остроту наших клинков и стерегутся плести свои козни. Хватка варнского волка все так же крепка, как и прежде!
  - Слава князю! - дружно грянули горожане.
  Пиршество дожидалось победителей. Воздух давно напитался паром от жаровен и дразнящим мясным соком. Росленям столы были накрыты в теремной горнице, ратным мужам ополчения - во дворе.
  - Пойдем, брат Радигост, отведаем княжьего угощения! - один из росленей снял высокий шлем с темляком из крашенной в красный цвет шерсти и повернулся к товарищу. Черноокий, со строгими стрельчатыми бровями, заостренным носом и удлиненной челюстью, к которой будто прилип клинышек бороды, он походил на степного беркута. - Стряпчие уже наготовили телятины на пару, копченостей, да заливного. А ты, брат Немир? Что загрустил? Мы дома!
  Трое друзей-побратимов препоручили верных коней и боевое снаряжение младшим отрокам. Названный Радигостом витязь выглядел крупнее других, шире в плечах, глубже грудью. Черты обветренного лица тоже были просты и даже грубоваты, зато в прищуре синих очей гнездилась загадка. Немир казался суше, изящнее. Совсем светлый волосом, бледный лицом, он двигался мягче, словно бы осторожнее, всем видом напоминая крадущегося барса. Привычка запирать пальцами подбородок выдавала задумчивый нрав. Внезапно встрепенувшись, он загорелся взглядом:
  - Верно, брат Горда. Пора подкрепиться, да промочить горло с дороги.
  Всего год побратимы в Велеграде. Но, чужие по крови, они уже стали своими для варнов. Уже изрядно проявили себя. Не только именитый род помог им попасть в ближнюю дружину князя. Ретивый ум и воинское умение увлекли Руяна, извечно собиравшего округ себя даровитых людей, точно драгоценные каменья. Приблизив к себе трех пришлых витязей, он не пожалел об этом ни разу.
  Шумно было на княжьем дворе, суетно. Столы, скамьи - стояли плотным строем, будто готовые к битве. Слуги вокруг вились мухами: одни выкатывали из погребниц кадки с бочатами, другие несли из поварни мисы со снедью и пестери с хлебом. Третьи же варили кутью прямо здесь, в котлах, подвешенных на рогули.
  Рослени поспешали к теремному крыльцу, сглатывая слюну от сочащихся ароматов. Притомленные от ратных трудов, жаждали отдохновения тела и услады желудка. Радигост, Немир и Горда не отставали от боевых товарищей.
  - Здравия, бояре! - нежданно окликнул кто-то сзади.
  - Еромер? - Радигост обернулся, сразу признав знахаря с Урочной улицы, с которым водил знакомство. Запахнутый в полушубок из чернобурой лисы, широколицый человек с расчесанной пегой бородой улыбался во весь рот. Еромера ценили в Велеграде за умение врачевать самые тяжкие хвори. Вхож он был и в княжий терем, подчас пособляя княгине и домочадцам отвадить прочь какой-нибудь зловредный недуг.
  - А я ведь тебе мазь сготовил на медвежьей желчи, - глаза знахаря заискрили светляками. - Как плечо-то? Не тревожит?
  - Хвала богам, нет, - Радигост скривил губы, вспомнив давнишнюю рану, что часто доставляла ему хлопоты. - Меч держу крепко. Да и когда было немощи предаваться, друг Еромер? Ворога били, и крепко били!
  - Слыхал я, как ощипали вы немецкую птицу, - знахарь кивнул головой. - Опамятоваться не дали.
  - Князь Руян голова, - заметил Немир. - Нашел, как выманить немца из града, да прямиком в засаду, как глухаря в силки поймать.
  - Мы отступили притворно, - пояснил Радигост, - а ворог уж взъярился. Помыслил, дрогнули варны. Ну и пустил за нами конных. Мы же их на копья взяли в лесочке, да опосля за недобитками влетели в ворота. Так Линц и повоевали.
  - Ловко, - Еромер пригладил усы. - Радость превеликая для всех нас. Мне же намедни Лада-Мать свою радость подарила.
  - Ну? - заинтересовался Радигост.
  - Истомушка моя разродилась, - знахарь просиял. - Сын у меня, будущий воин!
  - Прими наши поздравления, - хмуривший чело Горда расправил брови и подошел к Еромеру, чтобы хлопнуть его по плечу.
  - А у меня и гостинец по случаю найдется, - вдруг встрепенулся Немир. Он сунул руку за пояс и достал кинжал в вычурных ножнах. - Гляди, друг Еромер, какая штука! Я взял его с тела убитого барона.
  Знахарь с любопытством рассматривал чужеземное оружие. Серебряные накладки изображали двух крылатых людей в необычных шапках. По краям ножен шли золотые заклепки, грушевидное окончание имело тонкую насечку.
  - Справная работа, - признал знахарь.
  - Будет наследнику твоему добрая память, - Немир выдвинул клинок. - А здесь, глянь! По всему долу зверь заморский выбит.
  - Уж больно любо тебе все иноземное, брат Немир, - мягко укорил друга Радигост. - И чего немчинов нахваливаешь? Наши-то умельцы, небось, не хуже. И меч булатный, и поясник, и чекан выкуют на заглядение. Кинжал красив, не спорю. Только нет в нем сердца, ибо от разума, от хитрого помышления деют немцы. Узоры изящны, но путаны, как души людские. А суть-то где?
  - Мне нравится, - Немир повел плечом.
  - Благодарю тебя, боярин, - Еромер поклонился ему, принимая подарок. - Извиняйте, воители славные, меня дома ждут. А вы пожалуйте к столам! Пир скоро начнется.
  Княжья горница тонула в полумраке. Горели лишь светцы вдоль стен, озаряя блестками огней турьи, медведьи и кабаньи головы, а также окованные железными полосами щиты. Витязи заняли свои места по чину, Руян воссел на резное креслице с обитой атласом спинкой.
  На яства налегли жадно. Все спешили насытиться, мешая соленое с кислым. Одной рукой ломали грудку верченному цыпленку, другой тянулись к глиняной плошке с блинцами. Дух мясных взваров опьянил прежде вина. Не разбирая особо, жевали осердье, заедая гольцами, забелкой запивали чесночные гужи. Чуть уняв голод, взялись за хмельное. А князь меж тем уже завел свою речь, как было принято на братчинах в кругу соратников:
  - Будто большое колесо крутится Коло Времен, - говорил с чувством, но звучно, чтобы его расслышали все за большими столами. - Ни на один вздох, ни на один удар сердца не делает остановки. В прах осыпается старое, из праха тянутся цветы настоящего. В былую пору родичи наши стояли широко, упираясь ступнями в горы и долины, в леса и луга. Солнце озаряло их путь, а мрак бежал прочь, быстрее зайца. Люди севера и юга, запада и востока внимали не только каждому их слову, но шепоту дыхания. Так это было: простор, неоглядный размах свершений! Племена и рода разного обличья и разной речи следовали за волей наших Пращуров, точно их собственная тень. Ныне иначе: мы держимся зубами за последнюю кромку своей земли, заперты в защитный круг, что суть оберег нашей памяти.
  - Но ведь нет ничего долговечного, князь! - дерзнул возразить Горда.
  Руян прищурился одним глазом, однако вместо вспышки гнева ответствовал спокойно:
  - Есть, витязь. И это не жизнь, не власть, не земля.
  - Что же?
  - Имя, - Руян будто бы улыбнулся углами губ. - Покуда живо имя, жив народ, его прославивший. Живо его наследие. Имя же, канувшее в омут забвения - потеряно для вечности. С ним попраны и следы деяний. Потому моя заветная цель - сберечь имя Верных в веках.
  Воины в горнице затихли.
  - Все знают, что в нашем мире нет единства, - продолжил Руян неспешно. - Мир подобен глиняному кувшину, разбитому на тьму осколков. Те осколки - земли, страны. Может и был сей кувшин леплен из цельного материала на заре времен, да уж никто не упомнит его первичную форму. Трудно даже гадать, каков он был, явив себя из горнила Предвечного. Наши могучие пращуры - Велимир, а за ним Влида, стремились сложить воедино как можно больше осколков. Зачем, спросите? Ради власти, из тщеславия? Нет, други мои. Они мечтали постичь исконный Облик, тайну Созидания. И у них получилось. Примирив меж собой вереницу племен, давно позабывших общий язык и обычаи, стар-князья прикоснулись к Изначалию. Всколыхнули образ, рожденный зачином жизни. Можно сказать, пращуры так постигали Божественное. Им хватало на то тверди духа и зрелости воли. Это ли не величие? Приоткрыть врата Сокровенного, узреть оттиск Искона, оживотворивший когда-то небо и землю...
  Руян отхлебнул из чаши, посмотрел поверх голов соратников:
  - Чаяниями Велимира и Влиды ряд жизни выправился. Пусть ненадолго, но люди разных краев вспомнили, что значит пребывать в Ладе. Ныне человеческая порода оскудела. Нам, потомкам Славных, уже не достает ни духа, ни воли, дабы просто сберечь плоды их трудов. Мы довольствуемся малым, посильным. Но пренебречь честью Пращуров, отступить перед меняющимся миром - невместно для Верных. Это было бы попранием памяти рода, попранием себя. Не ради славы и добычи бьемся с немчинами и ромеями смертным боем. Ради сохранения имени народа, идущего во след Богам. Хочу, чтобы вы уразумели мои слова, други! Так поднимем же чары за нашу недавнюю победу! Победу над временем, над равнодушной судьбой, стирающей следы людских свершений!
  - Слава князю Руяну! - всколыхнулась вся горница. - Слава богам и предкам нашим!
  Пиршество продлилось до утра. На рассвете, едва прокричали городские петухи, рослени враскачку покинули терем. Их звал сон в Воинском Доме.
  К полудню однако Радигост и Горда были уже на ногах. Утолив жажду цежей в трапезной, заспешили во Двор Мудрости. Сразу за калиткой жердяного палисада притулилась малая купальня. Здесь следовало свершить омовение из кадок с чистой ключевой водой. Того требовал порядок. Ступить в пределы обители надлежало чистыми телом и разумом.
  Жреца Везнича побратимы отыскали в сливовом саду. Наставник мудрости разместился на высокой колоде, отставив в сторону свой посох с навершием в виде головы коня. В ногах стоял векошник с пирогами. Глазастый, нахохленный ворон Рекун, как всегда, восседал на левом плече своего хозяина. Рассказывали, когда-то Везнич подобрал птенца с подбитым крылом и выходил. С той поры Рекун стал не просто его верным спутником, но подсказчиком - глазами и ушами. Нередко он улетал кружить над округой, выбирался за крепостные стены, пропадал в перелесках. Возвращаясь же, о чем-то долго вещал старцу на своем скрипучем языке. И тот разумел его по-своему.
  - Что, молодцы, умаялись от трудов бранных? - очи Везнича блестели ярко, но не старческой водой, а тем неистощимым душевным огнем, сияние которого было воплощено в самом его имени. Время изрядно поработало над обликом жреца, сделав его подобным шершавому, потрескавшемуся вязу, однако признаков немощи совсем не читалось в узловатом и крепко сбитом теле. - Оно и понятно. В ваши годы жизнь летит стрелой, некогда порой перевести дух. День кажется бесконечным лишь нам, старикам, насыщающим его ход отсветами воспоминаний, волнами дум. Для вас же резвым скакуном мчатся события, образы сменяют друг друга - попробуй все упомни! И деете вы с пылом, во весь опор: что на рати, что в гульбе, что в любви.
  - Не поспоришь с тобой, отец Везнич, - Радигост покачал головой.
  - Где ж дружец ваш? - словно спохватился жрец. - Немир? Опять от учебы отлынивает?
  - Прости, отец Везнич, - виновато заговорил Горда. - После похода занемог...
  Жрец смерил обоих побратимов строгим взором:
  - Кривда не в чести у сынов Световида. Вы - благородные мужи, идущие по стезе Прави. То, что покрываете товарища, понимаю. Но обманом порочите честь свою!
  - Прости, отец Везнич, - повторил Горда, пряча глаза.
  Жрец тяжко вздохнул:
  - Ни в слабости, ни в лености не могу попрекнуть я Немира. Тут иное. Знаю, что не лежит его душа к науке наших предков. Манит его все чужое, иноземельное. Мнится ему, будто мир Заката лучше нашего мира с его вековым укладом и обычаями. В том великое и пагубное его заблуждение...
  - Каждый человек ошибается, - решился возразить Радигост. - Ты сам не раз толковал об этом, отец Везнич. - Мороки вводят в забытье разум, опутывают сетями грез. Блеск немецких городов, пышность одежд, изощренность нравов затуманили голову Немиру. Но витязь он добрый. Под Линцем бился отважно.
  - Знаю, знаю, - губы жреца чуть дрогнули. - Князь наш Руян мечтает, чтобы все его воители сполна постигли мудрость и умения пресветлых Пращуров наших, стали прочной опорой ему и всему нашему народу.
  Он поднялся неожиданно проворно, подхватил посох:
  - Ну, пойдемте!
  Побратимы стронулись за Везничем без лишних вопросов. А старец шел убористым, но верным шагом. Обошел Кумирню, стены которой были сложены из спрессованного торфа, миновал Приют Письмен - бревенчатый дом с земляной крышей.
  - Мы не будем переписывать книги? - Горда приподнял высокие брови.
  - Нет, - откликнулся жрец. - Днесь вникать начнете в живые строки. Разбирать буковицы неписанного.
  Побратимы коротко переглянулись и пожали плечами. Пришлось придержать в узде любопытство до срока. Везнич привел витязей к прутяной клети, дверью в которую служила занавесь из бычьей кожи. Отдернув ее, поманил их к себе.
  Подойдя ближе, Радигост и Горда разинули рты. Они узрели сход в подлаз, о котором не слышали прежде.
  - Спускайтесь вниз, - велел жрец. - Но прежде, я немного вам помогу. Пусть ваши чувства станут острыми, как булатные клинки.
  С этими словами он достал две широкие тряпицы. Сперва завязал глаза Радигосту, потом Горде.
  - Что нам делать, отец Везнич? - Радигост умерил дыхание, дабы сберечь невозмутимость.
  - Подземье неглубоко, - рек жрец. - Пройдете его до конца. Там, у дальней стены, нащупаете большой валун. На нем будете сидеть, покуда я не вернусь за вами. Очами души читайте письмена времени. Ушами сердца внимайте круговерти вещей. Позже я расспрошу вас обо всем, что вы узнали.
  - Мы никогда прежде не занимались подобным, - на миг усомнился Горда. - Как различить письмена впотьмах?
  - Вы поймете, - заверил Везнич. - И зрение, и слух могут подвести человека. Но зрелое ведание - никогда. Благородный муж, ступающий стезей богов-предков, обязан не только доверяться своим телесным навыкам, но развивать Духовзор. Будто следопыт, отыскивать приметы вещей.
  - Но как? - все еще недоумевал Горда.
  - Чутко шарить округ себя вещим глядом, натыкаясь на формы, что были явлены когда-либо, на слова, что прозвучали под сводами Всемирья. Все это не стерто, все это есть. Сделанное - живо. Сказанное - живо. Мертвы лишь бренные обличья, служившие пристанищем душ.
  Речь наставника мудрости таяла позади. Радигост и Горда пробирались по уступам, держась боковой стены. Сырой, холодный воздух обдал их со всех сторон.
  - Идите от зримого к незримому, - напутствовал Везнич. - От явного к неявному. Для ведающего человека нет покровов, прячущих правду...
  Побратимы ощущали себя двумя мотыльками, случайно залетевшими в глухой склеп. Не переговаривались меж собой, хоть было неуютно и тревожно. Без суеты отмеряли каждый шаг. Путь, казалось, не имел конца и края. Где-то капала вода, ступни проваливались в ямки и трещины земли, запинались о булыжники. Чтобы ни с чем не столкнуться лицом, водили перед собой руками. И ощущали необычное: склеп не просто втягивал в себя тела людей, но запирал разум в своих пределах.
  Не хотелось уже ни о чем думать. Пропало и беспокойство. Чувства же и впрямь обострились. Лишь по-первости мнилось, будто подземье безмолвно. Звуки жили под низкими сводами, до которых легко было дотянуться рукой: шорохи, отголоски, шелесты. Прав оказался Везнич. В мире хлада и сумрака из бездвижного нарождалось движение. Только как разобраться в веренице знаков? Отличать одно от другого? Ведь что-то мерещится, а что-то и вправду есть...
  Горда охнул, налетев на нечто большое. Вот он, помянутый жрецом валун. На него сели покорно, благо был широк и удобен. А как сели - так впали в непривычное забытье, полусон-полуявь. Осязаемое надвинулось вплотную. Расслоилось на части, на доли, потом вновь стало цельным. Со всех сторон обволокло образами, запорошило голосами...
  Жрец Везнич растолкал побратимов не без труда. Вывел их на поверхность и снял повязки. Отвыкнув от света, Радигост и Горда зажмурились. Чуть выждав, пока воспитанники его придут в себя, наставник мудрости приступил к расспросам.
  - Радигост! Ответствуй мне первым обо всем, что ты вызнал в подземье.
  Витязь размял руками лицо.
  - Давным-давно, - заговорил он медленно, - здесь, в этой земле, сидел народ. Могучий и славный. В склепе у них было хранилище.
  - Так, - одобрил Везнич. - Продолжай.
  - Князь сплотил под своей крепкой рукой немало родов и земля эта процветала. Храбрые воины оберегали ее покой, жрецы говорили с богами, родовичи добывали руду, разводили лошадей...
  - Горда! - прервал сказ Радигоста Везнич. - Что было потом?
  - Война, - отозвался Горда. - Пришли чужаки. Огромное и сильное войско. Я слышал, как сталь гудела от эха бесчисленных битв. Кровь лилась ручьями, плакала земля. И чужаки одолели.
  - Так и было, - подтвердил Радигост.
  - Ты видел чужаков? - прищурился жрец.
  - Да. Одеты в броню и видом своим похожи на петухов. Они носили красные гребни на шлемах.
  - Это ромеи, - пояснил Везнич. - В те далекие времена могущество их не знало пределов. Как ненасытное чудище тянули они свои загребущие лапы во все концы света. Много племен полонили, много судеб сломили... А владетелями земли, на которой мы с вами стоим, были бесстрашные Даки. Они бились с чужаками до последнего. В этом подлазе прежде великий вождь Буребиста держал кладовую.
  - Отец Везнич, - вдруг смекнул Радигост. - Ты хотел, чтобы мы приучились приподнимать пелену Яви? Видеть очами души Навье?
  - Не совсем так, витязь, - жрец покачал головой. - Явь и Навь связаны меж собой куда прочнее, чем ты мыслишь. Навь - не Закрадье, не сонмище теней, бродящих за околицей нашего, человечьего мира. Навь с Явью сплетены в нерасторжимый узор. Представь себе холм, озаренный солнцем. Солнце - сияние лучезарной Прави. Одна сторона холма озарена им ясно и не прячет даже маленького камушка или травинки. Другая притихла в сумраке. Однако это лишь две половины единотелесной породы.
  Везнич чуть отступил и смерил своих воспитанников пристальным взором:
  - Я учу вас постигать законы Прави. Они проявлены и в том, что оделено формой, и в том, что бесплотно. Лишь невежда мнит, будто округ нас бытуют разные миры. Мир наш один, хоть и многолик в своих воплощениях.
  Внезапно глаза жреца зажглись задорным огнем.
  - А ну, - он перехватил посох, - поглядим, не растеряли ли вы свою ловкость от сидения впотьмах. Покажите мне свою удаль, свое ратное умельство! Пускай животоки ваши вновь наполнятся кипучей ярью!
  Уворачиваясь от ударов и подцепов грозного посоха, который в руках Везнича был страшнее немецких копий на поле брани, побратимы завертелись во всю прыть, словно белки. А непреклонный наставник все наседал, нагоняя их, подобно голодному горному вихрю.
  
  Глава 2. Поручение.
  
  Величавое, удивительно соразмерное лицо Руяна, выпуклое в световых бликах, не шевелилось. Словно резанный из мореного дуба лик взирал на трех побратимов, оттененный золотистым изображение крылатого Семаргла на полотнище у стены. Витязи ждали - безмолвно вдыхали запахи воска и меда тронной светлицы.
  - Мы пришли по твоему зову, князь, - Радигост первый дерзнул нарушить тишину и заглянул в угольные зрачки владыки варнов. - Поведай нам свою волю и мы исполним ее.
  Руян ожил глазами.
  - Послушайте, удалые вои мои, какие слухи долетели из Древницы, - заговорил князь, смыкая густые брови. - У дулебов с розмовлянами зачинается распря. Боюсь, не вышло бы большого пожара. Тогда и нам искрами того пожара пятки подпалит. Пока еще нет крови меж племенами, но соседи уже вострят друг на дружку булат. Надо поспешать.
  - Поход? - справился Горда.
  - Поход, - подтвердил Руян. - Возьмете с собой сотню вершников с заводными конями. Дело однако надобно решить полюбовно. Без нужды силу не показывайте.
  Немир раздумчиво подпер пальцами подбородок:
  - Высокой честью ты оделил нас, князь. Но вот достойны ли мы ее? Будто и летами еще не вышли, чтобы чужими судьбами распоряжаться.
  - Мне нужны не просто ладные витязи, но смышленые подручники, - голос Руяна сделался тверже. - На вас троих надежду имею. Давно к вам приглядываюсь. Покажите себя на новом поприще! Я верю, что все справите по уму, должным почином. Старшим же над вами пускай будет Радигост. С него и спрошу особо.
  Радигост удивленно распахнул очи:
  - Почему я, князь?
  - Таково мое слово. Вот тебе мой перстень, - Руян снял с пальца литой перстень с головой волка. - То - знак, что ты вершитель моей воли. Никому не должно ослушаться тебя в походе. Ты - мои глаза и руки. И в Древнице, у дулебов, и в Слюбицах, у розмовлян.
  Горда и Немир коротко перекинулись взглядами.
  - И еще, - добавил Руян. - Ряди во благо, а поперед - присмотрись. Пойми умышления людей. Сведай, откуда проползла меж родами змея-обида. Будь в меру строг, в меру чуток. Как уразумеешь правду - верши суд без колебаний. Таково мое тебе напутствие.
  Радигост поклонился. Ему вторили Горда с Немиром.
  - Ступайте, - князь поднял длань.
  Треть дня ушла на сборы. Дорога лежала неблизкой. Надо было учесть все, снарядить отряд необходимым: снедью и овсом для лошадей. Княжьим повелением под руку Радигосту дали вершних воев сотника Полада. Все они начистили барсучьим салом клинки, рожоны и брони, подтянули седельные подпруги, привели в порядок потники, сбрую и чапрачные оторочки.
  Распрощавшись с семьями и друзьями, пустились в путь: ровными дорогами вдоль холмов и весей, малыми тропами меж перелесков и ручьев. Ели и спали под открытым небом. Каждый из побратимов думал о своем, настойчиво взвешивая на весах разума решение князя. Вымеряли его с разных концов мерилом дум, вопросами копали ход к искомой сути. Но - отступались без удачи. Между собой однако поручение не обсуждали. Радигост лишь подметил, сколь непривычно холодны стали к нему его товарищи.
  По-первости витязя самого угнетало легшее на его плечи бремя. Прежде он отвечал лишь за себя, ныне - за всех, кто шел рядом с ним. Поневоле стал строг взглядом, скуп речью. А через пару дней вдруг свыкся со своим положением и отбросил сомнения, как камень с пути.
  Уже в Орешье, одной из весей земли бежичей, Радигосту пришлось примерить на себя роль вершителя княжьей воли. В полевой стан отряда пожаловал староста веси с дарами. Конопатые отроки положили у ног витязя огромную шкуру буй-тура, поставили долбенки с медом.
  - Я Велига, - крупноголовый, рыжебородый староста кланялся ему до земли. - Позволь молвить слово!
  - Говори, - разрешил Радигост.
  - Прознали мы от добрых людей, что явился в наш край ближник самого Руяна-князя. Знать, Боги услышали нас. Мы к тебе, благородный, за справедливостью. Выслушай, будь милостив, и разреши нашу тяжбу.
  Радигост глазами велел Велиге продолжать.
  - Исстари наша весь кормилась от ловища Залубье, что здесь за речкой. Промышляли там еще праотцы наши, ходили на медведя и росомаху, сохатого и горностая. С той добычи, как принято, родичам шло мясо, скорой же платили мыто, да избыток свозили на торг. А пару лет назад вышло несчастье - усох лес. Хворь напала после засухи, поглодала дерева. Новый лес так и не поднялся, зверь же подался на полунощь, к соседям. С той поры бедствуем. Одной рыбой и крупяной кашей сыт не будешь.
  - Что же ты от меня хочешь? - не понимал Радигост.
  - Совсем рядком угодья щедрые, обширные. Берестье зовутся. Зверя там столько, что не одну весь, а пять городцов прокормить можно. Беда в том, что Берестье - земля гнездовичей. И делиться они не хотят. Сами жируют, мы же нужду терпим. Нам бы от тех угодий лишь малый клок на кормлю...
  - Помыслю я, чем вам пособить, - обещал Радигост. - Позже скажу свое слово.
  - Правда? - старшина с надеждой захлопал глазами.
  - Иди!
  Взяв на себя разбор соседской тяжбы, Радигост решил выяснить всю подноготную дела. С этой целью услал к гнездовичам вестника. Воротился тот с родовым старшиной Дорожем. С ним витязь толковал долго, обстоятельно. Наконец, приговорил: гнездовичам уступить соседям из Орешья северный край ловищ во временное держание. До поры, пока своим зверьем не разживутся.
  И отряд уже летел дальше, а ароматы полыни и лебеды кружили головы всадникам. Луга и огнища, озера и протоки сменяли друг друга. На стоянке в поле, едва запалили костры, Горда как бы невзначай обратился к Радигосту, жующему вяленую крольчатину:
  - Исправно судил, брат Радигост. По справедливости. Князь тебя выделил среди нас неспроста.
  Радигост испытующе смерил друга взглядом. Сказал прямо, без уверток:
  - Не держи обиды, друг Горда. Я не просил этой ноши. Придет и твой час молвить свое слово людям.
  Горда отмахнулся:
  - Пустое...
  - Правда? - Радигост въелся глазами в его лицо. Увидел подрагивание век и напряженные скулы. - Или все же гнетет душу, что вчерашнему сотоварищу ноне велено подчиняться, будто воеводе? Не томи в узде худых мыслей. Скажи, как думаешь.
  - Полно, - Горда поднялся. - Небо вон алеет. Скоро на постой становиться.
  - И то верно, - Радигост согласился. - А все же? О чем мечты твои, брат Горда? К чему влечет сердце? Хочу понять для себя.
  Горда покачал головой, но вдруг ярко полыхнул очами:
  - Надоело ходить в услужении. Я давно не отрок. Сперва отца во всем слушал, не переча. Теперь на княжьей службе то же... Иной жизни чаю - вольной, яркой!
  - А в чем ты невольник? - подивился Радигост. - Нас с малолетства учили жить по чести, по правде. Чтобы родичи гордились нашими делами. И нет никого над нами, кроме предвечных богов.
  - Я не сумею объяснить тебе, брат Радигост, - Горда виновато повел плечом. - Но я ищу свой берег, на котором буду стоять с гордо поднятой головой.
  Он запрокинул голову ввысь. Матовые облака уже таяли в вечерней дымке.
  - Свой клочок неба хочу, свою звезду... - прибавил тихо.
  Радигост проследил за взглядом друга. Лазоревое сияние текло рекой. Нежданно из него вынырнуло что-то, постремилось выше. Словно алый скакун. Небесный конь мчался с развивающейся по ветру гривой в сизо-пепельных разводах. Удалялся на восход.
  - Ночь близка, - к костру неслышно подошел Полад, встал перед Радигостом. - Жду твоего повеления.
  - Выставляй дозорных, - распорядился тот. - Место удобно для ночевки: открыто со всех сторон. Чужому не подобраться.
  Полад понятливо поклонился.
  Когда Радигост повернулся, Горды рядом уже не было. Вздохнув, витязь пошел обходить стоянку. Немир тоже чурался его с самого начала похода. Радигост не стал мозолить ему глаза. Вместо этого проверил, как укрепили коновязь, спросил, кормлены ли кони. На постой вои устроились прямо на земле, положив под головы седла, а под спины - плащи и сумы. По давней привычке доспехов никто не снимал. Радигост лег в стороне, у тлеющего костерка. Долго ворочался с боку на бок, одолеваемый неприятными думами, прежде чем сон победил его. Зато с проблесками зари был на ногах первым.
  Отряд Радигост гнал, как в настоящем боевом походе. Не мешкали, летели соколиной стаей по склонам и низинам. Меняли уставших коней. Дорогу чаще находили сами, лишь изредка справляясь у местных. Однако за Шеполью и Жижецом пропали торные тропы. Суходолы, забитые колючим валежником, и дебри бурьяна сбивали с шага скакунов. Радигост ловчил, выгадывал пути обхода, покуда не уперся в лесные болотища.
  - Дальше еще шибче, - заметил ему Полад. - Топи гиблые - худая сторона. Без проводника не обойдемся.
  Радигост согласился. Пришлось обернуть назад и в малом сельце сговориться с юрким малорослым мужичонкой, что взялся свести отряд меж стежек-путанок и мочажин к большой дороге на городец Визна. За свою помощь испросил селчанин лишь лук со стрелами, чтобы добывать семейству дичину. Радигост обещал ему тугой лук росленя с пластинчатыми подзорами и роговой кибитью, бьющий на двести шагов. Еще - полный тул каленых стрел.
  Коней вели теперь в поводу. Средь осоки шныряли ужи, прыгали голосистые лягвы. И впрямь, тяжек получился путь. Цепью растянулись вои - ступали след в след под хлюпанье жижи и охи кочек, тягали лошадей. Не имея привычки ходить по гатям - ошибаешься на каждом шагу. Вершники же в этом деле были и вовсе новичками. Неловко качались из боязни оступиться, мешали друг другу.
  Радигост замыкал отряд, был чуток. Бремя верховода понуждало замечать все и даже провидеть наперед, в долю мига упреждать несчастья, а в заботе о людях превосходить единокровного родителя. Без потерь вывел отряд на дорогу меж дубравой и долом, хоть замарал грязью плащ и ногавицы. Самолично пришлось помогать оплошавшему вою вызволить коня, сошедшего с тропы.
  - Там Визна, - проводник вытянул руку вдоль плоской дорожной ленты.
  Радигост одарил его, как условились.
  - Лихо у тебя все выходит, - будто против воли Немир наградил друга скупой похвалой.
  Радигост ответил улыбкой.
  За Визной начинались дулебские земли. В первой же слободке на речном берегу витязей князя приняли по чести. Радигост знал: соседские заставы пересылались голубями и вести разносили быстро. К приходу гостей из Велеграда готовились: нарядные девы вынесли румяный каравай в форме струга с ветрилом, где разметало лучи солнце.
  Но совсем уж радушный прием ждал в Древнице. Витязей встречали за пол версты от ворот града - сам дулебский вождь Гудим, его воевода и старейшины.
  - Прими поклон, благородный муж, от всех дулебских людей, - Гудим звякнул литой гривной, лежащей поверх бурой ферязи из вяленого сукна, хотел согнуться в поясе, но Радигост упредил его. Спрыгнув с коня, сам поклонился дулебскому вождю.
  - Оставь, отец. Кто я таков, чтобы меня поклонами чествовать? Не срами ни себя, ни меня неподобающим. Я - воин. Служу своему князю.
  - Скромен ты, юноша, - карие глаза Гудима лучились в сетях морщин. - Мне это любо. Прошу пожаловать в мое жилище. Вы все мои самые дорогие гости.
  Спутники Радигоста тоже спешились.
  - Но не взыщи, - оговорился вождь. - Дом мой скромен - не теремок, не хоромы. А из угощений - наварили ухи, да напекли пирогов.
  - С охотой поедим ушицы, отец, - ответствовал Радигост. - Верно, удальцы?
  - Верно! - откликнулись дружно вершники.
  Град Древница почитался головой дулебских владений. Однако Радигоста и его побратимов он удивил. Величиною Древница уступала обычным городцам края варнов. Заместо мощной крепости - простой тын из лесин, округ которого наросли лоскутки пашен, пастбища и покосы. Внутри же - ряды изб с соломенными крышами. Дом вождя отличался от них разве что широким двором.
  - По старине живем, - Гудим угадал мысли гостей. - Без излишеств. Они нам ни к чему. Наша сторона лесная. Бахвалиться перед зверем - не по уму. А перед своими - не по сердцу.
  Радигост с пониманием кивнул. Коней расседлали, развели по загонам. Воям всем нашли угол и стол. Позже, как откушали и передохнули с дороги, сели возле полатей толковать с вождем о главном - без чужих глаз и ушей, вчетвером.
  - Я не хочу вражды, - говорил Гудим, шевеля усами. - Кровь родит только кровь. Мне рук людских не хватает - зерно молоть, житницам к зиме кровли перекрывать, шкуры разделывать. Дел - тьма. Ведь за лето рода наши, дулебские, поубыли. Кто утоп, кто от хворей зачах, кто с охоты не воротился. Молодь лихоманка просеяла. Не к месту мне враждовать. Люд же наш в бранном угаре дальше носа своего не видит. Поснимали мужики топоры да копья со стен. Мальцы, им подражаючи, стрелки строгают для луков, тетивы из бычьих жил крутят. А бабы подначивают. Эх...
  Повздыхав, Гудим налил себе в канопку киселя из жбана. Поднес к устам, но не выпил.
  - От меня слова ждут, чтоб на розмовлян идти, - сказал, и словно скинул с себя часть обременительной ноши. - Что есть слово? Самое лютое оружие. Острее меча, тяжелее секиры. Куда направишь острие слова, туда и судьбы людские повернут, точно трава под ветром. Было прежде - воевали с розмовлянами. При деде моем. Я помню цену того разладья. Сородичи мои - нет. Кому прибыло от той злосчастной брани? Ни нам, ни им. Ценить надо жизнь человеческую, не швырять под серп Мары в угоду обидам. Земле хозяин надобен, семьям и роду - кормильцы.
  Побратимы слушали вождя дулебов, не прерывая.
  - Да и, по правде сказать, в соседской войне нет ни славы, ни добычи, - добавил он хмуро.
  - Воюют для чести, - обронил Горда.
  Гудим вскинул на него быстрый взгляд. Смотрел, точно запоминая.
  - Честь, назвал ты, воин? - переспросил сухо. - Верно - худо живет человек без чести, пропащей жизнью. Хуже зверя. Но все ли различают, где честь, а где спесь? Боги-пращуры завещали нам род земной длить, чтить Правду, бороть Кривду. Еще - Лад ладить с родичами ближними и дальними, ибо все мы чада Даждьбожьи. В этом вижу честь. А блюдет ли честь свою тот, кто спор решает железом?
  - Что же не поделили вы с розмовлянами? - Радигост не стал ходить вокруг да около.
  Гудим закряхтел, будто селезень:
  - Обиду заимели они на нас после последнего торжища. Хотя по совести, винить им только себя.
  - Поведай, отец, как дело было? - попросил Немир, прищурившись.
  - Как водится, все пошло с пустяка. Надурили ихние купцы двух наших селян - обвесили, продав сырую соль. Наши вздыбились, а им еще и бока намяли! Наш старшина торга с молодцами погнали взашей нерадивых гостей. Как водится, дубьем огуляли, чтоб была наука. Розмовляне зло затаили. Обратно сказать, и прежде за ними водилась вина... Скорохваты, ловкачи плутоватые. То, к примеру, облопошат при мене воска на кожи, то того больше - вывозное не заплатят. А торг- то, друзья сердечные, на нашей земле, у Прилуки! Ужом вертятся розмовляне для своей корысти, а тронь их - укусят...
  Завздыхал Гудим, захрустел пальцами:
  - Хитрей народа я не видал. А вот отколь та хитрость берется - неведомо. Не ради прибытка радеют, чтоб обвести других вокруг пальца! Тогда им радость. Такая порода у розмовлян... Такими на свет уродились.
  - Чем же отплатили вам соседи? - осведомился Радигост. - Как сквитались?
  - Осквернили наш Стар-Дуб у Бродов, на межевой земле. Дуб тот в родах наших чтят, его маковка Перуновой стрелой мечена. Розмовляне в насмешку обрубили ему нижние ветви. Не убоялись сквернодеи гнева Сварожича... Вот родяне мои и вскинулись. Жаждут наказать за унижение. Я звал Варуна, соседского вожака, на сход. Отказал мне. Калят булат задиры-розмовляне. Но ждут будто. Покуда на нас не прыгают. Вот и рассуди нас, воин, - Гудим уперся в лицо Радигоста. - Ты же блюститель княжьей воли! Тебе и разбор вести.
  - Сперва огляжусь, - Радигост отвечал уклончиво. - Потолкую с людьми. К соседям вашим наведаюсь. Ужели Руяна не устыдятся?
  - Ну, гляди, - согласился вождь дулебов. - Дело хоть не мудреное, да с заковыркой. Прав ты, что не рубишь с плеча. Молодой, а сметливый.
  Радигост смущенно поджал губы, польщенный похвалой.
  Скрипнула дверь, зашелестели шаги. Из сеней в избу ступила девица.
  - Вот и касатка моя, Милава, - Гудим улыбнулся во всю ширину рта. - Доча. Гляньте-ка, какая краса! Словно утренняя зорька.
  Вождь дулебов не лукавил. Подчас силой отеческой любви действительное преумножается чудесным образом. Но здесь обмана не было. Родная кровь воплощена была в яркий цветок, оставляющий след в памяти. Русовласая, с лебединым изгибом шеи и глубокими, как студенцы очами, девица зарделась. Румянец сделал ее щеки пунцовыми под цвет выпуклых губ.
  - За сына воеводы моего сосватана, - поведал Гудим. - За Златана. По осени свадьбу справим. Всей Древницей погуляем, да так, чтоб слышно было на краю земли.
  Радигост украдкой глянул на Милаву и натолкнулся на ее встречный взгляд. Во взоре дочери вождя было что-то обволакивающее.
  Трое побратимов гостевали в избе Гудима. Поутру Радигост встал прежде товарищей, перехлестнул пояс перевязью с мечом и вышел во двор умыться. Тут пахло молоком и сеном. На колоде стоял жбан с прозрачной водой, рядом на жерди висел чистый рушник. Ополоснувшись, витязь отправился изучать округу. Первым делом забрался на вышку-смотрильню.
  Поля за городом уже порыжели, опадал и лист в ближних рощах. И только озеро, прижавшееся к сизому, глубокому бору, сверкало золотом. Отражало проснувшийся солнечный лик. Радигост проследил глазами за подпаском, погнавшим жеребят-стригунков к его открытому, ровному как ладонь берегу. Спустившись с вышки, оторопело замер. Дочь вождя Милава стояла возле плетневой вереи с кринкой в руках. Иная, чем вчера вечером - в желто-алой запоне, в берестяном очелье. Смотрела загадочным взором.
  - Испей молока, воин, - предложила она. - С утренней дойки. Не отказывай! - поспешила упредить его жест. - Парное, душистое. На языке потом сладко-сладко.
  Радигост принял кринку и отхлебнул. Причмокнув с одобрением, отер усы.
  - Благодарю, красавица, за заботу.
  Она словно ждала чего-то. Томилась, не решаясь говорить.
  Радигост помог ей:
  - Спросить хочешь о чем? Не робей - отвечу.
  - Хочу, - Милава шевельнула пушистыми ресницами. - Ты ведь княжий человек?
  - Так, - подтвердил витязь.
  - Значит тебя все здесь должны слушать. А ты всем приказать можешь.
  Радигост хмыкнул:
  - Может и могу, коли надобность выйдет. Только приказы раздавать не по мне. Волей Руяна-князя прибыл, дабы разобрать вашу с розмовлянами тяжбу. Сердце к этому не лежит.
  - А к чему лежит твое сердце? - взгляд Милавы стал смелее.
  Радигост пожал плечами:
  - К знанию. Любо мне приотворять для себя тайны Всемирья. Все хочу знать - о солнце и других светилах, о дальних морях и землях, о силе камней, земных и подземных. Ратная наука мне мила, предания давних времен... Ко всему тянусь умом.
  - А невеста-то есть у тебя?
  - Где уж там, - он отвел глаза.
  - Отчего же? - ресницы Милавы запорхали, как бабочки. - Воин ты ладный, статный.
  - В учебе некогда думать о девицах. В походах тем паче. Жизнь ведь в Велеграде иная, чем тут.
  - Какая она, расскажи? - не отступалась Милава.
  Радигост призадумался:
  - Как река, что бежит по порогам. Бурлит, клокочет, ищет новые русла. Это у вас тишь лесная, да озерная дрема.
  - Хороша дрема! - Милава ярко вспыхнула очами.
  - Ну, свары соседские всюду бывают, - Радигост развел руками. - Они скоротечны.
  Милава поникла согбенной ивой.
  - Я войны боюсь, - призналась тихо. - Горя. Отец летами уже стар. Ты пореши с розмовлянами, чтобы кровь не лить. Ладой-Матушкой тебя прошу. Ты ведь можешь!
  - Сам того желаю, - голос Радигоста сделался твердым. - Негоже, чтобы братья резались меж собой на потеху ворогам. Немцы и ромеи того и чают. Ждут, что оскудеет наша сила, что выдохнутся наши рода во взаимной вражде.
  - А пойдем по ягоды? - вдруг предложила Милава. - Черника поспела. От вкуса ее опьянеть можно.
  Радигост про себя отметил, что уже немного опьянел от голоса и взора дулебской чаровницы.
  - Ну что же ты, воин? - попрекнула дочь вождя. - Иль страшишься чего?
  - Пошли, - согласился он.
  
  Глава 3. Западня.
  
  - За озером самые ягодные места, - увлеченно объясняла Милава. Самоцветами пылали девичьи глаза.
  - И как мы туда попадем? - Радигост с сомнением рассматривал широко растекшуюся синь, искрящую белыми блестками кувшинок. С вышки Древницы озеро казалось гораздо меньше.
  - Да ты не хмурь чело, воин, - девица даже рассмеялась. - Там в камышах лодочка припрятана.
  - Твоя?
  - Отчего же моя? - Милава дернула плечом. - Всяк, кому надо, может сплавиться туда и обратно. В обход идти далеко, да яруги в ноги лезут вместе с кочками. Вплавь тоже не каждый осилит.
  Радигост решил довериться дочери Гудима. Желал выказать свое уважение, хоть сознавал умом, что где-то совершает ошибку. Обычно витязь не позволял втягивать себя в неясные чужие затеи. Здесь же, не мог противиться. С каждым шагом по муравчатому лугу волнение нарастало в груди. Волновалось сердце от близости красавицы, идущей с ним рядом, от полынного запаха ее волос, от тепла стройного, ладного тела.
  - А зверя в лесу много? - спросил, чтобы прогнать дурманящие мысли.
  - С лихвой, - Милава отвечала задорно. Бегло покосилась на меч у его пояса. - В недрах бора батюшка-тур правит. В хозяйстве ему волки да лисы прислуживают. А зайки и ласки - на посылках. Ой, это медуница, - она присела на корточки и запустила руку в копну синеглавых рощелий. - По зиме, когда тряхея меня била, мне ее бабка Белава целую седмицу заваривала. Отвадила хворь-зловредину... А вот чернокорень. Он дядьке Чарушу прошлой весной помог, когда его змея в плавнях укусила.
  Девица повернула к Радигосту раскрасневшееся лицо.
  - Ты в травках-то понимаешь?
  - Нет, - признался он. - Этой науке меня доселе не учили.
  - Эх ты, - Милава вздохнула с притворной грустью. - Изумруды да злато-серебро у нас под ногами, а ты и в ус не дуешь. Вот лодка! Помоги.
  Дочь Гудима скакнула вперед, как резвоногая лань. Зашуршала камышовыми стеблями. Радигост поспешил вслед со всем проворством. Лодченка была не велика - челн, на каких обычно рыбаки закидывают мрежу. Столкнули ее с бугра, забрались внутрь. Тут и весло нашлось.
  - Правь вон туда! - Милава показала чуть наискось, к пологому брегу, за которым залегли обернутые мхом валуны.
  Витязь греб с силой. Заметил, что вода совершенно прозрачна. На дне колыхались целые дебри водорослей, шустрили желтые и белые рыбешки.
  - До чего чиста водица, - Радигост подивился вслух.
  - Чиста, - согласилась Милава. - Душу озера видно. Здесь ни лоскотовок, ни смолянок отродясь не водилось.
  Радигост понятливо кивнул.
  Пристали, когда солнце уже било в глаза. Но у дерев крутились ветры, свивали в кудели листву, уносились птахами к кронам.
  - Слышишь? - Милава замерла на месте. - Травы на лугу пели, а дерева разговаривают. Важные! Свысока на нас глядят, обсуждают. Что мы им? Букашки...
  Сосны маковками восходили к поднебесью. Так казалось снизу.
  - Да нас уже встречают, - Милава захлопала в ладони. - Зверьки-хитрецы!
  Она кивнула на ярко-рыжих белок, соскочивших с ветвей, на зайчат, высунувших мордочки в прорехи кустов. Показал свои пуговки-глазки и любопытный бурундук.
  - Ты только не шугай их, - попросила девица.
  Радигост не отставал от нее и на пол шага. Перебираясь через преградившую путь корягу, она уцепилась за его руку. Сердце витязя заколотилось, точно медное городское било. Дыхание сперло в зобу.
  - Где же твои ягоды? - спросил ломким голосом.
  - А вон кусточки.
  Россыпи иссиня-черных глаз уставились на людей.
  - Угощайся, - Милава сделала зазывающий жест.
  Ели сперва потихоньку, примериваясь. Потом раззадорились, ягодный дух пронял обоих. Жадно и долго вкушали лесное лакомство, покуда не пресытились.
  - Ух, изрядно, - Радигост вытер уста.
  - Сладко? - справилась Милава.
  - Сладко, - утвердил он. - Ум отъесть можно.
  Посмотрели на свои руки, черные от сизой кашицы, потом на лица друг друга - расхохотались в голос.
  - Хороши, - дочь Гудима укоризненно покачала головой. - Ну не беда. Я знаю, где умыться. Пошли к старице!
  Радигост повиновался.
  Перешли овражец, нырнули в ельник, а за ним - протока в виде серпа. Серебрится, журчит. Округ незабудки разбрелись, желтые горлюхи.
  Милава склонилась над водой, будто изучая свое отражение. Потом проворно принялась плескаться, как шустрый, шаловливый олененок на водопое. Омыла руки и лицо, намочив при этом одежду. Брызги полетели в Радигоста, но он и не думал уворачиваться. Отвечал улыбкой. От старицы ушли мокрые и довольные.
  А бор потемнел, погустел, ветвями завесился.
  - Ой ты, бор-государь, лесной владыка! - позвала Милава громко, разведя в стороны руки, что птица крылья. - Стережешь ты богатства свои несметные, да тайны дивные. Мы же гости-ходоки, до кладовых твоих не охочие. Дай нам вольный ход, белый свет не прячь в омуте теми. Ты - могуч, вековечен. Мы - лишь люди, на Земле-Матушке от срока до срока бытующие. Не гневись, не тешься страхом бренных. Лучше отвори нам свои дороженьки и мы пойдем по ним, тебя восславляючи.
  Словно бы рокотом ответили кроны, а птахи зашушукались. Девица перехватила удивленный взгляд Радигоста.
  - Мы дулебы, - пояснила Милава. - В дремучих лесах живем, во полях чистых, возле рек быстрых. От предков переняли науку, как договариваться с всесильными соседями, дабы избегать худа.
  - Я понимаю, - сказал Радигост.
  Прошли еще немного и Милава вдруг ухватила его за руку.
  - Чу! - нашептала в ухо. - Кажись, большой зверь рядом. Трясогузки и синицы попрятались.
  На лесной проторице впереди замелькали бурые пятна.
  - Медвежата, - дочь Гудима даже подпрыгнула от восторга. - Гляди, какие малыши-кругляши. А где же матушка их?
  - Здесь матушка, - Радигост напрягся, различив за бугром валежника косматый хребет. Пальцы легли на рукоять меча.
  - Нет! - Милава перехватила его движение. - Не губи кормилицу. Осиротишь семью медвежью.
  Она примкнула к нему всем телом и заглянула в глаза. Радигост ощутил ее круглые, твердые груди, вдохнул черничный аромат дыхания. Кровь застучала в висках. Неимоверного усилия стоило ему отстраниться.
  - Не убью, - обещал витязь.
  - Побежали! - Милава сгребла его под локоть и потащила в самый бурелом. - Я обходную тропу знаю. Лес нас спрячет, а медведица не догонит.
  В тени кустарников неслись, как две косули. Влево, вправо, через ямку прыжком. Девица была ловчее, не цеплялся за сучья, не запиналась о пни и корни. Радигост же поспел расцарапать щеку и отбил большой палец на ноге. Кружили, петляли, как казалось ему, и вдруг - выскочили на свет. Вот он, бережок, где оставили лодку.
  - Поплыли назад, - молвила Милава, вмиг утратив весь свой задор. - Нас уж хватились наверно.
  Радигоста паутинкой опутала грусть. Взялся за весло, померкнув взором.
  Дочь вождя не ошиблась. Встречали в воротах. Лица Гудима и нескольких его сородичей были смурны. Молчали, сопели. Колючие, косые взгляды окатили, как ледяным дождем. Радигост только сейчас смекнул, что сделал что-то не то. Дружелюбие дулебов растаяло, словно туман. От них веяло грозой.
  - Ступай в дом! - приказал Гудим дочери безликим голосом.
  Та поникла, спрятав глаза. Пошла под осуждающий шепот трудным шагом, будто чеботы ее были сделаны из камня. Народ начал расходиться. Остались лишь Горда с Немиром, а в стороне - курчавый юноша в пестро расшитой оберегами рубахе, щеки которого покрывал мягкий, светлый пух. На Радигоста он смотрел исподлобья, комкая синий кушак.
  - Ты что творишь? - зашипел Горда, впиваясь пальцами в запястье товарища, едва с ним поравнялся. - Тебя прислали дело вершить, а ты с девками по лесам скачешь? Будет нам нынче расплата за твои забавы...
  - Кто тот парень, что стоит за воротами? - тихо справился Радигост. - Того гляди, испепелит глазами.
  - Сам не догадался? - хмыкнул Немир. - Златан. Милавы жених.
  Радигост понял, что нажил врага там, где должен был искать друзей. А, может, не единственного врага.
  - Ну, пошли. Есть свежие вести от розмовлян, - Горда и Немир с двух сторон взяли его под локти, торопясь увести подальше от воеводина сына, застывшего столбом. Даже затылком Радигост чувствовал уколы злых стрел-взглядов.
  Побратимы почти приволокли витязя к оружейне, возле которой стояла стесанная колода. Усадили и сели сами.
  - Давай думать, как быть, брат Радигост, - Немир подпер подбородок кулаком. - Вождь розмовлян идет на Древницу. Дружина его в одном дневном переходе от нас. Под тысячу воев под рукой собрал, так говорят. А может, и того поболе. Шибко жаждет войны Варун...
  - Я выступлю ему навстречу, - встрепенулся Радигост.
  - Обожди, не горячись, - Горда с силой надавил ему на плечи. - Без ума можно и голову в бурьяне оставить. Наслышан он уже про княжьего подручника. И пуще всего чает его на хомуте в Слюбицы уволочь. Такие, брат Радигост, пироги.
  - Значится, отложиться решил от Руяна Варун... - Радигост совсем помрачнел.
  - Видать, так, - согласился Немир. - Восхотел вольным стать, как кречет. А свада на торге ему повод.
  - Как быть, други? - Радигост даже растерялся. - Ратиться с розмовлянами?
  - Людей воевода дулебский Елень скликает по селам и слободкам, - поведал Немир. - К вечеру будет и у нас дружина не жидкая.
  - Елень? - переспросил Радигост угрюмо. - Златана отец?
  - Да, брат Радигост, - Горда вздохнул. - Заварил ты кашу. Ну, тебе и расхлебывать. Помирись наперво со Златаном. Иначе увязнем, хуже чем в болоте. И дулебы нас погонят с позором. Городские вон зыркают на нас, как на порченных. Ославил ты князя, что говорить...
  - Со Златаном у меня нет спора, - возразил Радигост.
  - Ты задел честь рода, - объяснил ему Немир. - Бросил тень на всех нас, ближников князя Руяна. Не по обычаю это, не по искону.
  - Что же делать?
  - Забудь девку, хоть она тебе и глянулась, - дал совет Горда. - А со Златаном испей мировую. Коль не дурень - поймет. Любому голову напечет от такого солнышка, как эта Милава. Примирись с сыном воеводы, не порочь варнов.
  - Будь по-вашему, - Радигост поднялся.
  Дулебы зашевелились, как мураши. На улочках Древницы замелькали красные и синие щиты, обитые бляхами, зазвенело железо. Перед домом вождя укрепили племенной стяг: пожелтевший череп тура-великана с перекладиной, под которой болтались белые и синие темляки. Громадные рога смотрели, как боевые секиры.
  Для порядка стоило бы собрать совет, но Гудим побратимов чурался. Ходил нахохленный, как озябший тетерев. Слова цедил, будто через сито.
  Даже Полад, заглянувши в избу вождя после смотра своих воев, обронил Радигосту:
  - Глаз у меня бывалый, витязь. Скажу так: Гудим стар. Холоден, что лед. Варун - летами младше, кровью горячей. Он - огонь. И оттого опасен.
  Радигост кивнул, соглашаясь. Собравшись с духом, отцепил меч, чтобы идти на двор воеводы Еленя. Его упредил Горда.
  - Осади, брат Радигост. Не роняй честь княжьего ближника. Сперва я к ним наведаюсь. Старшего успокою, а с младшим перемолвлюсь доверительно, дабы знать - готов он тебя принять или гнев все еще плавит его сердце.
  - Ты обяжешь меня, брат Горда, - витязь глянул на друга с благодарностью.
  Отсутствовал Горда долго. Когда явился, сказал так:
  - Златан пойти на мировую готов, но прими, брат Радигост, его условие. Хочет с тобой толковать без чужих ушей, чтоб ты сердце свое открыл. Тогда, глядишь, отпустит обида-изъедуха. Прочь уйдет. Поможет же делу крепкая дулебская бражка на ягодках. Только, прошу богами, не дразни его.
  - Куда идти?
  - Златан место назвал тихое, за градом. В двух верстах к полудню речка есть, Гожей зовется. Там на пригорке воеводья охотничья изба. Златан будет там к вечеру - один. Поезжай и ты один.
  - Я поеду, - решил Радигост.
  Немир, заслышав этот разговор, не обрадовался:
  - Боязно мне за тебя, брат Радигост. Не угодить бы в силки ловца-мстителя. Покуда мы дулебов плохо знаем. Что на уме у парня?
  - Я поеду, - повторил Радигост. - Меня не отговорить. Чтобы судачили потом, будто витязь Руяна юнца испугался?
  Немир лишь махнул рукой. И добавил без охоты:
  - Видел из оконца, Милава приходила. Знать, к тебе рвалась. Отец не пустил.
  Радигост промолчал, закусив губу.
  К вечеру заморосило. Отужинав грибными пирогами и расспросив о дороге чернавку Гудима, витязь отправился на конюшню. Древница гудела, ворчала и охала. Новый люд притекал. Огнищане гомонили, собираясь возле кузниц. Снаряжались. Пик и сулиц хватало на всех. Хуже было с мечами и бронями, их достало лишь передней сотне вождя. Иные принесли с собой палицы и ослопы.
  Краем глаза Радигост приметил, как набивают руку городские стрельцы, кидая полутора аршинные стрелы с гусиным пером в расставленные перед клетьми чурбаки. Рвали жилы луков со страстью, истово. Резвые молодухи обносили их квасом. Среди взрослых шныряла и мелюзга.
  За воротами тоже было людно. Радигост правил меж кучек ополченцев в кожаных колпаках и куртках-стеганках, что, сидя прямо на земле, начищали пучками травы крючковатые чеканы.
  Запах мокрого ковыля бодрил. Витязь гнал коня мимо лога, к порозовевшему окоему. В рощах надрывались соловьи. Исток Гожи Радигост нашел без труда. За желтым от одуванчиков полем сверкнуло водное полотно, овеянное ворсом тростника и осокаря. Тут и единственный холм, на уклоне которого приросли две ветлы и встала жердяная коновязь. Избенка со свесом камышовой крыши тоже гляделась неказистой.
  Радигоста ждали. Соловый конь под красной, с белой бахромой попоной, скучал на привязи. Витязь привязал своего скакуна тут же. Поднялся тропкой, тронул застонавшую дверь. Внутрь вошел без опаски. Знал, что отполированные многотрудной учебой навыки росленя позволят ему одолеть любого лесного ратника, не прилагая усилий.
  - Не стой на пороге, - голос Златана оказался глуховат и бесцветен. - Не страшись - в горло не вцеплюсь.
  Узкое волоковое оконце давало мало света, но Радигост уже ухватил оком скудное убранство. В избе кроме столешницы и лежака, покрытого бобровой дохой, стояла только липовая долбенка и лежали тугие меха из воловьей кожи, в каких перевозят хмельное.
  - Садись рядом, княжий воин, в ногах правды нет, - пригласил воеводин сын.
  Радигост притворил за собой дверь и отстегнул плащ.
  - Сяду, коль зовешь, - ответил просто.
  Ему понравилось спокойствие Златана, его прямой взгляд и ровная речь.
  - Дозволь угостить тебя нашим питием, - Златан привстал, уронив с плеч лисий полушубок. Откупорил самый большой мех, плеснул в корец густой желтой браги. Налил и себе. - Не вино из княжьих хором, но мы пьем. На вишенках и черешне. Знатно душу греет! Уважь, княжий воин.
  Витязь принял корец.
  - Чтоб не было вражды меж нами, - Златан первым отхлебнул браги, видя, что гость не спешит к ней притронуться.
  Радигост испил. Пряно, душисто, как показалось ему. А Златан уже наполнял по новой. Выпили еще, сдвинув чарки. Тепло потекло по телу волной.
  - Мы ведь с Милавой с малолетства просватаны, - ожил воеводин сын. - Дружились. Эх, видел бы ты ее в ту босоногую пору... Попрыгунья, затейница. От забав ее люди в голос стонали. И нынче шалая, хоть огня поменьше. Такой уж нрав. Подросла - расцвела пышным цветом, словно яблонька на лугу. Такая краса, что дурман. Охотчиков до нее было - не счесть! И юнцы, и зрелые мужи. Пчелами на медок летят. Только пустое это. Мне Милаву сама Макошь предуготовила. Связаны мы накрепко - не разорвать. Как два крыла птахи.
  Радигост слушал, не прерывая. Пил вслед Златану, отирал усы. В голове уже шумело. Точно гусельки-самогуды принялись играть.
  - Хороша бражка? - ухмыльнулся Златан. - Шибает, будь здоров.
  - Изрядна, - признал витязь.
  - Суженная моя, - вздохнул Златан мечтательно. - Всем ходокам от ворот поворот дала. Самых упорных я отвадил. Покуда живу - никто меж нами не встанет, клянусь Перуном!
  Он хватил по столешнице кулаком, расплескал брагу.
  - Не рви сердце, парень, - надумал его успокоить Радигост. - Твоя она, твоя. Молва долгоязыка. Не слушай праздных речей. С Милавой твоей мы лишь по ягоды ходили. Я тебе не соперник в делах любовных.
  Златан испытующе смотрел в его глаза. Верил? Не верил? Радигост понять не мог. Решил пойти с другого конца:
  - Не до размолвок нам ныне. Розмовляне под носом, идут на вас оружно. Нельзя попустить им разорить край. Для того я здесь, а не для ловли чужих невест.
  - Правда твоя, - Златан кивнул. - Разные мы с тобой, а все же в одном подобны - ратаи и дети ратаев. У батюшки моего рубцов больше, чем седин.
  - Сам-то на брани бывал? - полюбопытствовал Радигост.
  - Не довелось пока, - признался Златан с очевидной горечью. - Гудим-вождь, что старый лось, мир лелеет пуще богатства. Война для него - волк-переярок. Вот и заржавело железо в ножнах... Лишь старые помнят бранную долю.
  - А ты, стало быть, о войне грезишь?
  - Без меча славы не добыть, - скривил губы Златан. - Много ли сказов и былиц о пахарях, шорниках, кожемяках? Народ помнит воинов. И вождей, что крепкой рукой брали добычу на щит, преумножая свои земли.
  - Не всегда так, - Радигост с натугой ворочал языком. Тот стал большим, не умещался во рту. Не доставало и дыхания. - Читал я в старых книгах, что править можно, не проливая крови без нужды. Согласием крепить премногие племена, а недругов отваживать силой единства. Такое зовется мудростью...
  Лицо воеводина сына растекалось перед взором витязя. Столешница плыла ладьей. Радигост еще видел, как Златан ткнулся носом в свои руки. Тишина оглушила. Следом охнула дверь. В избу ступили другие...
  Забвение, не имевшее краев, отпускало из своего зева. Вернулись слух, мысль, память. Но тело застыло грузной колодой. Не шевельнуть ни рукой, ни ногой. А хуже того - не было света. Глаза Радигоста зрели лишь мрак - вязкий, гнетущий, довлеющий.
  - Где я? - спросил на удачу.
  Никто не ответил. Собрав все свои силы, витязь сделал рывок. Тщетно! Смекнул вмиг - прочные путы держат его намертво. Их не сбросить, не разорвать. На глазах - повязка. Он, Радигост, подручник князя Велеграда - пленник. Как это вышло - не находилось прямого ответа. Должно быть, опоили.
  Однако витязь не позволил холодному страху пустить зуб в сердце. Отогнал его тень, как муху. Помнил из науки Везнича, что дух человека крепче скалы. Духу по силе мир повернуть. Стал выгребать из подклети памяти и другие уроки жреца. Мысли рождали образы. Выкатывались из недр разума яркими монетами. Радигост собрал из них целую пригоршню.
  Как получить из незнаемого знаемое? И тут имелся ответ. Помог опыт радений в подлазе Двора Мудрости. Пусть очи плоти не зрят, но очи сердца всегда бодрствуют. Витязь шарил округ, разгребая ворохи событий. Копал вглубь времени, к корням вещей. Что-то стало получаться. Прав был жрец Везнич: Духовзор человека объемлет все углы Тремирья. От него не укрыться ни горошине, ни былинке.
  Златан словил его в западню. Опоил сон-травой. Слуги воеводина сына повязали. Что было дальше? Везли верхом? Нет, по воде, на лодке. Не далеко, но и не близко. Туда, где ждали. Кто же получил сей груз? Кому злокозненный Златан продал его судьбу?
  - Варун, вождь розмовлян, - назвал Радигост громко. - Я хочу видеть твои глаза!
  Безмолвие заполнили шорохи. Кто-то шептался, шелестел одеждой.
  - Снимите с него повязку, - приказал сильный, но сухой голос.
  Глаза резануло светом. Как когда-то, после подлаза. Радигост прищурился. Совиное лицо с чуть землистым оттенком в окладе пегой бороды нависло над ним. Зеленые очи из-под кустистых бровей изучали въедливо, с подозрением.
  - Как узнал мое имя?
  - Тоже мне тайну нашел, - Радигост усмехнулся. - Я подручник князя Руяна. Все обязан знать.
  За спиной вождя розмовлян загудели люди. Радигост видел кожаные шеломы, железные бляхи и роговые пластины на куртках, волчьи дохи на плечах. Широколицы были розмовляне, длинноруки, с загорелой, будто дубеной кожей.
  - А ты не прост, воин, - заметил Варун. - Видать, матерого зверя мне ловцы добыли. За такого можно и одарить полной мерой.
  - Твоя воля, - ответил Радигост. - Нынче моя жизнь в твоей власти. Но помни, вождь, все скоротечно. Придет час, перед другой волей будешь держать ответ. А уж какой мерой тебя одарят, вестимо только богам.
  Желваки дернулась на лице вождя розмовлян, на миг будто даже схлынул загар.
  - Ты отважен, либо безумен, - Варун был очень рослым, крупноголовым. Кольчатая рубаха словно обтягивала древо вяза, а не тулово человека. Столь широк казался он в поясе. - Грозить владыке своей судьбы? Не встречал прежде такого. Эй! - окликнул кого-то. - Разрежьте хомуты! И дайте ему воды. Я еще не решил его участь.
  
  Глава 4. Расплата.
  
  В дымящих углях кострищ розмовляне запекали уток, взятых на стрелу у мелководья. Тут же, близ вересковых кущ, обосновался чужой походный стан. Ветерок от воды гулял меж людьми, как странник. Над ручьем неспешно топталось стадо барашков-облаков.
  Радигоста будто никто и не сторожил. Отпотчевали даже ломотью подсоленного пшеничного хлеба, дабы пленник утолил голод. Но витязь знал, что десятки глаз надзирают каждое его движение, предвосхищают малейший жест.
  Не хотелось думать о будущем. Смерти Радигост не боялся. Как положено Световидом, так и будет. Пока же все было просто: дали волю дышать, значит дыши полной грудью. Дали волю глядеть - узнавай находников мятежного народа. Время само разберется, кому уйти к Огненной Реке, а кому и дальше мерять версты Кормилицы-Земли, жить-наживать новый опыт, взрослея душой.
  Роговые громадные луки и лубяные тулы розмовлян не были привычны взгляду воина Велеграда. Радигост запоминал. Озадачился и обликом передних дружинников Варуна - все кряжистые богатыри, длиннорукие, длинноногие. Под стать им смотрелись их мечи, что крепились не на поясе, а за спиной. Такими рубиться можно было, разве что ухватив обеими руками.
  Розмовляне перешагнули кон дулебской земли, без ошибки понял Радигост. Чужую сторону знали, как свою. То не мудрено: пальцев не хватит счесть поколения, что гостьбой крепили соседский мир. Так бывает всюду, пока меж радушными гостеприимцами не встанет меч.
  Дивили взоры розмовлян - будничные, скучные. Будто и не в поход вышли, а на загон зверя. Что им? Вою, привычному к железу, одинаково просто взять жизнь что зверя, что человека, пусть и родича по общим предкам. Человека, впрочем, почетнее - заслуга перед родом. С какой поры так повелось? Кто вспомнит...
  Радигост завертел головой. Больше руками, чем голосом, показал, что хочет говорить с вождем.
  - Почто звал? - Варун встал перед ним земляной грядой, накрыв своей тенью. Узловатые руки сложил на груди.
  - Выслушай меня, вождь, - раздумчиво начал Радигост, словно лепил слова из хлебного мякиша. Он желал, чтобы розмовлянин правильно понял формы его мыслей.
  Варун однако оттянул верхнюю губу с пренебрежением:
  - Что нового может поведать мне Руянов услужник? Напугаешь крепью княжьей дружины? Знамо дело. Так пущай бронные комонники попрыгают за нами по балкам и логам, а мы их прытью полюбуемся. Или вразумить удумал, как непутевое чадо? Зелен еще. Твое слово для меня мало весит.
  - Пугать не стану, - отвечал Радигост. - На страхе лада не построить. Попреки и увещевания приберегу для других. Ты мудр, вождь, и сам зришь стезю своей жизни. Хочу лишь к сердцу твоему обратиться. Ты же, как я, отпрыск Славных. Руда-жива их в тебе, их сила.
  - О старине баешь? - Варун с усмешкой пригладил усы. - Так пращуры, что Юными реклись, простора искали - глазам, душе. Шли к нему, перешагивая земли. Этому пути несть конца. И я ищу. Устал от тесноты своих лесов. Вольный ветер пусть излечит от немощи мой сонный дух.
  - Юные служили не мечу - Богам, - возразил Радигост. - Не было в них голода до власти, любования силой.
  - Почем ты знаешь? Той старины давно след стерся, да память остыла.
  - Помнит Земля-Мать, - не отступал Радигост. - Ведают Боги. Поверь, вождь, самые могучие владыки и неодолимые воины тоже подчас смотрят за край выгоды и удачи, ибо небо лежит на их плечах, а в глазах отражается предвечное солнце. Ты желаешь воевать для себя. Еще для своего народа. Пращуры наши воевали для мира - меч торил дорогу согласию Разных.
  - Покоя нет в Колесе Времен, - не соглашался Варун, разжимая и стискивая пальцы.
  - Непокой родится в сердце человека, разделяя с Небом, с Богами. Ему причиной - жажда власти, славы, громкой судьбы. Все это можно обрести иным почином, оставшись путеводной звездой для потомков. Ты слышал, вождь, про исконных праотцов наших, скитов-сколотов?
  Варун утвердил глазами.
  - Их лучшие вожди собирали стебли племен в один венок, венчающий главу достойного. Не мяли трав ногой, не секли железом, хоть не выпускали меч из крепкой руки. Они жили для вечного - служили Небу, Солнцу, Правде. Потому с праотцами нашими считались во всех концах света. Их не забудут, пока тверда земля и есть те, кто стоят на ней, озаренные блеском светил.
  Через серый лоб Варуна пролегли глубокие рвы морщин, потом размякли. Он не ответил, отвлеченный шорохом за спиной.
  Ратник-вестник с хмурым лицом приблизился, дабы поведать важное. Сказал тихо. Радигост не услышал, но понял.
  - Дулебы спешат к нам навстречь, - Варун с хрустом размял плечи. - Кабаньим стадом трусят, перескочили Бугу. Труби! - приказал воину с темным рогом, обитым медью. - Только ведет их не Гудим и не Елень...
  Низко и долго проревел боевой зов, заставив колыхнуться кусты и травы. Эхо ушло к воде, покатив вниз по течению, забрело и в низины. Розмовляне встряхнулись, словно ото сна.
  Радигост тоже встрепенулся, как опаленный огнем. Его поразила догадка. Ранила прямо в сердце острой стрелой.
  - Пойдешь с нами, - бросил ему Варун, поворачиваясь, чтобы удалиться, однако витязь удержал его:
  - Постой, вождь! Молви слово. Как имя того, кто в голове дулебской дружины?
  - Почто тебе? - Варун сдвинул брови. - Гордой звать. Чужой, с твоей стороны.
  Нежданно для самого себя Радигост расхохотался, да так, что перепугал ближних розмовлян. Некоторые с непониманием схватились за мечи и копья.
  - Княжий подручник-то умом смешался, - сказал кто-то.
  Радигост не в раз смог унять себя. Отерев со щеки слезу, молвил Варуну:
  - Ты сведущ в душах людских, вождь. Искушен в земных делах, как мудрый бер. А все же, как и я, угодил в ямину, устроенную прехитрым умышлением ловца-гордеца.
  - О чем ты? - Варун вопросил с угрозой, заглянул в лицо, сопя ноздрей. - Объяснись!
  - Изволь, - Радигост снова стал спокоен. - Меня опоил Златан, сын Еленя...
  - Ты говоришь то, что известно, - перебил Варун. - Юнец радеет о славе и почете. Поклонился мне щедрым даром, испросив мою милость. Давно его знаю, гостил у меня в Слюбицах. С той поры пересылаемся с ним тишком. Больше всех из дулебов жаждет моей воли в Древнице. Глупец. Грезит, что я возвышу его. Сделаю управителем дулебских земель, своим наперстником!
  - Исполнишь обещанное?
  - Нет. Израдцев не жалую. Предав одного хозяина, предаст и другого, коль будет повод. Свою полезность он исчерпал.
  - Златан и правда юн, - согласился Радигост. - Юн умом. Я мог бы сразу смекнуть, что столь хитромысленный замысел уродился не в его голове. Не дорос отрок плести столь умелые козни.
  - Как понимать тебя?
  - Его подучил тот, кто умнее. Что еще просил у тебя Златан?
  - Забрать твою жизнь без промедленья, тем обесчестив вождя Гудима. Под его носом лишился живота княжий ближник, это ли не проклятье?
  - И это ты обещал?
  - Обещал, - Варун пригладил бороду, сверкнув зубами в усмешке. - Сильный выше слов, что дарит другим. В моей воле перешагнуть через них, как через бесполезную колоду. Вот только где-то я просчитался... Мыслил коршуном упасть на Древницу и разметать дулебскую силу, покуда ворог в смятении от утраты.
  - Другой вел твою волю, вождь, нужной ему тропой, - проговорил Радигост. - Другой соткал пряжу затеи, связав в своем узоре обиды дулебов, твои мечты о власти и глупость несмышленыша. Я скажу, чем обернется тебе услуга Златана. В Древнице нет смятения. Дружина Гудима соедино с княжьей сотней вершников идет на тебя отмстить за злодейство. Кинутый на заклание щенок послужит возвышению одного ретивого мужа. Горда ему имя.
  Варун задышал натужным, свистящим дыханием.
  - Продолжай, - велел вдруг осипшим голосом.
  - Горда чает прослыть ревнителем княжьей воли. Порубив твоих людей, он восстановит справедливость в глазах Руяна. И он переможет тебя, ведь у него перевес в силе.
  Вождь розмовлян переглядывался со своими воями, будто испрашивая совета и подспорья. Однако никто не раскрыл рта. Молчали, шумно выдыхая в бороды.
  - Ум человека, о котором ты сказал, лукавый, как у лисы, и коварный, как у болотной гадины, - Варун без колебаний принял правду слов витязя. - Горда знакомец тебе?
  - Мой побратим, - уточнил Радигост.
  Лицо вождя розмовлян вытянулось от изумления.
  - Далеко метит твой побратим, - изрек, качая головой. - Высоко взлететь измыслил... Да только не бывать такому! - вытолкнул с силой.
  - Что ты решаешь? - ждал Радигост.
  - Приму твою игру. Будь при мне, но до срока не показывайся дулебам. И ловец, умело расставляющий силки на зверя, может стать добычей, попав на зуб удачливому хищнику.
  Про себя Радигост поминал Горду с горечью, терзался душевной болью. Без малого десять лет он знал этого отважного, но тщеславного юношу, сочетавшего огонь сердца и лед разума. Горда всегда томился в тени других, высоких именем, весомых чином. Искал свое призвание, борясь с завистью к преуспевшим. И силился пробиться сквозь ряд помеченных судьбой счастливцев, любимцев Макоши, дабы заставить говорить о себе. Увы, его потуги не замечали, а Радигост мягко, по-дружески, журил. Дела Горды не были столь велики, дабы вознести к вершине признания. Заслуги не могли колыхнуть равнодушное людское море. Зато ростки корыстолюбия пошли в рост, едва побратимы прижились в Велеграде. Радигост и Немир видели это. Видели, но не могли изменить. Будто осерчал Горда в душе своей - на людей, на судьбу, на богов. Походы, заботы, учеба спасали, снимая груз. Но, как видно, до срока...
  Сколь же тяжко было разуму обрядить недавнего побратима в обличье ворога, да еще и ворога злокозненного! Еще тяжелее спросить с него, как с ответчика, за бесчестный поступок по закону родичей. Но свершить это необходимо во благо других людей.
  Дружина розмовлян, раскиданная многими пригоршнями от берега до увитого лещиной взгорья, сбиралась, точно ягоды в одно лукно. Живая сила по зову вождя обретала густоту, полнилась голосами, барабанным боем сердец. В мелькании железных пупырей и заклепок на щитах, зубов-шипов палиц, шеломных шишек и поясных блях с оберегами созидался образ Варуновой рати. Строги лицами сделались розмовляне. Почернели глаза, вздыбились ершом бороды, округлились плечи. Спины натянулись струной, смуглые длани впились в стружие пик.
  - Дай хоть коня, вождь, - Радигост догонял широко шагающего Варуна.
  Вождь розмовлян, водрузив на голову шелом с литыми наушами, повернулся к пленнику, сердито нахохлив брови. Однако негаданно явил милость.
  - Скрев, отдай ему своего гнедого, - повелел долговязому вою в вотоле, подбитой куньим мехом. - И впрямь, негоже княжьему человеку топтаться среди пешников.
  Скрев недовольно скосил на витязя выцветшие глаза, шмыгнул резаной ноздрей:
  - Держи! - бросил поводья подласого мерина с широкими боками, покрытого вместо седла обрезом медвежьей шкуры.
  Радигост ответил благодарным взглядом. Конь показался ему тяжеловесным, слишком высоким в холке. Однако привередничать витязь не стал.
  Отметил про себя, что верхами из розмовлян шло меньше сотни. Хрящевая основа рати держалась на дюжих рубаках. Ценность этой пешей силы Радигост узнал, едва стронулась дружина. В проворстве ратники не уступали летучим комонникам. Шли не шагом - полускоком-наметом на присогнутых ногах. Будто волчья стая.
  Витязь попал в круг передних воев Варуна, среди которых ехал не то еще пленником, не то уже гостем. Погляды розмовлян однако намекали: не брыкайся без нужды! Осаживали пыл, заставляя чувствовать себя птахой в прутяной клетке.
  Шагов на триста вперед унеслась сторожа - глазастые дозорники налегке. Засады не ждали, но закон войны требовал не плошать: смотреть в оба глаза, ухо держать востро.
  - В чистом поле мыслишь с дулебами переведаться? - Радигост сумел продвинуться поближе к Варуну.
  Тот кивнул, правя могучим саврасым скакуном с темной полосой по всей спине:
  - С соседями бьемся по чести: кость в кость. Без хитростей и уловок. То - спор доблести. А уж коли чужой заявится - будет потрава без снисхождения. Отпотчуем и поторчей, и шкуру подпалим, как матерому зверю.
  На открытом лугу, меж бором и березняками, две рати наконец увидали друг друга. Место выбрали известное. Видать, и прежде тут спорили железом, добывая себе удобный мир. Не раз, не два.
  Встали. Меж собой оставили меньше сотни шагов, но разворачивать ряды не торопились. Бронные вершники из Велеграда переливались звонкими бликами, алые темляки шеломов качались на ветру.
  Варун выдвинул коня вперед. Привстав, прокричал в полную силу голоса:
  - Где вождь Гудим?! Почему не стоит предо мной во всеоружии, как отец своего народа?
  - Гудима нет здесь, - это отвечал Горда с седла одетого в броню вороного, также выкатив за линию своих воев. - Дулебы пришли под моей рукой. Я здесь воля. За мной - вся мощь Велеграда!
  - Кто ты, дерзкий огалец? - Варун обращался и к розмовлянам, и к дулебам. - Имени твоего здесь никто не знает. Кто дал тебе право держать речь на ратном поле? Тут говорят лишь достойные мужи, дела которых ведомы людям.
  Горда надменно вздернул подбородок, сморщил губы:
  - Я - кара твоя, вождь Варун. Имя мне Горда, сын Вояна. Я - рука и воля самого Руян-князя. Небось, это имя ты слыхал?
  - Чем подтвердишь сказанное, воин? - Варун обводил взором обе притихшие рати. - Яви всем нам княжий знак. Тогда, быть может, склоню чело пред тобой.
  Горда вспыхнул на миг, закусил губу. Заговорив вновь, поглядывал назад, на верхоконных витязей Полада:
  - Знак княжьей власти - перстень с головой волка, ты заполучил ценой злодеяния и теперь морочишь всем нам головы. Ты снял его с руки вестника Руяна именем Радигост, лишив его жизни. Про то ведаю я и ведают все дулебы. Изменник помог тебе. Он уже понес свое наказание перед народом Древницы и тенью бродит в чертогах Мары. Ныне - право на княжий суд перешло ко мне. Я решу твою судьбу, вождь Варун.
  Варун покачал головой, не скрывая усмешки:
  - Мелок ты пока, дабы вершить чужие судьбы. Мелок и слаб. А перстень Руяна я тебе покажу. Эй, иди сюда, друг мой! - позвал он.
  Размовляне расступились, пропуская Радигоста. Витязь вел коня шагом. Увидав его, Горда спал с лица. Остолбенели вои Полада, а дулебы не сдержали чувств: вопросы, пересуды, поклики расшевелили людской поток. Зато из ряда Поладовой сотни уже спешил протолкнуться Немир. Волнуясь, погонял скакуна. Глаза приклеились к фигуре Радигоста.
  - Ты жив, брат? Мы слышали, ты стал жертвой коварства, а нить твоей жизни оборвалась.
  - Жив, брат Немир, и в добром здравии. А вот перстень князя Руяна. Все видят его? - Радигост вскинул десницу. - Вложите мечи в ножны, други: и дулебы, и розмовляне! Не будет нынче крови. Ты же, - он указал на Горду, - дашь ответ Руяну в Велеграде за свои поступки.
  Горда озирался с затравленным видом. Однако никто не торопился поддержать его.
  - Отдай меч Поладу, - сурово приказал Радигост, впервые не назвав былого товарища братом. - И поясник. Пока не прибудем в Велеград, тебя будут сторожить вои из нашей сотни.
  Рука Горды сползла на яблоко меча. В душе шла отчаянная борьба. Но сын Вояна уже видел, что ускользнуть ему некуда. Предупреждением заскрипели тугие жилы луков розмовлян.
  - Твоя взяла, брат, - Горда смирился, отцепив от пояса свой клинок. - Макошь благоволит тебе. Ты под ее защитой. Теперь понимаю, почему именно тебя возвысил Руян.
  Полад принял оружие из его рук. Поводья коня Горды взял под уздцы один из княжьих вершников.
  - А тебя, вождь, прошу пожаловать в Древницу со своими ближниками, - громко молвил Радигост. - Только молю - отпусти дружину домой! Мы сообща разберем ваши тяжбы и, поверь мне, придем к согласию, которое устроит всех.
  Варун думал, почесывая за ухом. Ратные мужи в двух сторон ждали его слова, затаив дыхание. Все понимали, что вопрос войны и мира решается в этот самый миг.
  - Тебе верю, - вождь розмовлян сделал знак своим воям. Потом заговорил - уверенно, полновесно: - Война - дело сильных, благородных мужей. От века воля соперничает с волей. Булат бьет булат, высекая искры. Не нами то придумано, не нам и отменять сей ряд. Не упомнит и самый старый, отчего вдруг решил человек меч предпочесть плугу. В том видно была причина, а мы - лишь наследники самого первого, первородного спора. Мы - сыны войны, обретающие в ней себя. На ратном жнивье растим доблесть, куем славу, ударами клинков и секир вырубаем письмена потомкам, дабы помнили своих достойных предков. Стезя воина высока, ведь сами боги покровительствуют сильным и смелым. Но есть то, что стоит выше мужества воя, ибо Жизнь для человека выше Смерти. Пусть не забывают об этом удальцы, ослепленные ратным жаром, опаленные бликами погребальной крады по отцам, братьям и сынам. Выше войны - мудрость жизни. Война принадлежит смелому, а мир - мудрому. Потому как сбережение рода - главное дело живущего. Днесь я выбираю мир. Пусть никто не уйдет тропою Мары с этого поля. Позабыв обиды, будем жить в согласии столько, сколько попустят боги. Вот мое слово розмовлянам и дулебам!
  Радигосту показалось, будто многие перевели дух. Другие же опустили головы, пряча разочарование. Но - слово молвлено, назад дороги нет. Самые ретивые, огнеярые ратичи, грезящие воинским почетом, еще покажут себя в мужском железном деле. Не сегодня. Скопленные в груди чувства спорщиков отыщут выход в словах, опорожнив сердца, словно чаши. А буйство крови умерит свой жар в терпком питии. Радигост замыслил закатить в дулебском граде пир горой.
  - Где воевода Елень? - справился у Немира. Дружина повернула к Древнице. С полсотни передних розмовлян с Варуном в голове пристали к сотне Полада.
  - Печалуется, - прошептал Немир. - Уехал к родичам с дозволения Гудима. Все ведь так быстро вышло. Златана нашли в той же избе, куда ты ездил, на берегу Гожи. Перемахнули горло парню от уха до уха его же поясником...
  - Что люди говорят?
  - На Варуна сперва кивали, - Немир совсем понизил голос. - Он же воеводина сына обхаживал, в свои подручники поверстал. То случайно открылось. А тут, видишь, другое.
  - Горда не упустил случай, - подсказал Радигост. - Далеко закинул мрежу цепкими пальцами. Да вот просчитался. Но как он убедил Гудима отдать ему власть?
  - По праву княжьего человека. Я к тому не стремился, а он желал давно. Видел бы ты, как он преобразился! Повелевал, сыпал наказы, точно князь. Дулебов запугал так, что они сидели тише зайцев.
  - Еще одно хочу узнать для себя, - рассуждал Радигост. - Меня привезли к стоянке розмовлян слуги Златана...
  - Бусл и Изеч, - подхватил Немир. - Они так и не вернулись в Древницу. Сгинули без вести.
  Радигост усмехнулся:
  - Уверен, Горда купил их. Принудил зарезать хозяина, а меня водой сплавить Варуну. Пропали они уже в дулебской земле. Горда перехватил их где-то на дороге к Древнице и порешил.
  Немир тяжко вздохнул:
  - Еще с молодчества Горда мечтал стать большим властителем. Помнишь, убеждал нас в своем призвании повелевать людьми, направлять их помыслы? Дар к тому у него есть. Злой дар... - он запнулся. - Что ты намерен с ним делать?
  Пришел черед вздохнуть Радигосту:
  - Пускай ответит за свое вероломство сполна. Не трону его и пальцем. Князь Руян решит его участь, отмерит долю по делам.
  - Пусть так, - согласился Немир. - Накажи воям Полада запереть его в клети и приглядеть, чтоб не сбежал.
  
  Глава 5. Тропы-судьбы.
  
  Радигост справился с поручением князя: соседскую раздрягу пресек на корню, утвердив лад и ряд в землях дулебов и розмовлян. Вожди Гудим и Варун обнялись, скрепив союз по обычаю предков. На своих мечах подтвердили верность Велеграду.
  Покидая Древницу, Радигост не мог не повидать Милаву. Желал утешить познавшую горе девицу. Недавние тяжбы отодвинули память о ней, но не сумели стереть образ, отпечатавшийся в сердце. В поисках витязь опросил всех домочадцев Гудима, но они молчали, как воды в рот набрав. И только свояченица вождя Неда, возившаяся в хлеву с поросятами, обмолвилась:
  - На озере она. Кручиться. Девичьими слезами омут полнит. Такая она, бабья доля...
  Радигост благодарил. И уже поспешал к знакомому месту со всех ног. В лугах ветровей игрался с травами, кузнечики в голос судачили о своем.
  Милаву нашел на пригорке. Сидела, сжавшись в комок, подобрав ноги - как озябший лисенок. Но витязя почуяла сразу. Подняв голову, окатила тоской, точно водой. Глаза были сухи, вот только пустота в них ни дна, ни краев не знала.
  - Зачем ты здесь? - вопрос упал подстреленной птахой. В голосе не осталось жизни. - Не видишь? Болит душа. Ты приехал - и все кончилось. Нет больше прежней жизни.
  - Я избавил вас от войны, - пробовал возразить Радигост. Хотел продолжить, да вдруг спросил о другом: - Ты любила Златана?
  В ответ - пронзительный взгляд. Помолчала, уткнув подбородок в согнутые колени.
  - Любила, - голос показался чужим, приглушенным. - Как друга. Мы все ребячьи радости-горести пополам делили. Не упомнить, сколь всего пережили с детских наших годков. А ныне? Ушел навек, канул в Закрадное. Да как! Небось, долго еще родяне будут плеваться, заслышав его имя...
  - Он сам такую дорогу выбрал, - Радигост решился примоститься рядом. - Многого желал. То, может, и не зазорно, да ведь надо различать средства. Род его породил, вскормил, на ноги поставил. Нельзя жить для себя. Нельзя идти против блага рода.
  - Попрекаешь?
  - За себя не держу обиды. А вот перед отцом твоим и перед Еленем - совестно. Будто я где-то попустил. Не остерег парня, на ум не наставил. Душу его понять не сумел... Или не захотел.
  - Ты пришлый. Долг перед своим князем исполнил. Что тебе до дулебского люда? Как приехал, так и уедешь. Никто не вспомнит.
  - И ты не вспомнишь? - Радигост ждал с надеждой.
  Милава сорвала стебелек, надкусила, бросила.
  - А нужно ль тебе, чтоб помнила? Сам говорил - в Велеграде жизнь иная. Тут тишь, там простор. Через седмицу сам меня забудешь.
  - Не забуду, - он покачал головой. - Зацепила ты меня чем-то, скажу, не кривя душой.
  - Ишь как! - Милава распахнула очи. - Княжий подручник на меня взор обратил! Честь высокая. Все подруги теперь обзавидуются.
  Витязь словно не заметил насмешки.
  - Так что ты думаешь обо мне? - справился напрямик. - От сердца скажи, не лукавя.
  - Какого ответа ты ждешь? - девица встрепенулась. - Ты - умен, пригож... Али за собой меня зазываешь?
  - Если и так, - Радигост не отводил от нее глаз. - Велеград увидишь, мой край.
  - Нет, - Милава вновь сникла. - Негоже так. Горе у нас. Не принято в тяжкий час своих бросать. А люди что скажут? Поманил княжий человек, я и растаяла? Побежала вослед собачонкой, себя не помня? Отца осрамлю. Да и ты меня не знаешь вовсе. Почто тебе лесная девка? В городах других полным-полно - выбирай по душе.
  - Таких, как ты, нет, - Радигост нахмурился. - Покуда тебя не встретил, мое сердце молчало.
  - Ты лучше езжай, - упросила Милава. - Ты не хозяин своей судьбы. Князь тебе судьба, ему твоей жизнью распоряжаться.
  - Я вернусь за тобой, - обещал Радигост, поднимаясь. - Непременно вернусь. Ты нужна мне.
  Она не подняла головы:
  - Все во власти богов.
  Солнце сдвинулось к перелескам на западной стороне. Радигост проследил за ним глазами, вздохнул. Отринув слабость, зашагал к воротам.
  Древницу покидали без потерь - сотня вершников Полада и трое побратимов. Только одного из них, прежнего соратника, везли словно полонянина, взятого в бою. Эх, дорога... Самый дальновидный не угадает наперед, куда она выведет путника. Каждая ее верста меняет мир человеческой души. Былое же остается за спиной смутным призраком.
  Немыслимо учесть все развилки, спуски и подъемы в пути. Дорога - сама жизнь. Может скатертью стелиться под ногами, делая путь ровным и удобным. Может усердно петлять, изнуряя сердце и отклоняя от целей, рисуемых разумом. Может утянуть в зыбуны или непролазные чащобы. Мудрые знают, что отправляющийся в дорогу человек никогда не возвращается прежним. Движение стирает грани, обновляет человеческое естество, подчас извлекая на свет белый неведомые прежде стороны характера, качества и умения. Дорога сама плетет узоры судьбы. Убивая старого человека, рождает нового.
  Радигост уразумел, почему именно Вещий Бог, Волос, почитался у многих родов севера и востока владыкой дорог. Помнил и иные его имена, сбереженные ныне лишь в книгах и устных преданиях: прадеды немчинов обращались к Вотану, ромеев - к Гермесу-Путеводу. Впрочем, имя не затеняет сути. Путь есть движение, а стало быть - время, преображающее вещи. Страшен путь незрелому духом страннику. Такой и оступиться может, и сгинуть без вести. Слабого путь готов сгубить немилосердно, сильного вознести к небесью. Но кто слаб? Кто силен? Ответ даст только дорога.
  Радигост искал, как понять Горду. Не жалел его в сострадательном порыве, а стучался в его душу, дабы разгадать таинство превращений. Ответ все же ускользал. Сидел где-то глубоко - не доберешься.
  Шумели рощи и дубравы, встречая отряд, блестели заводи и протоки. Вои поили коней сладкой водой, спали на ложе из ландышей и одуванчиков, укрывались звездным небом. Верста за верстой сматывался клубок обратной дороги. Но дорога, даже известная путнику, всегда умеет удивить, припрятав тайное.
  Лугами подошли к веске-невеличке в четыре избы. Крыши посыпаны корьем да дерном, верея низехонькая - коза перескочит. Зато в сторонке, на притоптанном пустыре, заботливыми руками устроен колодезный сруб. Да и поле убрано - рожь с пшеницей увязаны в холмы-стога. Запах свежего сена мешается с духом переспелой малины.
  Вершники выглядывали людей, тронув коней межой. Нашли старушку, прядущую шерсть на приступке избы. Сутулая, лицо цвета земляного ореха, но березовое веретенце в ее руках стучало бойко.
  - Здравствуй, матушка! - окликнул ее Радигост.
  Старушка не подняла головы, старательно вытягивая ровницу заскорузлыми пальцами. Уж не глухая ли? Радигост пригляделся.
  - Боги в помощь, - сказал громче. - Нам бы, матушка, с колодца вашего воды взять. Кто тут староста?
  - Зуй нам голова, голубчики, - молвила, удостоив витязей лишь беглым взглядом. Глаза ее однако оказались ясны. Чуть улыбнувшись морщинистыми губами, добавила: - Воды-то не жаль - пейте, сколь влезет. Здесь жила бьет от гремячего ручья. Не оскудеем.
  - Славно, - Радигост обернулся к соратникам. - Передохнем, други! Примаялись.
  Вои расправили плечи, потянулись в седлах. Самая пора была на скупом солнышке перевести дух, понежить кости.
  - Вы только к Седой Пустоши не ходите, соколики, - упредила старуха.
  - А что так? - подивился Радигост.
  Она прихмурила лоб:
  - Там угол бедучий. Его лучше стороной обходить.
  - Топь что ли? - уточнил Немир.
  - Не топь, но и не проторица. Зажился лишеник, человек, на весь белый свет ополчившийся. Я летами стара, что замшелый вяз, его же земной срок и вовсе не считан.
  - От ваших он, отселенец? - любопытствовал Радигост.
  - С Заозерья, погорелец, - отмахнулась старуха. - Ни родичей у него, ни знакомцев. Один, как перст, да еще и слепец, что крот. Зато могуты в нем на двух косолапых. В земляной нырище окопался.
  - Чем же страшен слепой старик? - не понимал Радигост.
  - Без ума совсем. Под руку его попасть - худое дело. С буестью ни днем, ни ночью не разлучается. Видать, ратич былой. Вы не глядите, голубчики, что темен очами, а власьями бел. Мимо него и синица не пролетит неузнанной, и белка не проскочит. Чуток перестарок, а уж прыти в старых костях - словно в дюжем одинце!
  - Диковинное сказываешь, матушка, - Радигост призадумался. - Не слышал прежде о подобном.
  - Ох, сынок, - вздохнула старуха. - На белом свете много всякой всячины творится. Вы уж не ходите к перестарку. Изуметился ветхий вой, быль с небылью спутал. И чудятся ему всюду вороги, которых надо бороть. Порой кричит-трубит туром на много верст. Даже у нас половицы вздрагивают в избах. А как загудит-затрещит лес за долом, значит дерева принялся мечом терзать. Ох, лютый он... Все зверье округ разогнал.
  - Мы сами вои, мать, - заметил Немир. - Пуганных не напугаешь. Что нам лесной безумец!
  - Эх, сыночек, - старуха укоризненно покачала головой. - Не отрок ты, омужел давно, а простого не разумеешь. Небывалая сила в нем, особенная. Так Зуй наш говорит. Не может, мол, человек в такой силе быть. Не иначе, дрековак в деда вселился. Уж не будите лихо.
  - Благодарим тебя, матушка, - отвечал Радигост. - Пребывай в здравии.
  Отряд встал на луговине. Коней расседлали, напоили. Пустили пастись, охомутав ноги. Люди расстелили на земле плащи, устроились, как кому по нраву.
  - Что мыслишь, брат Радигост? - Немир не преминул подступиться к товарищу.
  - О старом вое?
  - О нем.
  - Не знаю, брат Немир. Несусветица.
  - Но ведь не уйдем, не изведав, а? Ужели правду бают местные?
  Радигост невольно рассмеялся:
  - Вот ты куда клонишь...
  - Пошли, витязь! - подзадоривал Немир. - Переглянемся с грозой этого края. Глаз в глаз.
  - Вдвоем?
  - В этом деле нам спутники не нужны.
  Радигост пожевал губами, закинул взор вдаль.
  - Уговорил, - сказал, отринув сомнения. - Без коней пойдем, тут близко. Обожди, лишь с Поладом перемолвлюсь. Да Горду велю напоить...
  На миг оба побратима посмурнели. Но пытливый ум уже подгонял обоих. Столкнувшись с невиданным, ученики Везнича не могли пройти стороной, не приняв вызова жизни.
  К Седой Пустоши дорога вела сперва лужками желтых и розовых цветов, дальше перелесицей из молодых березок, потом - яруг, опять перелесица, но из елок. И вот просвет - лядинами прикрыта плешь земли. Будто тишь, забытье, лишь пчелы вьются над головками горицвета. Но нет забытья на Седой Пустоши, нет мертвой дремы.
  Побратимы придержали шаг. С оглядкой ступали меж травяных стеблей, меж кочек и корней. Плюхалось что-то рядом, копошилось в жиже. Ветер принес запах ила. Радигост и Немир шли оружно. Прикрывались от подбородка до бедра щитами с окованным краем, десницы лежали на черене меча. Прислушивались. Вроде никого, только комары ноют над ухом. Тропы попрятались, побратимы выгадывали межевые стежки. Шаг, другой. Стой! Словно шевельнулось что? Коростель вылетел из кустов звонца, мелькнул бурым пером. Переглянулись и уже искали ступней ровную пядь. Редкие травы не прятали обзор. Земля сделалась заметно суше, впереди - овражцы, кущи лещины, одинокий явор...
  - А ну, осадите-ка, мальцы! - оклик грянул прямо из-за спины. Будто молонья в земь стукнулась. - Осадите, покуда головы на плечах.
  Радигост и Немир замерли. Не было прежде, чтобы хоть кто-то сумел подобраться к умудренным в ратной науке росленям. Впервой пропустили за спину чужого. А голос у чужого звучал полуденной грозой, эхом пещерного зева, сумраком предсмертия.
  - Полно, - молвил Радигост. - Не гневись, мил человек, кем бы ты не был. Мы не ратиться пришли. Ни нам, ни тебе не нужно это обстояние.
  - То решу я, - не то угрожал, не то раздумывал незнакомец. - Ужель не постигли еще, что в моей полной воле? Станете щетиниться или зубы показывать - лежать вам бездыханно, пиявок да мошек кормить. Поминай, как звали... Али сомневаетесь, что за мной будет верх?
  - Нам бы сперва узнать, с кем речь ведем, - высказал Немир. - Воем с Седой Пустоши тебя кличут?
  - Кличут. Невежды, привычные всем назвища раздавать. От роду нарекаюсь иначе.
  - Позволь узнать, как? - испросил Радигост. - Хотим выказать тебе уважение. Мы тут младшие. Назовемся в свой черед.
  Старому вою такие слова пришлись по сердцу. Так поняли побратимы.
  - Угрюмом зовусь, - смягчился он. - Прежде все вороги от звука моего имени дрожали, как осиновый лист. А ныне и нет никого, средь живых, кто бы его помнил. Увяла слава...
  - Ратная слава искони нетленна, - возразил Радигост. - Лишь у иных память коротка. Кому ты служил, отважный?
  - Князю Людевиду. Под его рукой обошел половину белого света. И везде была нам удача. Тех дней давным-давно и отзвука не осталось...
  Побратимы вздрогнули.
  - Тогда знай, славный Угрюм, что пред тобой ближники Руян-князя, Людовидова сына, - объявил Радигост звучно. - Встретить тебя - честь для нас. А еще - дар богов.
  Кузнечными мехами заворочалось дыхание в груди старого воя.
  - Поворотитесь! - велел. - Дайте вас разглядеть.
  Побратимы послушались. Обернулись и диву дались - не человек, кряж! Таких среди дружинных людей им видеть не доводилось. Широкий, хоть росту чуть больше обычного, в поясе неохватен, что крепкий дуб. Ручища будто ослопы, ноги - корневища древесные. Одет Угрюм был просто: криво скроенная доха из меха росомахи, потертые холщевые порты, сбитые чоботы. Волосы и лопата бороды резали взор белизной. Точно снегом обсыпало сухое, костистое лицо с выступами лба и скул.
  - Очи давно потухли, как искры костра, - вздыхал Угрюм. - Да ведь душа на что? Забирая одно, боги дают взамен другое. Темнец я, а все одно зрячий. Различаю-разумею каждого человека, зверя и любую вещь.
  - Что же видишь в нас, витязь? - испросил Немир.
  - Не солгали, - Угрюм вложил в ножны тяжелый меч. - Пойдемте в мою землянку!
  Жилище старого воя не угадал бы и самый чуткий глаз. Земляная кровля проросла травами, как волосами, затерялась в кущах лебеды и журавлиного гороха. Высотой доставала до колена, да и лаз в былие тонул, что кротовая нора. За Угрюмом побратимы вползли внутрь жуками. Ложе землянки сидело глубоко. Надышавшись прелью, Немир чихнул с непривычки.
  - Хе, - хмыкнул Угрюм, зажигая лучину. - Вот моя берлога. Ни ветер, ни вода житью-бытью не помеха.
  Добротной смотрелась землянка. Стены держали сосновые сваи, кровлю - еловые плахи, протыканные мхом. Пока Угрюм возился с очажной ямой, оживляя еще горячие угли, побратимы огляделись. Много звериных шкур было в жилище. На них, видно, и почивал старый вой. Устроились Радигост и Немир поближе к распускающемуся цветком огню. От угощения отказались, а вот корчага с медом пришлась к месту. Занялось багряное пламя, покусывая древесные сучья, потек и душевный разговор.
  - Налегайте на медок, юные, - потчевал Угрюм, наполняя берестяные ставцы. - С дудником он: и кровь, и мысли чистит. В меде сокрыта превеликая сила. Недаром вещий Волос из меда сварил нектар вечной жизни. Пчелки ведь пересыльницы меж людским и дивьим миром.
  Побратимы благодарили. Мед бодрил. Слово за слово, удалились беседой в давнее.
  - А ведь и прежде жизнь была не шибко красна, - припоминал Угрюм, неспешно сея слова. - Хоть при Круте, хоть при Бояне. Помина нет о сладких годках. Напасти же паводком подмывали землю дедову. Инородцы ополчали на нас рати, братские раздряги глодали ост рода-племени. В тех спорах каждый второй из родичей был заводчиком по слабости своей души.
  - О том слышали от старших, - признал Радигост. - Читали в книгах. Среди людей согласие встретишь не часто. И кровные братья порой грызутся пуще волков, - он коротко перекинулся взглядом с Немиром. - Но жизнь поучает, наказывая за ошибки.
  - Люди слепцы, - Угрюм ощерил рот. - Всякий вольности для себя ищет, а истую вольность-то и не видит, ибо темен разумом. Вольность для всех - в Родоладе. Он, как влага, целую пашню напитать может.
  - Скажи о былом, славный, - попросил Немир. - Много сеч повидал?
  - Не перечту. Младые ведут счет по-первости, тешат тщеславие. Мужея, отбрасывают забаву. Память держит главное - лица, судьбы, дела...
  - Нынче немцы, рекущие себя франками, нам самый лютый недруг, - заметил Радигост. - Прежде, знаю, худшие язвы терпели от ромеев.
  - Правду говоришь, - согласился Угрюм. - Франки, что петухи клюючие - цапнул и отскочил. Ромеи - змеи подколодные. Тяжко с ними дело иметь. Сила ихняя не столь в ратном умении, сколь в коварстве. Ловко разбрасывая семена раздора меж нами, пожинали плоды. Старая слава их гаснет. Больше именем своим стоят, да наукой разобщать супротивников.
  - Немцы злее, - сказал вдруг Радигост. - От них ждать главной беды. Не только за славу, за земли радеют. Им еще души наши подавай...
  Угрюм заворочался, белые брови нависли над очами еловыми лапами:
  - Крест несут немцы. Всех чают поставить на колени словом своей веры. А слово то - яд. Светлые души людские пленяют мороком рабских оков. Эх, юные... Ваш путь еще в самом зачине. Я бьюсь с тенями былого, что осаждают меня день и ночь навьими сонмищами. В том моя доля и недоля. Вам биться не с отзвуком иноплеменной кмети, но с тенями слабостей, сомнений и страхов, что нынче поселились в сердцах наших родичей...
  Немир подпер кулаком подбородок:
  - Народ судачил, будто безумен ты. Вижу теперь, что ты мудрее многих.
  Радигост же молвил иное:
  - Речи твои, отец, вторят думам нашего князя. Свады червем точат ветви нашей силы. До корня еще не дошло, но - лиха беда начало... И ждет нас погибель, коли отречемся от себя, презрев Исконное, что носим в сердце. О том мечты ромейских василевсов и немецких королей.
  Угрюм не ответил. Недвижно взирал на княжьего подручника пустыми очами. Будто бы затуманился его лик, сместились и ослабли черты, как бывает на водном отражении, колеблемом ветерком. Может, чудилось это в едком дыме костра, может, навеяло игристым медом. Радигост не разумел. Чуял только, что ветхий вой вчитывается в его душу. Шевелились жилы и узоры его морщин, катались желваки. Витязь хмурил лоб сначала, затем - сам размяк мыслями и телом. Дозволил чтецу-судьбоведу познавать затейливые извивы дорог, еще только намеченных высшим промыслом. Почти телесно ощущал, как Угрюм бродит в перелесках его души.
  - Высоко поднимешься, - изрек тот, отирая чело ладонью. - Сдается мне, воин, князем будешь.
  Радигост недоверчиво улыбнулся:
  - Такого, отец, мне еще никто не прочил.
  - Вспомнишь меня, - обещал Угрюм, - когда придет час твоей воли. Ты только сторожись злохитрых недругов.
  - Немчинов, ромеев?
  - Ближних людей. От них жди беды. Не чужой сгубит тебя, но тот, кто будет рядом.
  Радигост наморщил переносицу. Немир сопел, глядя на пляшущие языки огня.
  - Я помогу тебе, воин, - Угрюм запустил пальцы за ворот, снял с шеи что-то блестящее. - Мой срок исчерпан, а тебе это послужит, вызволяя из паутины невзгод. Прими мой сердечный дар!
  Радигост рассмотрел бронзовый гойтан на нити, однако выбитый узор на нем показался незнакомым.
  - Что за рисунок? - спросил Угрюма.
  - Духобор, Огонь Жизни. Одень, воин. Мне достался от отца, тому от деда. Из ветхой старины дошел от позабытых вождей. У меня нет потомства, на мне мой род кончится. Хочу, чтобы ты стал моим переемышем. Пока Духобор боронит тебя - любая язва обойдет стороной. Никогда не снимай его с шеи. Я носил его с младенчества, оттого дожил до сих годов. Ни стрелы, ни пики, ни мечи не смогли оборвать нить моей жизни. Мне пора на покой.
  Радигост покачал головой с сомнением, но Угрюм настоял:
  - Не отказывай, воин. Так желали Боги, приведя тебя на Седую Пустошь. - Владей, и живи с честью.
  Радигост поклонился старому вою. Гойтан был как живой. Взяв его в руку, витязь ощутил приятное тепло.
  День за днем отряд близился к Велеграду. Рябило в глазах от смены красок. Текли, бежали, брели перед взором вершников дубравы, пашни, веси и городцы. Когда земля давала волю - разливалась ширь луговая. Тянулась свежо, неутомимо, покуда лохматые холмы или рукотворные валы не запирали ее порыв своими крепкими плечами. Расходились без удержки и леса, но уже соперничая меж собой. Лучезарные березняки тягались с хмурым ельником, боры, оседлавшие взгорки, насмехались над неразборчивостью черневых подлесков.
  Хватало и воды, что в силу своей природы довлела над воображением человека. В блистающей прыти речных излучин, в дреме озер и затишье стариц угадывалась душа неба. Вода вещала о сокрытом. Однако для Радигоста сейчас не было тайн меж горним и дольним чертогами. Знаки богов читал, как письмена на дощах, отличая отеческий взгляд Световида, баюкающие напевы Лады, назидающий шепот Волоса. Богомирье жило вокруг него, дышало и поучало, в каждом блике и шорохе являя незыблемость небесного Закона.
  У городка Греж ночь застигла отряд. Вои с избытком разжились снедью у городских. Становище же разбили на крутом обрыве, под которым струил резвый ручей. Радигост остался верен своему правилу - держаться открытых мест даже в родном краю, есть у костров, спать на земле.
  Обойдя людей, витязь дошел до травяной гривы откоса. Замер, наблюдая мерцающий внизу поток. Тут его нагнал Немир.
  - Почему не поговоришь с Гордой? - в голосе товарища слышалось беспокойство. - Я видел его глаза. Он ждет, и давно. Жаждет обменяться словами, чтобы отворить свое сердце.
  - Нет, - сухо выцедил Радигост.
  - Боишься понять его и простить? - Немир не отступал.
  - Простить? У меня нет к нему злобы, нет обиды. Его судить я не в праве. Это дело иных. А понять?.. Еще недавно хотел. Ныне вижу это ненужным. Для чего? Всколыхнуть в груди чувства? Подобрать оправдание свершенному? Человек вершит мир, подгоняя под свою меру вещей. Мир Горды уже не станет прежним. Он сотворил свою правду, слепил свою судьбу. Нам никогда больше не идти рука об руку.
  Побратимы помолчали, поглядывая на качающиеся кувшинки. На глади воды заиграло золотистое сияние. Выплыла луна.
  - Посмотри-ка туда, брат Радигост! - Немир вдруг ожил. - Ты видишь? Что-то белеет у самых камней.
  Побратимы пригляделись. Над искристой поверхностью ручья гуляли белесые тени. Они колыхались беззвучно, но движение их обретало ритм, очередность. Словно в танце покачивались и кружили, завершая круг.
  - Это девы вод, - смекнул Радигост. - Бродницы.
  Впрямь - дивный узор теней заплетал хоровод. Теперь глазу стало доступно редкое: фигурки в долгих платьях с распущенными волосами, в которых запуталось лунное серебро. Берегини ручья порхали легко, словно стрекозы. Босые маленькие ножки не касались воды. Зачарованные зрелищем, побратимы забыли обо всем на свете. Внезапно их встрепенул шум позади.
  - Что это? - Радигост резко обернулся.
  Со стороны становища расползались крики. Побратимы бросились туда со всех ног.
  - Тревога! - повестил Полад. - Пленник сбежал!
  - Как сбежал? - Радигост побледнел. - Кто его сторожил?
  - Истр и Склов. Их вина...
  Радигост озирался.
  - Запалите витени! - приказал громко. - Всех на ноги! Ищите всюду, осмотрите каждый куст.
  - Прости, боярин, - Полад стоял мрачнее тучи. - Горда переловчил моих ребят, подгадал миг. Истру он разбил голову кувшином, когда тот принес ему пить. Шмыгнул куда-то с обрыва - только его и видели...
  - Значит, друг наш не сломлен, - проронил Немир в задумчивости. - Воистину, он продолжает вершить судьбу своими руками...
  
  Глава 6. Зеркало сердца.
  
  В Велеграде Радигост винился перед князем. Понуро сказывал о походе, о каверзе побратима, о своей оплошности. Беглеца так и не сумели изловить - канул без следа. Руян выслушал, не прерывая. Лицо его даже не подернулось тенью. Помолчав, закрутил ус пальцем, глядя на витязя с ободряющей улыбкой:
  - Боги дали человеку разум - право мыслью узнавать простор жизни, дабы деять и судить себя и прочих по плодам дел. Право это священно. Но оно рождает выбор, как поиск своего имени на стезях Яви. Одним это имя светлое, другим темное. Горда обрел себя в немыслимом прежде. Его человеческая, личная правда чужда благу рода. Ныне он одинокий волк-израдец. Его доля - бродить меж людских дорог, искать добычу, таиться в глухих убежищах. И быть не приверженным ничему и никому.
  - Мы росли вместе, - напомнил Радигост. - Бок о бок.
  Руян покачал головой:
  - Твоей вины тут нет. Ни кровный родитель, ни я, ни премудрые жрецы не угадали в душе Горды чревоточины, явившей зверя. Не упредили час, когда повернулось колесо его выбора...
  Он с силой хлопнул ладонями по фигурным подлокотникам стольца:
  - Довольно об этом! Ты не в ответе за судьбу своего былого побратима. Дело же исполнил достойно. Я тобой доволен.
  - Рад служить тебе, князь, - Радигост почтил Руяна поклоном.
  - Отдыхай. Вдосталь вкуси покоя и радостей городской жизни. Потом же - послужишь мне на новом поприще. О том скажу особо и в свой черед.
  - Как повелишь, князь.
  Витязь покинул княжеский терем. Солнце грело тесовые кровли Велеграда. Словно бы нежилось само, найдя удобное место. Некуда торопиться, незачем убегать за перевалы бесчисленных облаков. Радигост понимал, что так мнилось ему лишь сейчас, после вереницы исхоженных верст. Особое приволье ощущала душа в тиши родных стен. А на улочках града - все, как всегда. Полузабытое течение жизни в скрипе колес проезжающих телег, в шуршании людских шагов, в перекличках собак.
  Будто гость-странник или сторожей-приглядчик прохаживался витязь подле бревенчатых житниц и амбаров. Все рублено-ставлено на совесть, радует глаз. У конюшни придержал шаг. Чуткое ухо воина разбирало, как жуют овес довольные кони, как хлопают хвостами, отгоняя назойливых мух. За мовницами оку открылось место дивное, священное: Дуб-Пращур взирал на Радигоста свысока, налитый исконной силой. Дремлющий с виду, но вековечно бдительный исполин далеко развел надежные руки-ветви. Тени от него с избытком хватило бы на дюжину человек. Дуб-Пращур слыл древнее самого града. Городские испрашивали его о судьбе, князь и жрецы внимали шелесту его потаенных советов.
  Радигост встал у опашки из гранитных валунов, что обносили древо широким коло. Кланялся старожилу, коснувшись перстами земли. В ногах Дуба-Пращура бился ручей. Тут закаляли ключевой водой мечи и секиры. Запела душа, вознеслась к раскидистой кроне в плеске водных струй. Омывшись чудеснейшей чистотой, сбросила гнет худых дум. Древо забрало бремя человека. Радигост расправил плечи, как мотылек крылья - легкий, свободный. Ясным сделался взор. Возблагодарив стародуб, повернул к Холму Четвероликого. Пришла пора почтить Отца-Световида.
  Восходить на холм полагалось с восхода и двигаться посолонь. Витязь начал путь по тореной тропке, стоптанной почти до белизны. Поднимался к вершине, оставляя за спиной человеческие слабости и страсти. К Огневищу приблизился во цвете духа. Ох, хорошо дышалось наверху! Воздух, что сладкий мед - ласкал гортань, лелеял сердце.
  Внезапно открылось, что скоро Радигост повстречается с Везничем. Чувство близости наставника пришло будто из ниоткуда. А под ступней уже говорили знакомые ступени. Остов Огневища плотью имел сосновую твердь: столбы-опоры роднились с поперечинами обтесанных брусьев. Ступеней было двенадцать - по числу Небесных чертогов. Каждая - в пол аршина высотой. Чудилось, что все ступени звучат по-своему, на особицу. Одни - особенно голосисты, приветливы. Другие - скупы на отклик, сухи голосом.
  У литой бронзовой требницы девяти аршинов шириной вольно разгулялись ветрогоны. Радигост не обманулся в своем предчувствии - жрец Везнич был тут с двумя своими юными потворниками. Отрок и отроковица в белоснежных рубахах, обернутых синими поясками, возложили дары по случаю успешного возвращения отряда. Все по обычаю: запеченный до смуглой корочки каравай, являвший образ земли, и пенный квас, воплощавший небесный дождь. В круглой ложнице полыхал цветок яри - неугасимый Знич. Жрец взирал на него полуприкрытыми очами.
  - Подойди, - позвал полушепотом.
  Радигост повиновался. Встал рядом, поклонился наставнику, поклонился огню.
  - Ждал тебя, - молвил Везнич. - Не без тревоги на сердце. Ведал, что встретится в пути разное, прежде непознанное. Ты же - перескочил камень, брошенный тебе в ноги.
  - Я был не готов, - признался витязь. - Но Световид хранил меня. Я шел за его лучом, находил дорогу в потьме. Справил, что мог, хоть рана души ноет по сей час.
  - Боги любят тебя, юноша, - глазами Везнич отпустил своих потворников. - Есть в тебе редкое - искра небесного огня. Упав в твою колыбель, она отличила твою стезю от многих. Взор Предвечных прикован к твоим шагам. И все же... Не сумею сказать, что будет дальше. Знаю одно: коли не сложишь голову на путанных тропах жизни - искра станет кострищем. Когда-нибудь. Позже. Потом.
  - Могу я спросить тебя, отец? - Радигост выждал. Получив позволение, заговорил: - Из чего человек берет свою силу?
  Брови Везнича качнулись:
  - Я тебя не понял. О какой силе речешь?
  - Я про силу жить своим почином. Силу предавать. Гнуть свое, как гнут закаленной рукой тугой, непослушный лук.
  - Вот ты о чем...
  - Объясни мне, отец! Меня отпустило до поры, да знаю, скоро мысли вернутся - изъедят в конец, что корогубцы древо. Есть опыт книжный, - перечислял витязь. - Там сказы о былых людях и их делах. Они часто будоражат ум, но забываются легко. Ведь это тени чужих судеб. Есть опыт ближних людей - родичей, знакомцев. Такое больше правит душу. Торит тропу поступкам. А все-таки жизнь каждый узнает мерой желаемого, через себя пропускает ее поток, как через русло. И расширить можно, и сжать. К своей воле силится пригнуть белый свет, а там - как повезет...
  Радигост перевел дух, продолжил спокойнее:
  - Хочу понять, где берется сила преступить через родное, разорвать ближний круг, дабы оседлать жизнь под себя, как своенравного скакуна. Желания, алчба, порыв - мало! Что-то растит гибельную волю без меры, давая ей ломать деревья чужих судеб. И нет зазрения совести пред богами, родом, именами предков. Где корни такой черной силищи? Прости, отец, - оговорился он. - Путаюсь в словах. Стремлюсь догнать свою мысль, а она убегает вперед, что тень. Теряю нить в ослеплении чувством... Не выучился покуда излагать чисто и стройно, без сердца.
  Везнич с пониманием качнул головой.
  - Ответ в природе человека, - пояснил терпеливо. - А еще вернее - в самом истоке разума. Будь разум наш цельным, однородным - не знали бы горестей и невзгод. Не было бы войн, раздоров, перевета. Но из века в век губят других и себя люди. Почему так, спросишь? От зачина времен разум наш имеет две кромки - как день и ночь, как ярь и марь, как солнце и луна. На двух долях держится и сам белый свет. Убери одну - рухнет другая. Полновесностью стоит все живое. Это исконный закон. И на мир смотрим мы двумя очами, а длани наши - десница и шуйца - распознают явное и навное. Тако же и в разуме нашем с изначалия соседствуют две силы. Мы именуем их Птаха и Змея. Денная, ярая сила ведет человека по стезе доблести, правды и чести. Нощная, тихая сила правит стезей самолюбия и корысти. Птаха и Змея в неумолчной брани меж собою. Душа, захваченная безраздельно одной из них - кренит ладью жизни на свой край. Поверь: неоглядная отвага, слепое служение старшим и безликое подражание предкам тоже ущербны. Нет в них блага для человека. Есть лишь жажда самолюбования или боязнь самому искать свой путь. А дружец твой Горда...
  - В нем победил Змеиный зов, - проронил Радигост.
  - Да. И ныне зов сей влечет его к порушению любых преград, что стоят перед ним. Это пагубная стезя, ядовитая. Но я желаю сказать о твоей стезе. Ты получил суровый урок жизни. Дабы вновь не упасть в тенето чужих каверз, надобно преизмениться. Излишне веришь ты людям. Не всегда отличаешь подлинное от ложного.
  - В этом моя беда, - согласился Радигост. - Как быть, отец?
  - Я подскажу тебе. В учебе я вел тебя шаг за шагом к раскрытию вещего ока. В чем-то ты успел, однако многое покуда тебе не дается. Ты лишь во вратах сей науки. Как помочь тебе - знаю.
  - Говори, говори, отец! - в глазах Радигоста заблестела надежда.
  Везнич благожелательно улыбнулся тонкими губами:
  - Далее поводырем тебе станет сам Стриба Ветровод, хранитель троп Межмирья. Ему ты доверишь свое сердце.
  Радигост не выказал удивления, хотя волнение колыхнулось в груди.
  - Как порешишь, отец, - ответствовал кратко.
  - Пока есть у нас время, трудись, радарь. Приучись видеть то, что не видят другие. Зыбкие тряпицы, облекающие вещи, пусть сделаются тебе прозрачными. И тогда любую угрозу, едва зреющую в уме ретивого злочинца, сумеешь узнавать наперед. Да не станет пределов зрящему оку, вещему сердцу. Странствие ждет тебя, радарь. Не дрогнешь?
  - Не сомневайся, отец. Реки, что деять.
  - Пойдем в Дом Мудрости! Я все уже подготовил. В остовице, под Хранилищем, пробудешь три дня и три ночи без пищи и воды. Место искони было перевалом Ветровода, замыкающего кружной путь по кромкам. Отыскали его жрецы позабытого народа. Мы же превратили это гнездовье в укреп потворников духа. Убежден, Стриба коснется тебя крылом, наставив в особой премудрости.
  Простора в подклетье, именуемом остовицей, хватало с лихвой - шагов двадцать в глубину угадывал глаз. Волю рассмотреть даль давали светцы на стенах - железные прутья с зажимами. Огонь лучин в них дрожал и бился. Сделав шаг, другой, Радигост подивился. Земляной пол словно колыхался под подошвами. Такое было впервые. Без тверди внизу и идти, и стоять получалось тяжко.
  Холодило. Ветряные струи трепыхали птичьей стаей, разбивались о лицо. Здесь они хозяйничали без помех, всюду имея свободный ход. Не иначе, вырывались из незримого зева. Радигост сыскал ответ быстро, подсказка жреца не понадобилась. В самом центре остовицы высилось инородное: скамья не скамья, стол не стол. Походило на древесную колоду. Оказалось - малый челн. Витязь приблизился, оглядел со вниманием. Челн загораживал днищем ямину, из которой воздымались будоражащие потоки, дыхание хлада. На диво было и весло, лежащее поперек: обточено под стрелу с рожоном и раздвоенным хвостом.
  - Забирайся в струг, - повелел Везнич. - Весло-стрелу бери в руки. Стриба Ветровод подхватит тебя и унесет туда, куда ляжет его воля. Справной тебе дороги, радарь! Желаешь что спросить?
  Радигост вспоминал:
  - Стриба - владыка троп времени, водитель по далям премногих миров и управитель животоков духа.
  - Так, - удостоверил жрец. - Стань при нем вестовым Изродного, ступай путями-свитенями, заказанными для прочих. Пусть возвеется сердце твое, обратив лик к зернам вещей, укрытым за покровами.
  - Да, отец, - Радигост без спешки залез в челн, воссев на скамью. Принял весло. - Исполню все, что должен.
  Последнее напутствие Везнича витязь слушал, смежив веки.
  - Лети за семь лесов, за семь морей. За горы ледяные и реки огненные. Ведет тебя Вихорь-Круговей по хлябям дивьим, по нивам иносторонним. Расточи страхи, преобори земные тяги! Пусть станет оком твоим Предвечное Око. Назад воротись зрячим, объяв все запретные чертоги, разметав тлю морочную...
  Слова жреца затихли под сводом подклетья. Радигост остался один. Едва затворилась дверца, на миг окатило тишью. Но - ненадолго. Вновь зашуршали, защебетали, закипели ветряные струи. Голосов - не перечесть. Струи ворочались над головой, облизывали щеки, толкались в грудь. И шептали, шептали в уши. Насказывали непонятное.
  Радигост сидел скала скалой. Дышал, умерив огонь сердца. А хлад кутал его в свои одежки, втягивал в свою круговерть. Необорим был витязь. И вдруг - поплыл. Струг тронулся с места. Как побежал, как полетел по волнам-бурунам неявного! Замерла душа Радигоста. Не дорогой людскою, не водою стремячей, не облаками сивыми торил путь утлый челн. Стремил-струил туда, где ни верха, ни низа, ни боков, ни краев, ни середины. Уводил от понимаемого.
  Так было, пока само время, точно добыча, не поглотилось пастью потока. Настало безвременье. Пришлось витязю, позабыв себя, довериться Несказанному. Плыл-тек-греб в ускользающе-смутном. Темнее темного сделался мир - так глубоко забрался Радигост. Словно бездну торил. А что за бездной? Не видать ни зги... Не познать ликов, не разобрать звуков. Будто даже задремал витязь. Пробудившись же, осерчал на себя, разминая члены. Сколько спал? Часец? Седмицу? Год? Изголодался безмерно, губы пересохли от жажды.
  Совестно стало Радигосту, что одолевают его слабости, переупрямить хотят. Что же это? Дух немощнее плоти? Не бывать такому! Собрал скупью волю, сердце обратил к Стрибе-Батюшке. Наконец - заслышал. Катился клич-зов над глубями, над далями. Расстилался равнинами, множился эхом горных долин. Ветрогон трубил в свой долгий рог.
  Воспрял духом Радигост. Отверзлось сердце на божеский поклик. Узрел вмиг, что земли уже не земли, воды не воды, воздух не воздух. Рассвет и новолуние народились на Безымянных Лугах. За пустошью белого света, в неузнанных чертогах, встретил... себя. И - удивился. Он вновь - младой отрок. Коло поворотило вспять? Ждал нового - откатился к давнишнему, позабытому. Делать нечего, пришлось принять дарованное. Побрел за собою, возрожденным из отжитого. Постой! Это уже было! Вот отцов дом с подворьем. На воротах медное кольцо, створцы прорезаны знаком Светича - женский круг внутри мужского. Спесивый конек на охлупени вновь скалит деревянные зубы, раздувает ноздри. Суета во дворе, мать и сестра квохчут наседками.
  Радигост припомнил день, когда отца поранил зверь. Домой его привел чужак - борода и космы топорщатся кустищами. Брови тяжелы, залегли орлиными крыльями. Глаза - бучила. Еще и голосом гулок, аж собаки хвосты поджали. Но - как не уважить благодетеля, вызволившего из беды. Все домочадцы кланялись чужаку в пояс.
  Вот ведь как вышло: пошел отец на косулю, а попал под секача. Хоть попятнал ему холку сулицею, да все одно был сверзнут наземь. И пропадай совсем на клыках-секирах, если бы не сторонняя подмога. Откуда рядом взялся чужак? Только богам ведомо. Положил секача первой же стрелой. Потом под руки доволок горемыку до слободы. Из незнакомого рода, из дальних краев. Вся тканина обшита вихревой заплетенью. Седой, но телом жилист, что гордый ясень.
  Потчевали гостя верченой уткой да вяленой стерлядью. На сверхосыток - курники. А уж бражки на вишенках было - разливанное море. Поздно легли почивать. Домашние не могли наслушаться чудных сказов чужака. Вещал гость о делах богов: о побратимстве и разладье, о бранях с Темновидом и его ратью девятисаженных великанов да змеищ, о любви и разлуке. Себя чужак назвал Стрыем.
  Поутру всем двором проводили его до слободских ворот. Радигост старших обхитрил - увязался за Стрыем хвостом, хоронясь в луговой траве. Крался по пятам, тихорился, как заяц. Немудрено: могутный чужак с луком почти в человеческий рост любого напугает до смерти. И сила его небывалая, и власть - не только там, где люд и зверье бытует. Такое манило. Хотелось совлечь покров с великой тайны.
  Вот уж лес дремучий, темища несусветная. Дерева гривами прядут, лапы расставляют. Как быть? Не потерять бы след ходока-стрельца... Радигост поспешал. Где ходок? Не видать, не слыхать. Идет, будто по воздуху. И земля не дрогнет под ним, и ветка не скрипнет. Отрок озирался по сторонам. Душа уходила в пятки от каждого шороха. Ни с того, ни с сего, громадина-вяз загородил путь. В буром тулове - дуплище, смотрит черным оком. Эх, упустил! Пропал Стрый. Верно, в дупло нырнул. Только это приходило на ум. Радигост заглянул в древесную утробу - глубь, конца-края не знающая. Страхи смертные...
  Пригорюнившись, поворотил назад, не солоно хлебавши. Не далась тайна. Но как же? Радигост весь встрепенулся. Разве не в его воле переиначить старое на новый лад? Ноги чует, руки чует. Пора наверстать упущенное! Эх, горе не беда: юркнул в дуплище белкой. Провернулся в темноте, наружу упал перевертышем. Глядь - снова лес вокруг. Не тот, другой. До макушек дерев не достать глазом, в небо уходят. Ай да лес!
  Отряхнулся да пошел-побрел новой стороной, глаза выпучив. Сторожным шажком простукивал землю перед собой. Какая она, твердь-земля в дивном лесу? Вроде такая же, как дома. Только дерева-исполины незнаемого имени пугают. Еще нет ни купин, ни былия. А тропы? И их нет, хоть надобы в них не много. Ходов меж стволами с избытком - и конный проедет. Так и крался отрок, влево-вправо глядел, до маковиц древесных тщился досмотреться. Пустое!
  Вдруг лес расступился. Что впереди? Скопище валунов. Все друг на друга похожи - серые с просинью. Лоснятся круглыми головами. Радигост с недоверием приблизился, изучал каменное стадо, словно ожидая подвоха. Ахнул: валуны-то меченные! Иные продавлены глубоко следами-оттисками. Не иначе, меты от великановых пальцев. Представил Радигост, какой величины должна быть пятерня, чтобы так далеко растопыриться, и вновь поддался страху. Побежал со всех ног туда, где были свет и простор.
  Вылетел к полянке олененком. Тут перевел дух. Травы густо колосились, позвякивали чистыми голосами. Радигост замер, как вкопанный. Говорливые рощелья были дивом дивным. Их широкие стебли отражали небо, облака, деревья, точно озерная гладь. Отразился в них и Радигост. Еще фыркнул сердито, рассмотрев свои поджатые в тревоге губы, сдвинутые брови и неспокойные глаза. Травы-зеркала так переливались, что мешали глядеть вдаль. И все же отрок увидал: вдали, у холма, резвился белоснежный конек, играя пышной гривой, вскидывая ноги в задорном перескоке. Шею выгибал лебединую, привставал почти на дыбы, притворно ярясь. А главное - во лбу его не то зуб, не то рог торчал острым шипом. О таких конях Радигост отродясь не слыхивал. Единорожец тоже усмотрел отрока. Заржал заливисто, скосил один глаз. Забыв обо всем, Радигост пошел за ним. Пять шагов сделает - конек на один скок отпрыгнет. Так и игрались, покуда не забрались на холм. Отрок побежал стремглав, решив во что бы то не стало нагнать насмешника, а тот вдруг - как в воду канул. Радигост оказался у избенки, торчащей на двух толстых сваях. Бревна рублены в лапу, но с косыми опилами. Крыша соломой застелена, придавлена для верности тесовыми гнетами. И одно оконце глядит тусклым глазом. Радигост гадал: что за затейник догадался поднять дверь над землей так, что не шагнуть, не дотянуться? Обошел избу кругом - древесина почернела от времени, лохматым мхом поросла. Худое жилье. И ни клетей вблизи, ни хлева.
  Отроку бы стороной пройти, да обуял его немилосердный голод. Жажда сушить нутро принялась, что лютый зверь. Куда деваться? Ужели откажут ему, мальцу, в такой пустячине? Закликал хозяина - раз, другой, третий. Тишь в ответ. Подобрал тогда камушек, кинул в оконце. Опять не шелохнулся никто в избенке. Раздосадовался Радигост. Изловчился и сам вскарабкался жуком на приступок, толкнул дверь и завалился внутрь.
  В сенях темно, хоть глаз коли. Ощупью пробирался Радигост. Шарил руками, будто слепец. То корыто его в бок боднет, то ведро под ногу прыгнет. С трудом протиснулся к свету. Хоть мало проку было от гляделки, бычьим пузырем затянутой, а печь с полатями, стол да лавицу распознал по очертаниям. Дальше больше - приноровился, точно совенок. Стал отличать нутряное убранство: где что разложено, развешено, расставлено.
  Эх, хоть бы хлеба кус да воды глоток! Ступки кругом, туезки, бочата. У печи - ухват и садник, а над полатями низки протянуты. На них пучки трав сушатся, лягушачьи лапки, крылья летучих мышей. А тут что? На краю стола? Человечий костяк. Еще - коровьи рога, желтый, с аршин, зуб не то зверя, не то рыбины. Сжался Радигост со страху, затрепетал. Вот так нашел себе прибежище! Место-то недоброе. Где уж тут о еде-питье думать... Надо уносить ноги, пока беды не накликал на свою голову.
  Радигост пятился. Выползал из чужого логова ужом, да как на зло везде натыкался на углы и края. Стой! Лубяная ендова в форме селезня. Из нее так и сочит вкусным ягодным взваром. Густое питьецо, в самый раз промочить горло. Не сдержался Радигост. Отхлебнул - сладко! Опорожнил, сколь смог. Вмиг полегчало, а страхи словно ветром сдуло. И так блаженно сделалось на душе, что забыл обо всем на свете. Отчего бы не отдохнуть? Свернулся калачом на лавице. Прикорнул.
  Разлепив веки со сна, Радигост не в раз вспомнил, что делает в чужой избушке. Едкие запахи трав и настоев кольнули нос. Пора вставать! Но приподнявшись, отрок опал на лавицу сорванным стеблем. Что за невидаль? Нет силушки в теле - ни в ногах, ни в руках. Ушло все, не вернуть. Радигост кое-как скатился на пол, гусеницей прополз до стола. Кого бы на помощь позвать? Нет никого в избе. Еще недавно был спор, как сокол, и вдруг разбила немощь резвеца! Небывалое дело...
  Глянул Радигост на свои руки и закричал страшным голосом. Длани скукожились, отемнели, будто дубовая кора. Наваждение? Замотал головой, сбрасывая морочный дурман - где там! Тронул лицо и отдернул пальцы, словно обжегшись. Кожа ороговела, усохла от морщин. Вот так: был отрок, стал старик.
  - Ай-ай, беда мне старой, - оцарапал слух скрипучий голос. Нежданно - как ворон прокаркал. - Что за проказник ко мне забрался? А ну, покажись, беспутник, чтобы глаза твои света белого не видели. Все расшвырял-разбросал...
  Радигост понял, что в избу воротилась хозяйка.
  - Бабушка! - позвал сипло. - Тут я, помоги!
  В полутьме зажглись белые светцы глаз. Согбенная фигура шевельнулась над Радигостом.
  - Ты что же, постреленок, натворил? - укорила старуха. - Али не выучили тебя отец с матерью, что нельзя брать чужое?
  - Прости бабушка, - Радигост не узнавал своего голоса, бормотал как ветхий дед. - Очень пить хотелось.
  - Ну, напился с избытком. Теперь назад не повернуть - к закрадникам пойдешь. Живы в тебе осталось на день-два.
  - Помоги! - повторил Радигост. - Богами прошу!
  - Богами? - старуха хихикнула. - А ежели помогу, чем отплатишь?
  - Всем, что в моей воле.
  - Тогда будешь служить мне, покуда сама тебя от службы не освобожу.
  - Согласен! Только исцели!
  Поворчала старуха, посетовала, да за дело принялась. Застучали под ее рукой поставцы и плошки. Что-то резала, крошила, мешала. Зачерпнула ковшом из кадки. Совсем сивая волосом, спина - как тележное колесо, нос - крюк. А все же проворства в дряхлых костях было не занимать.
  - Как тебя звать, бабушка? - спросил Радигост.
  - Почто тебе? Замеренью величают. Ох, несмышленок. Не понял ты, куда попал. В этот дом приходят по сроку или по великой нужде. Иным - ни посуху, ни по воде, ни по воздуху до меня не добраться. Вот и смекай.
  - Что смекать, бабушка? - не понимал Радигост.
  - По какую надобность ко мне сосватан, - пробурчала Замерень, взбалтывая настой в кандюшке. - Солнце тут не греет. Луна белым бела, несет на рогах птиц да зверей, людей да великанов. Огонь же черен, ибо белый свет в нем, как в печи сгорает, а потом нарождается из угольев новым.
  - Не разумею, бабушка, - совсем сник Радигост. - Пожалей ты меня, невезучего. Совсем мне худо...
  - Ох, дитя. Выпей, - она поднесла ему кандюшку. - До дна испей, да не расплескай!
  Радигост принял кандюшку двумя руками. Влил в себя до капли. Сразу побежала-поструила кровушка по жилам, разлилась огнем яропламенным. Точно пересохшее русло наводняла сила угасшую плоть.
  - Ну, скиталец, вот и вернул ты облик, - Замерень поднесла к лицу Радигоста железное зеркальце в костяной оправе.
  Дед снова стал отроком - розовощеким сорванцом с шустрыми глазами.
  - Побывав у порога ледяного покоя, омыл сердце знанием, смысл которого поймешь позже, - молвила старуха. - А теперь - подымайся! Пора работать.
  Что тут возразишь? Уговор есть уговор. Так и пришлось Радигосту трудиться, не покладая рук, в услужении. Дрова колол, печку топил, носил воду с ручья. И зерна с листьями толочь в ступке приходилось, и помогать варить смолистые взвары.
  Ни разу не посетовал на свою долю отрок. Ел-пил, сколь дают, почивал, сколь дозволено, с вопросами не лез. Мало-помалу сердце Замерени смягчилось. В морозных хрусталиках глаз, бывало, мелькало одобрение.
  - Служи, служи, юный, - говаривала она. - Каждым часом работы мостишь дорогу своей судьбинушки.
  Удивительное творилось с Радигостом. День ото дня, ночь от ночи раскрывались его глаза. Стал замечать непонятое прежде. Всюду-то, оказалось, обретается диковина. Больших и малых существ - рой. В траве, в воде, в воздухе. Повидал отрок и гостей своей хозяйки, хаживавших к ней с дарами да просьбами. То болотняк заявится, князь трясинный, то долгоухий вазила, конский поводырь, то витриник, владыка ущелий. Нагляделся на страшенных великанов с пылающими очами, от поступи которых содрогалась земля, на лохматых волколаков, скалящих острые клыки. А потом вдруг разузнал, что прямо под избушкой живет себе своей змеиной жизнью огненный полоз! Выбираясь из лежбища, летал по горам-по долам. Замерень обмолвилась, что полоз приходит в людские дома через дымоход, дабы принять облик едва ушедшего в Навь закрадника. Зачем? Тайна.
  Не сказывала старая и про то, что ворочала в большом чугунном котле костяным пестом, не допуская отрока близко. Гадая о том втихоря, Радигост ежился, словно от мороза. Так и текла неспешная, но яркая жизнь под крышей старухи Замерени. Главной и нечаянной радостью отрока стала дружба с коньком-единорожцем, что наконец смирил перед ним свой норов. Прозывался конек Световиком. Выгадывая свободные часы, Радигост бегал с ним наперегонки по полям-по лугам, теша душу.
  - Запомни, детушка, а лучше - заруби себе на носу для верности, - поучала Замерень. - Железные цепи томят дух живого в рабстве плоти. Оттого глаза его привычны к плотскому, явному, близкому. Видят наряды вещей, не сами вещи. Зачарованность плотским - хвороба духа. Вспомни мои слова, отроче, как приспеет пора. Люди - слепцы. Но такими делают себя сами - из страха перед бездной мира. Гляди на мир Оком Глубины, узнавай неявное, вычитывай нарождающееся. Тогда пребудешь неуязвимым на путях жизни, а исчерпав свою долю, взойдешь на Ладью Вечности гребцом.
  Радигост внимал рекомому, запоминал.
  - Не всякий горазд распахнуть в себе Око Глубины, - поясняла Замерень. - Для такого потребно разворошить Навьи травы и испить отвара Смерти, закалить свои кости в Черном Огне. Вот почему ты здесь волей Рода. Преступил мой порог белым лебедем, оборотился черным враном, а ныне одно тебе прозвание - Птаха Ветра.
  Сколько минуло дней, месяцев или лет на службе у хозяйки избы, Радигост не ведал. Но настал день, когда Замерень явила ему милость.
  - Был ты мне исправным помощником, - молвила она. - Теперь - твоя жизнь в твоих руках. Ступай на все четыре стороны. Ты уже нигде не пропадешь.
  Радигост кланялся старухе до земли.
  - Так и быть, - Замерень оскалила беззубый рот. - Одарю тебя напоследок. Поглядишь на Луг Багряный, самосиянное дивушко. Зреть его отпущено редким.
  - А что там, во лугу, бабушка? - оживился Радигост.
  - Каждый день на закате распускаются цветы неземной красы. Всего на несколько кратких мгновений. Но времени сего хватает, дабы чудный багрянец преобразил белый свет, да оставил лепесток своего огня в сердце смотрящего. Пресветлая тайна предночия, светоярое действо под темянными покровами.
  - Ого, - восхитился отрок.
  - Запомнишь незабвенное, сынок. Омывши душу живым багрянцем, шагнешь в Новое, Непроторенное. Зачнешь свою высокую стезю.
  - А как мы туда попадем, бабушка?
  Замерень рассмеялась:
  - Ножками, отроче. Но не своими - деревянными.
  Она с силой притопнула:
  - Ну-ка, родимая, просыпайся! Довольно сны глядеть. Порастряси-ка мои старые кости. Послужи своей хозяюшке на совесть!
  Заскрипела, затрещала, заворочалась изба. От неожиданности Радигост сжался комком, как ежик.
  - Не боись, детушка, - ободрила его старуха. - Избушка моя ладно шагомерит. И яругу перескочит, и на гору вползет, и через реку бродом сплавится. Нет ей преграды, нет противления.
  Затаив дыхание, слушал Радигост, как изба вырывает из земли толстые столбы-ноги. Качнулась в один бок, в другой. Встала. А отрок уж собирал заплясавшую по полу посуду, грянувшую с полавошников, поставцов и запечника. Чу! Новый толчок. Аж заскрипела-застонала своим нутром избенка.
  - Ну-ну, - поговаривала Замерень. - Не плачь, не сетуй, родимая. Обе мы старушки, летами, как златом богатые. Ты дело делай, да меня не срами перед гостем.
  Двинулась вроде изба - не ходко, примеряючись. Одной ногой переступит, другую занесет. Шумна поступь деревянного дома. И птицы разлетелись округ, и звери разбежались. А избушка поймала свой шаг. Ступала ровнее, ловчее, хоть тряски хватало с избытком. Радигост чуть ужин недавний не выплюнул.
  По долу, через бор, меж холмов и краем болота несла изба старуху и отрока. Вдоль поймы речной, древесных ног не замочив, через околок напрямки. Глядел Радигост в оконце и виделось ему, что дерева перед избушкой сами расступаются. А вот ложбины лежат тишком. Да и куда бы им деться? Прыг-скок - дом Замерени одолевал их, играючи. Разгулялся вволю, почуял прыть.
  Отшумели кроны кленов, откричали в заводи утки - тишина. Замерла избушка. Видно, на месте.
  - Выйди, отроче, - сказала старуха. - Полюбуйся чарующим, подиви сердце.
  Радигост уже давно наловчился спрыгивать с порожка. Кузнечиком сиганул в медвяную мураву. Раздвинул стебли и ахнул, что дух перехватило. Посреди сизых разводов - необъятный луговой простор. До окоема размахнулся, шелестя ручейком. Поспели в самую пору: только дрогнули круглые головки цветков, затрепетали, потянулись к небу. Еще миг - раскрылись лепестками, явив миру алое сияние. Заиграл, зарумянился багрянец. Будто сотни языков пламени взвились в волнительном танце. Даль озарило ярчайшим сочивом.
  - Ух ты! - Радигост разинул рот. Такого он еще не видал.
  А сияние силилось, пламенело. Вот уж и на лицо пали блики.
  - Что же это за цветы, бабушка? - обернулся отрок.
  Замерень стояла за его спиной.
  - Не догадался? - голос прозвучал незнакомо, словно искаженный эхом. - Кровь-руда мертвых.
  Радигост вздрогнул, а старуха продолжила:
  - Прах исчерпанных судеб на окалине земли пророс жар-цветом новой зари. Запомни, отроче: былое и грядущее связаны кровью и огнем. Они пресуществляются друг в друга в чертоге Предвечного. Так было, есть и будет. Прими этот завет и храни в сердце лепесток нетленного огня.
  Сияние облекло Радигоста целиком, укутало с головы до пят трепещущим багряным плащом...
  
  Глава 7. Прочица.
  
  - Очнись, радарь! - кто-то настойчиво толкал и тряс за плечо. - Вынесите его во двор!
  Радигост вовсе не чуял тела. Лишь краем глаза смотрел, как подымают его из челна двое крепких потворников. Мелькали стены, бревна, балки. Полусвет в огоньках лучин, световые всполохи перехода и, наконец - солнце. Витязь зажмурился.
  Положили на что-то мягкое, а вверху колыхнулись ветви. Закрыли тенью родные сливки.
  - Помнишь ли, кто ты? - теперь Радигост отличил голос Везнича. - Имя тебе - Радигост, Сияна сын. Ты - ближник князя Руяна.
  - Помню, помню, отец, - витязь захлопал губами, но беззвучно, как рыба. Только сам себя и понял.
  Ему влили в рот воды. Растерли лицо, кисти, ступни. Сердце забилось сильнее.
  - Стриба Ветрогон направил тебя к Маре-Морене, в костяной удел, - вестил жрец. - Ты учился у самой Смерти, радарь. Надеюсь, не скоро с ней свидишься вновь...
  Радигост трепыхнулся телом.
  - Лежи! - осек его Везнич. - Наберись сперва силы. Три дня и три ночи гулял по Заземелью. Не всякий после такого в Явь воротится. Вот откормим тебя, выходим. Тогда и поговорим. Ты пока, что новорожденное дитя, едва в мир шагнувшее.
  Радигост блекло улыбнулся. Его подняли в боковушу, уложили на ложе, накрыли плащом. Малую столешницу от коника подвинули к нему поближе. Поставили на нее парящий кашник и кувшин с водой.
  Лежал витязь, глядел в потолок. Еще без рвения сгонял в одно место думки, образы, догадки. Не выходило пока цельной отары - разбредались мысли по углам-сторонам. Иные терялись вовсе. Образов виденного хватало, чтобы двужильный дом возвести, а все одно - путались порядком, меняли очередность. Без меры сведал Радигост за три вековечных дня, за три неизмеримые ночи. Переварить все тяжко - как яства после изобильного пира.
  За витязем приглядывали потворники Везнича. Разговорами не утруждали, носили еду-питье, убирали порожнюю посуду. Креп Радигост, живой наливался. Скоро стал выходить во двор, гулять по саду, омываться в купальне. С восторгом ребенка радовался каждому шевелению, звуку и запаху мира Яви. Как же он от этого отвык!
  Князь Руян не забыл своего обещания. Не прошло и седмицы, как затребовал витязя пред свои очи. Радигост сыскал его в кладовой - подклети хоромины, со счетоводом и ключником. Дворовые отроки водили витенями над резными ларями.
  - Множим запасы, друг сердечный, - Руян порадовался витязю, улыбался широко. - Волохи меха прислали, моравы - серебро. Пока крепка наша воля. Пойдем-ка, поделюсь с тобою сокровенными думками...
  Запахнувшись в теплый корзень с беличьей оторочкой, вывел Радигоста на свет. Встали у ступениц. Витязь ждал, не торопил князя. Краем глаза заприметил в его руке свиток, схваченный бичевой.
  - Будем рядить с тобой о порубежных делах, - молвил Руян, заворочав бровями.
  - О недругах? - смекнул Радигост.
  - О них, заклятых, - утвердил князь. - А кто нам нынче злейший ворог? Не ромеи, нет. Ихняя сила усохла, что пашня без влаги. Выдохся и дух. Греческая земля как змея, кусающая свой хвост. Медленно пожирает себя со всеми потрохами. Раздоры и замятни сделали больше, чем все клинки агарян и парсов. Отшагала свое империя василевсов. Ноги, руки потеряла, теперь бы главу сберечь. А вот на закате сосед у нас дюже зубастее...
  - Немчины?
  - Они. Земля Франкония нагуливает жир не по дням, а по часам. Этот зверь пока молод и голоден. Да и век его еще в самом зачине.
  - Знаю, князь, - принахмурился Радигост. - Люто придется сечься с людьми франконского имени. Битв хватит и сынам нашим, и внукам...
  - О том и толкую, друже, - подхватил Руян. - Шибко нужна нам стена на закате. Нужен щит, дабы заслониться от немцев. Вот гляди, - он скинул обвязку, раскатал свиток, расписанный созвездием меток. - Гудон расчертил мне, что я просил. Здесь - пределы нашей земли. Закат вон, - приложил ноготь, - на пол перста входит во франконское брюхо. Тут и быть щиту. Крепость возведем.
  - Крепость?
  - Да, - глаза Руяна заблестели. - И дело это хочу возложить на твои плечи.
  - Постой, князь, - озадачился витязь. - В подобном не смыслю. Крепостей отроду не строил.
  - Знаю, - успокоил Руян, потянул ноздрями. - С тобой будет Кочет, наш лучший городчик. Подмастерьев он поверстает под себя, по своему нраву. Твоя воля и твой глаз - все, что потребно. Это наш самый крайний рубеж. Не раз уже немцы перешагивали его, как лужу, и шарпали по весям да слободкам. Паскудили без меры, не зная удержания. Положим тому конец. Глянь-ка! - он снова уперся пальцем в левый край начертанья. - Урочище Обловь. Изучи его, как свою ладонь. Выбери, где удобнее поставить крепость.
  - Когда ехать, князь? - Радигост отвечал с готовностью.
  - Обожди малость. Надо собрать людей. Комонников дам тебе полсотни. Извиняй, друг мой, больше не могу. Поедут вольные, дабы ростки родов пустить на новом месте. Еще сотню копейной подмоги исполчай сам. А уж в Облове наберешь сторонников из мужиков, коли склонишь их сердца.
  - Стало быть, - рассуждал Радигост, - мне и порубежье обживать?
  - Тебе, - Руян нагнул голову. - Заведи там порядки по уму. Люд правь под себя, но оратаев и бортников не обижай. Твоим подспорьем станут. И соседа стерегись. Немчин тебя быстро прощупать захочет. Вот пусть и обломает клыки о прочный засов. Тем засовом запрем кон нашей земли.
  - Благодарю за доверие, князь. Мне бы Немир в такой затее ох как пригодился.
  - О Немире забудь, - отказал Руян. - Его я приставлю к иному. Попробует себя на посольском поприще.
  - Немир? - витязь не скрывал удивления.
  - Он душой давно к тому стремился. Будет посредничать в делах с иноязыкими. Уж взялся со рвением познавать чужие обычаи, иноземный говор.
  Радигост обдумывал слова Руяна:
  - Ты знаешь сердца людей, князь. Тебе и направлять судьбы. Еще хотел спросить тебя...
  - Спрашивай, - ободрил Руян, заметив колебания витязя. - Не томи помыслы в клети разума.
  - О Горде не слышно ли?
  Руян покачал головой:
  - Весенним снегом растаял. Искали его всюду, он же - как игла сквозь сито выскользнул. Ну, может так к лучшему для всех.
  - Позволь мне идти, князь. Забот много.
  - Ступай, друже, - Руян скатал свиток. - От дурного, как от паутины, освободи душу. Радей о нашем деле!
  Радигост кланялся.
  Совет князя был верным, но как отсечь-отрезать приставучие думы о побратимах? Сами лезли, без спросу. Словно черви вгрызались в древо. Спасался витязь в делах, благо их хватало на десятерых. Об урочище Обловь из велеградских толком никто не слышал. Если же припоминали такое назвище, то морщились. Неласково говорили о дикой стороне, о неторном крае.
  Со старшиной городчиков Кочетом Радигост имел беседу в тот же вечер.
  - Место сыскать не трудно, - просвещал тот сипло, трепал мочку уха, - дородный телом, глазастый, чубатый, как жаворонок. - Выберем соломень покрепче, чтоб не оползал.
  - На просторе?
  - Да, боярин. Толку-то в лесу таиться? Укреп-смотрильня пускай свысока глядит, все на много верст примечает. И не у воды. Не нужно нам, чтоб ворог водный ход к нам знал.
  - Ты сказал, место найдем, - вникал Радигост. - В ином загвоздка?
  - Материал нужен, - Кочет расправил грудь. - Ладить будем Коло по дедовым заветам, как со времен Бояна строили. Надежнее твердыни еще никто не измыслил. Грады немчинов каменные, их таран ломит, как скорлупу ореха. Восточные тыны из древа - разжиги люто жгут. Но мудрый Боян был голова, - городчик присвистнул в восхищении. - Догадался свести вместе древо, камень, песок и глину. Вот и вышла необоримая заграда. Грызи-гложи - не дастся твердь!
  - Поясни мне еще, - попросил Радигост. - В сцеплении рядов кладки дерево все одно будет первым?
  - Будет остом бревенчатым. Поперечины лягут на продолины и так - за венцом венец. Получим сцепление, что крепко-накрепко свяжет глина и дикий камень. Смекнул ли, боярин?
  Радигост кивнул:
  - А толщина стены?
  - В шесть аршин. Такую не прободит никакое железо. Окромя того - бревна венцов друг за дружку зацепятся неопиленными сучками. Это тоже секрет наших умельцев.
  С довольством смотрел на витязя городчик, лучезарно улыбался из-под жидких усов.
  - Хитро, - воздал должное Радигост.
  - И еще, боярин, - поспешил дополнить себя Кочет. - В такой крепости нужен колодец. Чтоб была своя вода в достатке на случай облежания.
  - Найдем водоносную жилу, - обещал Радигост. - Ты давай, присмотри пока себе подмастерьев посмышленее.
  - Есть такие, - заверил городчик. - Будын и Лех - головастые робята. Знаю, как улестить их, чтобы доброхотно в дорогу снарядились. Уж с этими - будет тебе твердь-твердище на страх супротивникам. К ней и вески сами прилепятся.
  - Добро, - подвел черту витязь.
  Сложнее оказалось вспахать жнивье согласия с ратными мужами из городской подмоги, да с росленями, которых причислил к Радигосту князь. Не вышло плодоносного разговора. Для этих людей сын Сияна стал воеводой. Принимали его по положению, ждали от него наказов. А Радигост искал советов, пособления от бывалых воев. К их опыту взывал, их мысли желал слышать.
  В день отбытия из Велеграда витязь прощался с князем Руяном, с Везничем, с товарищами и знакомцами. Расставание с Немиром вышло сухим. Лишь пожелали друг другу удачи, переплетя запястья, обменялись взглядами. Не желали вторгаться в запретное - переступать удел личной доли, доставшейся промыслом богов и людей. Каждому своя дорога.
  Оставляя за спиной стольный град, Радигост знал, что на сей раз разлука будет долгой. Спутники-соратники младого воеводы были под стать ему - не обремененные семьями и нажитками. Что им, их стезя вольная! Отправляясь на поиски нового, не сожалели о старом.
  Конечно, нашлись среди ратников и мужи в летах - вдовцы, сполна отдавшие долг роду сыновьями. Эти тоже ждали иного, желали расширить межу жизни, увидеть на окоеме солнце удачи. Сотником над пешцами надстоял Хват. Полусотником над росленями - Паркун, известный Радигосту по походу на Линц. С собой везли два обоза необходимого на первую пору: зерно, одежду, инструмент. Имелся запас сулиц и стрел, секир и копейных рожонов.
  Путь на закат ложился мягко. Тек-журчал ручейком. Округ - свои, родные виды: грады в обрамлении весей, слободки, огнища и - раздольная земля, ластящаяся к взгляду полями, дубравами, рощами. Находили себе место и лохматые гребни гор, и тугие русла рек, и чаши озер. От обжитого люди шли к мало насиженному, а мысли постремляли к еще незнаемому. Из всего отряда лишь двое бывали на порубежной стороне. Куда править, знал Хват. Радигост же имел берестяное черчение с отметинами.
  Воздух становился стылым, порой брал за горло цепкими пальцами. Ночью от хлада спасал костер. Смолкли и птицы, перестали радовать слух песнями-закличками. Радигост понимал: нужно спешить. До холодов поспеть сделать многое - оглядеться, окопаться, утвердить хребет порубежной заграды. Потому торопил людей, а коренных скакунов-бегунов неустанно менял на заводных коней и обратно. Мастеровые сетовали.
  - Ох, загонял! - кинул попрек на привале Кочет, хлебая варево из котла. Раскраснелся как рак, дышал натужно. - Право слово, загонял, боярин. Мы ж не жеребцы. Умучишь насмерть, некому будет Коло городить. Вон на Леха глянь. Прозеленел весь, аки купина. Ему от такой ездьбы живот крутит. Не жалеешь ты, боярин, княжьих работников...
  - Полно жалобиться, Кочет, - возражал Радигост. - Дни уже коротки, а ночи длинны. Время на пятки наступает. После Овсеня время на зиму поворотило. Уж вдоволь натешишься отдыхом в новом месте.
  - Так-то оно так, боярин, - без охоты соглашался городчик. - А все ж побереги нас. Не вои...
  День ото дня менялись краски. Это не обошло внимания Радигоста, познавшего меру сравнения. Если пути на восход тяготели к простору, свету, яркости оттенков, то запад обкладывал тенями, был скуп и строг ликами наблюдаемого. Исчезли лесополья, кущи сделались жидки. Повылезали и горные гривы, меж которых отряд шел долинами. Радигост видел, что земля на закатной стороне не жирна, побита яругами, буераками. Дерева меньше, речные берега каменисты. На склонах мелькали полуземлянки.
  Теперь держались русла Дравы. Отмели присыпал палый лист, однако рыба бурлила на мелководье. Окунь сам бросался на песок. У островка, забившегося в ворох бурого камыша, увидали каменный столб. Прозеленевший от мхов, израненный сколами, он все же не смог скрыть от всадников рукотворные резы.
  - Что там вверху? - привстал в седле Паркун. - Будто глаз на нас выпучился...
  - И верно, око выбито, - откликнулся кто-то зоркий из росленей.
  Встали, разглядывая диковину.
  - Прежде этой землей владели Долгобородые, - пояснил Радигост. - Видно, ихняя святыня. Долгобородые славили одноглазого бога-старца. Лихое было племя.
  - Слыхали о таких, - подхватил Паркун. - Родичи наши когда-то прогнали лихарей с этих краев.
  - Прогнали, - Радигост подтвердил. - Такой сосед-союзник - хуже ворога. Немало язв узнали от Долгобородых наши деды. И женщины у них были - мужам под стать. Бились с ними заедино - зло бились и побежденных не миловали. Свои волосы зачесывали на манер бород, отчего мнилось, будто Долгобородых очень много. Предки наши пересилили упрямцев. Владычица Долгобородых Ромильда склонилась пред стягом Серебряного Волка.
  Из века в век - одно... Как семена падают людские рода на широкую грудь Сырой Матери, да уверенно прорасти всходами удается немногим. Еще меньшим дано пустить надежные корни. Ветра сдувают побеги, не сумевшие прижиться. Почему так? Одни исхитряются зацепиться за землю, других земля будто отторгает, как инородное.
  Не иначе, особое согласие потребно меж человеком и приютившей его стороной. Не обретя опоры в земле, род-племя становится перекати полем. Радигост помыслил о судьбе Долгобородых. Озливши округ себя былых друзей и соседей, утекли в италийский край. Там впились в землю зубами - некуда дальше идти! Позади кровники - варны, ярулы, гепиды. Не пустят.
  Но как стать земле Своим? По сей день стоят грады, что держатся за насиженное место тьму тьмущую лет - никаким бурям не сломить, не выкорчевать. Первым на память приходил Царь-город гречинов. Солнце его еще в зените. Упомнил Радигост и италийский Рум, менявший хозяев, что дерево листья, а все одно - нерушимо вросший в земную твердь, будто ее часть.
  Какая судьба ждет укреп, что предчертано ему заложить на перекрестье путей? Прорастет ли семечко деревом? Сотрется ли под пятой немецкого сапога, не сохранив для истории даже имени? Если бы знать!
  Урочище Облавь предстало потаенным укрывищем боязливых. Проходя через мелкие вески, сидящие в глухомани болот или рощ, свившие гнезда на горных склонах, забившиеся в озерную паутину, Радигост всюду толковал со старейшинами. Вещал всем, что зачинается новый ряд. Ныне тут будет прочный оплот Велеграда - защита и опора людей варнского языка и близких по крови родов. Княжьему ближнику внимали равнодушно. Дальний рубеж жил своей жизнью. Слову тут не верили. Смотрели на дела.
  - И под моравами были, - поминали Радигосту сельчане. - И хорутане прежде набегали. А еще - трепали нас баваре-находники, что нынче в подколениках у франконцев.
  - Старого нет, - заверял Радигост. - Забудьте, как было. Теперь я вам тудун, смотритель края. Буду вершить княжью волю и служить вам, своим родичам, честью и правдой. Со всеми бедами невзгодами - ступайте ко мне! Любую тяжбу вместе осилим. Пока же - пособите с главным. Трудовые руки нужны, дабы возвести нерушимое Коло. Мы стан разобьем за ручьем Крупь, у токовища. Всех крепких мужиков засылайте туда. Сообща сладим твердыню на страх ворогам.
  Старейшины кивали. Обещались помочь.
  Местечко под укреп высматривали долго. Радигост с Кочетом округу изъездили-избороздили вдоль и поперек. Спорили до хрипоты, доказывая свое. Старшине городчиков все было не по нраву: то кивал на тесноту, то мешал кочкарник, то вовсе клял заболоченный угол. Радигост прислушивался к мнению искушенного мастера, хотя его рьяное упорство утомляло. Витязю глянулись уже три места. Ни одно из них не одобрил Кочет.
  Устав от поисков и друг от друга, внезапно увидали то, что пришлось по душе обоим.
  - Полюбуйся-ка, боярин, - потирал руки городчик, поедая глазами показавшуюся из-за дерев земляную гряду. Встала она не слишком широко, но добротно. - Ишь, прям тебе Световидов Крест! На росстани холмец. Вот оно! Видать, нам богами прочено.
  Радигост и сам понял, что пред ними - совершенное седалище укрепа. До дубняков - два перелета стрелы. С полунощного конца - подковой гнутый овраг, ершащийся лещиной. А с полудня глаз уличал блеск старицы.
  - Оттуда вытянем водоносную жилу, - указал перстом витязь. - И соломень сыпать не надо. Природа за нас потрудилась.
  - А ты представь, боярин, Коло в завершенном виде, - предложил Кочет. - Отстрой силой воображения! Окольцуй холмовище тарасами высотой в три сажени. Под склоном - ров и надолбы.
  Радигост пожевал губами. Подобное было делом не сложным. Контуры укрепа сами лепились в воздухе.
  - Давай подъедем к ополью, - витязь тронул поводья. - Обернем округ холма.
  Но и вблизи ощущение незыблемой основы сохранилось. Глаз не обманул.
  - Завтра начнем разметку, - Кочет чесал затылок. - А бревна возьмем с дубравы. Далеко ходить не нужно.
  Довольные вернулись в стан. Весть об удаче стрелой разнеслась среди людей. Вои обсуждали ее, обжаривая на огне мясо, лакомясь рыбой и яйцами, запивая молоком. Все это щедро носили сельчане с ближних весей. Ходили до княжьих ратников и мужички, и бабы, и молодняк - всем-то было в диковину поглазеть вблизи на зельных Велеградских кметов, а то и посудачить с ними о том-о сем. Потихоньку начали подтягиваться и трудники. Оглядев их - коренастых, плечистых, жилистых руками, Радигост просиял. Все как один - сильники, привычные к тяжелой работе.
  - Благодарю, что откликнулись на зов мой, - сказал им. - Завтра, други, сослужите службу нашему князю.
  Среди всех выделил дюжего кудлатого сельчанина с глубоким взглядом. Радигост смекнул, что он имеет вес среди прочих.
  - Как звать тебя? - спросил.
  - Так Желыбой, - ответствовал мужик.
  - Будешь старшим над ватагой, - решил Радигост. - А вам всем - слушать его!
  Трудники кланялись.
  Поутру ватага ушла лесовать в дубняки. Без малого - три десятка работников-сельчан с большими топорами и хомутами, чтобы валить, обсекать и волочь стволы. К ним Радигост приставил дюжину своих ратников в голове с Хватом.
  - Заготавливайте лесины с крепким комлем, - ватажников напутствовал Кочет. - Дерева выбирайте мокрецкие.
  - Не боись, мы в этом толк знаем, - заверил Желыба. - У нас все избы строены-рублены в лапу. А дубки тут богатырские, место нетронутое. Отродясь вблизи их никто не селился, дерева не брал. Так они и разрослись до неба. Будешь доволен!
  Словно накликал несчастье своей похвальбой Желыба. Не успели уйти, а скоро воротились назад. Да не просто воротились, а прибежали со всех ног - испуганные, растерянные.
  - Беда! - голосили мужики. - Ой, беда!
  - В чем дело? - Радигост вышел вперед. Ответ ждал от Хвата.
  Тот брел, понурив голову. Подняв смутный взор на витязя, развел руками:
  - Извиняй, воевода. Дубняки ихние - окаянные. Видно, какая зловредина под ними обретается...
  - Скажи путью, - нахмурился Радигост.
  - Мы двоих потеряли - мужичков. Оба животов лишились.
  - Как это вышло?
  - Так не понял никто... Одному яремную жилу распахали, другому - потроха выпростали.
  - Человек?
  - Врать не буду, - Хват потупился. - Лишь мельком его видали. Шмыгнул раз, два - пропал. Он быстрей белки. Иль человек, иль зверь, иль нежить какая...
  - Вас была там дюжина обученных воев, - надавил голосом Радигост. - И не сумели сладить с одним лесовиком?
  - Я в него сулицу кинул, - поведал один из ратных. - Прямо передо мной был и - как растворился. Сулица в ствол вошла.
  - Опиши его, - потребовал витязь.
  - Так неброский он. Вроде как землей перемазан, а одежа - что листва.
  - Если двоих загубил железом, то не лешак, не аука, - размышлял Паркун. - Человек.
  Хват заговорил быстро и суетливо:
  - Ловили душегубца по всей дубраве - нету! Я сам с молодцами все прочесал. Как в воду канул!
  Радигост перевел взгляд на сельчан:
  - Ну а вы что скажете? Или утаили от меня правду про эту дубраву?
  Мужички сжались в комок.
  - Помилуй нас, боярин. Не знаем, что за лихо. Этот израдец не из наших. Не карай нас за него! Мы княжьей воле верно служим. Супротив не пойдем.
  - Изловить надо головника, - молвил Паркун. - Тогда и суд свершим. А пока - лишь гадать будем, что за лиходей в дубах хоронится. Сбег он, грабастик или полоумный...
  Тела крестьян принесли на скрещенных копьях, положили на траву. Радигост осмотрел со вниманием. Глубокие раны были оставлены острым ножом или кинжалом. Не звериными когтями, никаким иным способом. Человек из плоти и крови забрал две жизни. Почему? Нужно было понять, хотя догадка уже шевелилась в голове Радигоста.
  - Ждите меня в стане, - наказал воинам. Взял лишь щит и меч.
  - Постой, воевода! - всполошился Паркун. - Куда ты один?
  - Не ходи, - упрашивал и Хват. - Он скор, как молния. За ним не поспеть.
  - Ждите! - настоял Радигост. - Сам управлюсь.
  И зашагал к дубнякам, провожаемый недоуменными поглядами ратников и сельчан. Радигост знал, что делает. В нем не было неукротимой горячности, не было слепоокой спеси. Иное вело витязя в лоно недоброй дубравы. Сердцем чуял, что лишь ему по силам убрать с пути преграду. Он - в ответе за всех. За тех, кого привел с собой. За тех, кого взял под свое крыло в новом краю. Не было права платить за оплошность людскими жизнями.
  Вблизи смотреть - дубрава как дубрава. Не темна, не гола - леторосли вьются кругом. Дубки все ладные, ровнехонькие. Ни пней, ни коряг, ни кочек - ступай себе вольно! И взор можно далеко закинуть - просветами прорежен древесный строй.
  Радигост изучал дубы, дивился добротности их плоти. Вот уж изрядный остов для постройки вышел бы. Да незадача: кто-то не пускает к лесному богатству. Витязь уже подметил, что не один в дубняках. Близко-близко тот, кто мнит себя здешним володетелем. Покуда лишь глядит. Не зверь, не дрековак, не переруг. Лесовик, силу которому дают древние дубы. Он с ними - одно.
  Приостановился Радигост. Ветерок-тиховей облизал лоб и щеки. Принес привкус чистоуста и сныть-травы. А дубы шумели, покачивали большими головами-маковками. Сбросили желудь прямо в ноги. Чуть нагнулся витязь - за плечом метнулось что-то. Не обманул Хват: лесовик в быстроте потягаться мог с ветром. Неуловимый, легконогий, вездесущий. Вот и теперь - вел княжьего ближника, как добычу. Прилип тенью едва не вплотную, а сам - незрим.
  Про себя Радигост усмехнулся. Отмерил пяток шагов. Листва в верхах шелестела, нижние ветви слегка вздрагивали. И световые всполохи разбегались зайчиками. Витязь не спешил, ступал мягко. Слух его был остер, словно рожон. Вот муха прогудела, вот трепыхнул кусок древесной коры. Вдруг резко упала ветка слева. Радигост повел шеей - тут же тень шмыгнула за спину. Но был готов витязь. Качнулся вбок, пропуская зигзаг светового луча. Второй удар кинжала принял на щит. Лесовик отпрыгнул назад. Нет! Не отступился. Хоть понял, что непросто взять умелого воя. Вот он уж с другой стороны. Прыгнул, чирканув наотмашь. Радигост сбил его выпад. Вновь тишина.
  Лесовик таился за стволами. Поймать его глазом Радигост и не мыслил - тщетно! Отвечал на движения телом. И - чуял сердцем, где угроза. Новый прыжок грянул сверху. С высоты сорвался противник, целя под ключичную кость. Радигост не оплошал - щитом сшиб лесовика наземь. Острием меча прижал его горло, не давая поднять головы.
  - Не шевелись! - предупредил строго. - Иначе жизнь твоя порвется, как травинка.
  Перед витязем лежал человек в потертой рогоже землистого цвета, лохматый, чумазый. Бородища разметалась во всю грудь. Только глаза блистали ярко-ярко - непокорные, злые.
  - Брось поясник, - Радигост надавил клинком.
  В душе поверженного шла борьба. Лесовик явно не привык проигрывать. Промычав что-то невнятное, разжал кисть.
  Витязь ногой отшвырнул его оружие - односторонний кинжал с рукоятью в виде головы ворона. По клинку рассыпался незнакомый узор: круги, завитки, ободки крыльев.
  - Вот так лучше, - молвил, приглядываясь к побежденному. - Не люблю, когда на меня кидаются зверем. Ну! Назовись, что ли. Имя есть у тебя?
  Лесовик вновь замычал-зарычал. Радигост смекнул: его речь была чуждой слуху. В этих местах ее не слышали уже несколько поколений. Уловить-угадать суть рекомого не сумел сразу. Пришлось искать мосток понимания. Радигост шел со своего края: запинаясь за жесткое былие звучаний, пробовал на язык говор немчинов. Лесовик сгребал воедино укрохи варнской речи, что где-то прилепились к его уху. Мало-помалу - сложился разговор.
  - Кто? Хмар? - переспрашивал витязь.
  - Хмар, - каркал лесовик, подтверждая.
  - Так ты из Долгобородых? - осенило Радигоста. - Страж дубравы?
  - Винулами зовем себя сами, - показал поверженный. - Я - жрец рода.
  - Постой, - Радигост убрал меч в ножны. - На этой стороне уж давно остыл след твоих родичей. Кому же ты служишь?
  - Дубам. Как отец, как дед, как прадед. В том - вся моя жизнь. Эта дубрава - угодья Годана.
  - Одноглазого бога? - уточнил Радигост.
  - Всеотца, - поправил Хмар. - В его честь вершили действа наши предки. Тут, на этой земле. Годан наказал нам стеречь дубы от чужих, не давать губить свои деревья. Мы верны его воле.
  - Потому ты убил моих людей?
  Хмар в ответ не моргнул и глазом.
  - Убил, - сказал просто. - Чтобы прогнать остальных. Пока дышу - дубрава не будет поругана. Забери мою жизнь! Освободи от долга!
  Радигост не спешил с решением.
  - Скажи мне другое, страж дубов, - спросил он. - От твоих соплеменников здесь уцелело лишь имя. Но жрецы по сей день сторожат свой заповедный удел. Как возможно такое?
  - Ибор, мой предок, остался служить Всеотцу, когда весь наш народ ушел вслед за вождем. И он протянул нить через века. В каком-то из ваших, венедских, сел нашел женщину, с которой зачал преемника. Ребенка забрал в лес, вырастил и наставил на путь стража. Ибору вторили все, кто шел от его крови.
  - И у тебя есть сын?
  - Есть. Но ты его не увидишь.
  - За то не тревожься, - Радигост присел рядом с лесовиком. - Однако же кровь потомков Годана не раз и не два мешалась с нашей. Ты Долгобородый лишь по древним своим пращурам.
  - К чему ты клонишь? - насторожился Хмар.
  - Я оставлю тебе жизнь, если мы поладим, - Радигост смотрел в глаза лесовика.
  Губы Хмара дернулись:
  - Чего ты ждешь от меня? К дубам не пущу никого.
  Витязь махнул рукой:
  - Сторожи их и дальше. Никто не тронет ни их, ни тебя. Мало ли рощ в округе! На ином воздвигнем соглашение.
  - Скажи же! - требовал Хмар.
  - Если в этот край придет враг моего народа - ты встанешь на его пути и не пустишь через дубраву. Там, на просторе, - Радигост показал рукой, - будет наша твердыня. Отныне ты - не только потворник своего бога. Ты мой союзник, ограждающий порубежье, пока бьется твое сердце. Согласен ли?
  Хмар думал, покусывая губы.
  - Будь по-твоему, - отвечал угрюмо.
  - Клянись именем одноглазого бога! Пустое слово легковесно.
  Лесовик поднялся и подобрал в траве свой нож-сакс. Надрезал ладонь, окропив кровью землю.
  - Всеотец видит. Дубы слышат. Клянусь стеречь угодья предков от врагов венедов, не щадя себя. Не будет хода чужеродцам через этот предел.
  - Быть сему, - Радигост встал на ноги и закинул за спину щит. Ушел, не обернувшись.
  На другой день вместе с Паркуном и Кочетом витязь изучил окрестья пядь за пядью. За старицей обнаружился боровой лесок, а в нем - смолистый бревенчак. Решили брать дерева там. Успокоились люди в стане, закипела работа. Под призором старосты городчиков и его подручных сельчане и вои прокапывали кольцо-колею, укладывали в него ряж из валунов, скобелями чистили от коры лесины. Радигост решил назвать крепость Прочицей, дабы твердью своей она надежно заперла рубеж родной земли.
  
  Глава 8. Испытание.
  
  С восхода до заката стучали топоры и тесла - городчики трудились, не покладая рук. Подгоняли сосновые кряжи, обмеривали, обсекали, прорубали желоба и чаши. Радигост с волнением взирал, как день ото дня набирает силу костяк укрепа. Как мысль обрастает плотью, находя себя в могучих, уверенных формах. Трудники намесили глины, навезли камня, уровняв края долотом. Добавив в замес песка, полнили сцепку прямослойных древесных пород. Старания трудников направляли Кочет, Будын и Лех. Окликали, указывали, сверяли меты жердями-замерами. Дело спорилось.
  Становищем-присельем ныне стало ополье холма. Тут справили и жилища-времянки, и жердяные клети, чтобы уберечь от дождей припасы и оружие. Здесь же уместили коновязь и очажные ямы для обжарки мяса.
  - Коли так и дальше пойдет, к середине листопада довершим остов, - похвалился Радигосту Кочет. - Тогда и свободных рук прибавится. Начнем обживать нутро.
  - Добро, - согласился витязь.
  Сам ходил вокруг, глядел, как набухает большой венец твердыни, опоясывая холмище по склонам. Смотрел на людей. Объятые огнем созидания, вдохновенные идеей, вершили значимое. Радели для себя, для земли, для рода.
  - Как мыслишь, Паркун? - справился Радигост у полусотника росленей. - Не пронюхал ли немец о том, что затеваем?
  - Наверняка уже знает, - Паркун не усомнился и на миг. - Есть на той стороне глазастые видоки. Есть ловкие послухи. Небось, дивятся. Гадают, что затевается.
  - Что же, пускай гадают, - Радигост усмехнулся.
  Не подвело чутье витязя. Вскорости к крепости явился человек из сельца Верх. Радигосту поклонился, испросил беседы с глазу на глаз. Радигост увел его в одну из хижин. Перед ним был молодец в опоясанной красным пояском свитке - весь рябой, с золотым пухом над губой, но синие глаза смотрели сметливо.
  - Послушай, воевода, скажу важное, - зашептал сельчанин. - Меня старейшина к тебе отрядил.
  - За какой нуждой?
  - К нам вчера чернохвостые пожаловали.
  - Это монахи что ли?
  - Они, лукавые. Из тех, что своего Мертвого бога всем сватают. Двое их, болтунов плешивых, в избу к моему дядьке напросились - ночь скоротать.
  - Эти могут, - кивнул Радигост.
  - Вот-вот! - подхватил парень. - Знают, что нигде ихнюю братию не жалуют, а все одно ужами лезут. А как запоют свою песню - хоть кушаком им рот затыкай. Их со двора прогонишь, они с заднего хода прут. Их в дверь вытолкаешь - в окно лезут. Эх, дядька мой приютил по доброте души...
  - С немецкой стороны пришли? - уточнил Радигост.
  - Ага. Только чернохвостые эти не сороками пустобрехими оказались - лисами злохитрыми. Суди сам, воевода. Их, долгоязыких, и накормили от пуза, и постель постелили. А они? Принялись меня под вечер на худое умасливать.
  - Что хотели?
  - Старший у них, носач лупоглазый, мне серебро сулил. Прям в руку совал монеты! В служки поверстать пытался. О крепости, что строят княжьи люди, выпытывал. О тебе.
  - А ты?
  - А что я? Не будь дурак, дядьке сказал. Мы чернохвостых в баньке затворили. До тебя Лагач, старейшина наш, велел не трогать. Страсть как хотелось этим змеюкам подколодным бока намять! Чтоб меня, Мураша, в переветчики обрядить?
  - Охолонись, парень, - унял горячего молодца Радигост. - Все верно вы порешали. От немчинов засланы монахи, дабы вестями разжиться. Давай-ка на них поглядим! И песни их послушаем. Ты в седле умеешь? Так быстрее выйдет.
  - Держусь, - отвечал парень. - Не шибко ловко, но уж с коня не сверзнусь.
  - Вот и славно. Пошли!
  - Я, коли надо, воевода, и из лука могу стрелить, и топориком позвенеть, - похвалился Мураш.
  - Сегодня это не понадобится, - Радигост потрепал густую копну его волос.
  - А потом? - не отступался молодец. - В дружину свою возьмешь? Отца, матери у меня нет. У дядьки в захребетниках засиделся.
  - Поглядим, - отозвался витязь. Бойкий паренек ему понравился.
  До вески Мураша долетели ветром. У заплота из толстых прутков, стоящего по грудь, привязали коней. Едва отворили калитку - трое взъерошенных псов сорвались было на Радигоста, скаля крупные зубы.
  - Прочь пошли! - прикрикнул Мураш. - Заходи, воевода! - пригласил внутрь.
  Шесть поземных избенок-невеличек под дерновыми крышами глазели оконцами и дымницами. Дворы, амбар, хлев. На задворках - баня, возле которой толкался люд. Видно, вся весь собралась. Навстречу Радигосту шагнул стар-человек в овечьем зипуне с двуцветной, бело-серой бородой. Хромал, опираясь на сучковатый посох.
  - Я Лагач, - назвался старейшина. - А тебя мы знаем. Тут про тебя мышей чернобрюхих держим. Уж больно те мыши глазасты и ушасты. Разберись, сделай милость.
  - Показывай, отец, - отвечал Радигост.
  Люди гудели пчелиным роем. Осерчав, Лагач ударил оземь посохом.
  - А ну, расходись по домам, шалопутные! Не мешайся!
  Ретивые мужички и отроки враз присмирели.
  - А вам, бабы, заняться нечем? - напустился Лагач и на женщин.
  Те надули губы, однако поперек старейшины никто не пикнул.
  Возле бани остался только один - краснощекий сельчанин в рубахе враспояску.
  - А ты чего, Вяхорь, столбом стоишь? - сморщил лоб Лагач.
  - Так это, - мялся мужик, чесал затылок. - Кто чернохвостых-то будет стеречь? Утекут, паршивцы! Червяками уползут - не отыщешь.
  - Без тебя управимся.
  - Ну, - проворчал Вяхорь недовольно, - как скажешь...
  - Отворяй, - велел Радигост.
  Мураш убрал вилы, которыми была подперта дверь.
  - Эй, выходи на свет! - позвал витязь. - Где вы есть?
  Вылезли два нахохленных сыча, втягивая головы в плечи. Обритые макушки, сидящие кулем черные рясы, костистые лица цвета плавленного воска - привычный облик служцев Христа. Таких Радигост уже повидал на своем веку. Больше всего его подивляло умение чернецов расползаться саранчей по белу свету. Как куда проникали - не постичь умом. Но и в самых дальних уголках находились эти остроязыкие потворники распятого бога, промышляющие не зверя, не птицу, не рыбу - людские души.
  - Мир тебе, добрый человек, - заговорил один из монахов складной варнской речью. И правда был он глазаст - хрусталики навыкате. Носом же орлист, как большинство людей франконского племени.
  - Да хранит тебя Создатель, единосущий на небесах, - не преминул прибавить второй, сдвигая чужие слова в столь же ровный ряд.
  - Ишь, - хмыкнул старейшина, отворачиваясь на сторону. - Закаркали. Ну, ты толкуй с ними, воевода. Мы мешать не будем.
  И увел за угол упиравшегося Мураша.
  - Скажите мне лучше, гости залетные, что забыли в нашем краю? - выспросил Радигост требовательно, не став размениваться на суесловие.
  - Господь наш велит нам просвещать сердца людей, томящихся в плену неведения, - ответствовал старший видом монах. - Всем страждущим несем слово истины. Сей святой долг побуждает нас ходить по дорогам земли, не различая стран и народов. Ведь что может быть важнее дела спасения душ человеческих?
  - Дела ваши мне ведомы, - молвил витязь сухо. - Выглядывать, выслушивать, вынюхивать. Этому тоже учит ваш бог?
  Монах помладше будто бы даже трепыхнулся плечами. Но другой успокоил его жестом.
  - Клевета на слуг божьих - большой грех, - сказал выразительно. Голос так и обдал холодом. - А за грехи в посмертии каждый будет держать ответ перед Господом. Строго спросит он на Страшном Суде за дела, слова и мысли. Отмолить тяжесть грехов сможет лишь тот, кто обратит сердце к истинной вере, покаянием спасет несчастную душу. Помогут же в том - пастыри Христовы. Не возводи хулу на праведных, радеющих о твоем благе!
  - Ну, о каком благе вы, гости сладкоречивые, печетесь, тоже знаю, - Радигост встретил немигающий взгляд монахов. - Окрестить всех инородных в свою веру, дабы стали покорным стадом под вашей рукой. Потом принудить склонить голову перед немецким королем, отказавшись от воли, имени и памяти предков. Ведь правитель у вас - божий подручник, так я слышал.
  - Ты неверно понимаешь смысл проповеди Христовой, - отказался старший монах. - Не принуждением, но любовной заботой о ближних живет Христова церковь. Государь же наш - помазанник Господа на земле. Управляет людьми для мира, вершит согласие между ними во имя божественной справедливости.
  - Хороша справедливость, - откликнулся Радигост едко. - Ваш король Дагобер крепит власть на костях. И родная кровь ему не помеха. Где уж толковать о презренных соседях! Сколько растоптанных судеб за ним? И не просто людей - родов, племен! Но разве ведет счет жизням ваш боголюбец-властитель? Косит, будто сорняк, именем вашего бога...
  - Остановись, сын мой! - остерег старший монах, вскидывая палец. - Не прилагай мерило мирских чувств к тому, чему не знаешь цены. Блистающий, как день - так звучит имя благосердного нашего государя. Однако лишь добрым словом и мягкой рукой не защитить души людские от диавольских козней. Чтобы вызволить заблудшего из лап лукавого, а то и за волосы вытянуть грешника из огненной бездны, нужна железная хватка! - почти кричал монах в полный голос. - Без насилия не одолеть зло! Денно и нощно осаждает каждого из нас нечистый. По слабости своей природы, человек сам готов стать ему пособником. Господь строг к заблудшим, строг и вершитель его воли на земле, карающий мечом. Избавление от жизни, в которой нет места покаянию - тоже милосердие. Но постичь его сумеет не каждый...
  - Довольно, монах! - оборвал Радигост. - Ты сказал достаточно. Теперь услышь меня. Бог, чья сила держится на страхе и подавлении непослушных, худой бог. Властитель, вершащий суд его именем - злодей. Мы - варны, связаны с нашими Богами через сердце. Путь наш с ними един. И в нем нет насилия - бича рабов, нет понуждения и попрания воли. Да и откуда бы им взяться? Кровь богов-родичей стремит в наших жилах, дух их полнит смыслом нашу жизнь, их могута дарует нам власть бороть тяжбы. Так повелось от самых первых Пращуров, от истока Рода небесного, воплотившего себя в родах земных. Потому, служцы Христовы, ваша Правда нам - зло. В этой земле не найдете тех, кто своей волей захочет вдеть шею в хомут робича. Властитель же ваш - нам враг, с которым не будет согласия, ибо не видит он нас себе равными. Ищет холопов подколенных, на чей хребет водрузить ногу. Такому не бывать, пока Правда наших Богов подпирает наши спины. А теперь - уходите! Уходите, откуда пришли, и сюда не возвращайтесь. В иной раз не сумею спасти вас от людского суда. А дубцы в мужицких руках ох как тяжелы...
  Монахи раскраснелись, как вареная свекла. Сверкали большими глазами, сопели - а все же не раскрыли ртов. Остереглись пытать судьбу упрямым словом.
  Их выпроводили за околицу. Радигост народ утихомирил.
  - И что, просто так отпустим? - огорчился Мураш.
  - Мы не воюем с неоружными словоблудцами, - подмигнул ему витязь. - Побереги силу для другого. Не за горами - война.
  Крепко призадуматься пришлось Радигосту. Почуял сердцем: недалек час, когда франконский стервятник расправит крыла над порубежьем. Делу пособят и чернецы, изгнанные с позором - донесут злые слова-вести до уха державцев власти. Придется сойтись с немчинами кость в кость. Время собирать дружину!
  Меж тем, работа по возведению укрепа не прерывалась и на треть дня. Усердствовали городчики и их помощники, зная - стараются для жен, сынов, дочерей, для потомков. Все были при деле. И все же, Радигост отделил малый отряд самых опытных росленей. С ними объезжал весь за весью урочища Обловь. Зазывали крепких мужей и отроков в ряды сторонников. Желающих хватало. От трех больших и четырех малых весей набрали почти девять десятков охотчиков постигать ратную науку. Были среди них и бывалые промысляне, ходившие на медведя и тура, были ополченцы прежних лет, знавшие с какого боку подступиться к мечу и топору. В половину их пришлось зеленых юнцов, о ратоборстве наслышанных по рассказам старших. К ним Радигост приставил головастых пестунов, дабы обтесать боевую породу. Еще горсть людей дали слободка Гожа и два сельца мораван-присельников на сиверской стороне.
  Теперь прямо у соломеня, где нарастало костями и мясом Коло, разметался ратный стан с боевищем. Так и повелось: наверху плотники стучали стругами да топорами, внизу - звенели клинки и чеканы сторонников. И все же - неспокойно было Радигосту. В сердце гнездилась тревога. Укрепил ее и недавний сон.
  Привиделась витязю лунная тропа. Шел он по ней меж елок колючих, меж калин скрипучих, за коряги и шишки запинаючись. Поспешал, что было мочи. Тропа петляла заячьим следом, а позади - дрожали купины. Свора черных теней настигала лохматой тучей. Радигост чуял их, не поворачивая головы. Псами голодными стремили переруги. По земле стелясь, ухали-гукали.
  И понял Радигост: не оторваться от злобного полчища. Не обхитрить, не пересилить. Куда же деться? Глянул вверх: звездочки по всему небу разбрелись. На дерево! Полез живком на высокий явор. Вершок за вершком одолевал ствол шершавый, за ветки цепляючись. Уронил взгляд вниз - черное скопище явор облепило, да за ним не торопится. Где там отродью рыскучему такую силу взять! То не брюхо яругам и балкам царапать.
  Витязь все вверх карабкался, покуда до маковки не добрался. Ух ты! Отсюда Млечную Стезю видать. Средь небесных лугов колосистых, средь лунного злата стежка-дорожка искрит. К себе манит, да так, что нельзя противиться. Отважился Радигост на предерзкое: шагнул с высоты. На миг захватило дух - пустота кругом! Но ничего - пошел, как по мягкому ковру. А звездочки светят ему, путь озаряют.
  Легкость небывалая окрыляла витязя. Плоть - как пушинка! Идет себе, ступает. Над ним, за иссиня-черными хлябями полуночной Сварги, пробиваются блики - чертоги Ирийские. Птахой чуял себя Радигост. Млечная Стезя ровнехонька, словно стрела. И на душе спокойно: угроза растаяла, будто не было вовсе. Но скоро стало интересно: а что там, вдали? Дыбится на холме? Оказалось - зеленая вежа. До нижней кромки небес доставала зубцами. Радигост не совладал с искушением: пошел к красавице-тверди. Дальше - соскочил вниз. Вот он уже на боевой площадке. Вокруг - поля, леса, ручьи. Лепо! И вдруг заурчало, зашипело, застонало. Глянул: вежу смрадными кольцами обвили исчадные сонмища, которым и числа нет. Ревут, скрипят, когтищами кладку норовят разворошить да наверх тянутся. Благо, высока вежа - не достать злобинам!
  Но встревожился Радигост. Черная сила все пребывала, набухала паводком. Вот уж клубится со всех сторон. Лезут снизу загребущие лапы да длинные язычища. Долго ли так продержится витязь? Рассвет не близок, лихо полунощное множится с каждым мигом. Послал тогда клич-зов Радигост в Ирийские чертоги. Пособления испросил у богов. Не оставили его в тяжкий час: яркая птица заалела над вежей. Пригляделся витязь: да это же сам Семаргл Огнебог! Размахнул крыла в вышине, полыхнул багряным цветком. И грянуло вниз кипучее пламя, поражая чудищ несусветных. Палило, жгло немилосердно, побивая семя зловредное. Как тлю порожнюю изничтожил огонь. Просветлело небо. Заря-зареница улыбалась новому дню...
  Долго думал Радигост о смысле сна. Постиг, что сон не сон, но предвестие-упреждение. И не ошибся. Вновь пожаловали гости-вестники от вески Верх. На сей раз с Мурашом, управлявшимся тонконогим жеребчиком вороной масти, доехал до стана и дядька его Пискун, неловко погоняя крапчатую кобылицу.
  - Во как оно поворотилось-то! - загутарил сельчанин, переваливаясь с лошадиной холки на землю. Кланялся. - До тебя мы, воевода-свет. Слушай, что было! Незванные по твою душу заявились.
  - Кто? - вопросил Радигост, мельком подумав, что пора ставить в крайнем сельце заставу.
  - Немчины! - выпалил Мураш, округлив глаза.
  - Цыц, пащенок! - Пискун пригрозил кулаком парню. - Поперек старших рот не разевай.
  Мураш виновато понурил голову.
  - Их два десятка, воевода-свет, - продолжал сельчанин. - Я трижды перечел, чтоб без оплошки. Разряжены красно, рожи важные. При них служки, да оружная кметь в бронях. И стяговник есть.
  - Что хотят немцы?
  - Чего же им еще хотеть? - удивился Пискун. - С тобой съехаться. Для толковища. Добро, что ряд блюдут - дальше кона не тронулись.
  - Кто у них главный? - справился Радигост.
  - А я почем знаю? - Пискун пожал плечами. - Не назывался он, воевода-свет.
  - Дай я скажу, дядька! - взмолился Мураш.
  - Фу ты, леший, - осердился Пискун. - В каждой бочке затычка. Ну, говори уж, коль начал.
  - Немчин главный важен, как фазан, - тараторил парень. - А усища у него - как у сома. Только пышнее. Сам по-нашему не лопочет, зато при нем пересказчик. Ох, ловок! Нашу речь на языке вертит, что родную. Норовом правда ершист. Проще березу разговорить, чем из него вытянуть путное слово.
  - Где встали немцы? - продолжал расспросы Радигост.
  - Так подле села, - отвечал Пискун. - Мы их к себе не звали, они не напрашивались. Ждут.
  - Ты уж возьми с собой самых гойных удальцов, воевода, - распалился Мураш. - Чтоб немец остерегся даже дышать в нашу сторону.
  - Ишь ты, советчик выискался, - пожурил парня Пискун. - Желторотый глуздырь воеводе указывает, что делать! Виданное ли дело?
  - Я воин, - надул губы Мураш.
  - Полно вам, - урезонил сельчан Радигост. - За вести благодарю. Возвращайтесь в село! Немцам скажите, скоро буду.
  Пискун и Мураш поклонились витязю, взобрались на своих неоседланных лошадок.
  А Радигост уже закликал Паркуна, Хвата и Кочета. Велел работы до поры отложить, всем быть при оружии. Распорядился ополчить и сторонников, а на холм поставить сигнальщика. В сопровождение себе отобрал десяток росленей и столько же метких стрельцов с луками из турьих рогов.
  Немцы прибились за полверсты от сельского заплота - на голом поле, где и травинки не уцелело, не слизанной коровьим языком, не срезанной серпом, не смятой человеческой стопой. Из копий сложили прикол для лошадей. Растянули и шатер, перед которым, из чести, утвердили стяг: прошитый златом цветок колыхался по белому полотну, шевеля тремя лепестками.
  Съехавшись на десяток шагов, Радигост остановил свой отряд. Верховые спешились, как того требовал порядок. Спустились с седел и немцы. Взор Радигоста сразу уперся в усатого вожака, небрежным жестом бросившего поводья. Их шустро ухватили отроки в желтых куртках и желтых голицах, отведя под уздцы звенящего сбруей дымчатого коня.
  Вожак немчинов встал по-хозяйски - закинул за правое плечо темно-синий плащ, руки упер в бока, далеко раскорячил ноги. Мелкие глазки смотрели с прищуром: кожа розовая, волосом рус, но коротко стрижен, шея бычья. Из-под плаща выглядывал малиновый кафтан с вычурным шитьем, зеленые порты колыхались парусами, понизу схваченные шнуровкой, громоздкие башмаки походили на клешни краба.
  Подле вожака вились двое: рослый вой в броне двойного плетения, тяжеленные наручи и ногавицы которого ослепляли блеском, и хлипкий человечек в распашном наряде с сутулой спиной. Ну а кметь растянулась позади шеренгой. Ратники - как на подбор, будто близнецы-подберезовики на лесной опушке. Шишаки, обернутые обручами и меченные заклепками, начищены до белизны. Шеи укрыты бармицами, тела - кольчатыми рубахами, щиты с желтым полем щедро обиты круглыми бляхами.
  Сошлись еще на пару шагов.
  - С кем имею честь говорить? - вожак немчинов вздернул бритый подбородок.
  Пересказчик донес его слова, сказанные гортанно, переложил на язык варнов. Думал продолжить, но Радигост остановил жестом:
  - Не трудись. Вашей речи я обучен. Будем толковать напрямую, без лишних ртов. Я - Радигост, сын Сияна. Ближник владыки всех варнов. По-вашему, наместник этого края.
  Вожак немчинов чуть шевельнул головой, изображая почтение.
  - Мое имя Магнебод, - назвался сам. - Центенарий графа Реции Абовальда.
  - Вот и свели знакомство, - Радигост тоже качнул головой. - Позволь спросить тебя, почтенный гость, что люди Франконии делают на земле Руян-князя?
  - Твой вопрос справедлив, - признал Магнебод, всхрапнув горлом. - Я имел дерзость преступить предел аварских владений. Сие сделано по наказу сиятельного графа Абовальда. Граф встревожен. С вашим князем у нас мир. Однако авары строят укрепления и стягивают войска прямо под нашим боком! Все мы, верноподданные короля Дагоберта, хотим знать, чего ожидать от соседа? Наши пастухи, землепашцы и рыболовы желают спать спокойно, не страшась набегов.
  - Я понял тебя, почтенный Магнебод, - отвечал витязь. - Готов заверить тебя именем князя Руяна: мы, варны, не умышляем супротив вас. И дальше будем жить в мире - столько, сколько отпущено свыше. А укреп ладим для пущей защиты своих рубежей.
  Лицо посланника графа выражало недоверие.
  - Ты не веришь моему слову? - сомкнул брови Радигост. - Подозреваешь в лукавстве?
  - О нет, благородный наместник, - поспешил отговориться Магнебод. - Твои слова я передам моему графу. Все наши разногласия в прошлом. Король Дагоберт и князь Руян замирились после битвы под Линцем. С той поры между нами не пролито и капли крови. Надеюсь, согласие сохранится и дальше. Я был рад лицезреть тебя сегодня и прошу о малой милости: прими скромные дары, которые прислал тебе граф Абовальд.
  Центенарий обернулся назад и сделал знак слугам. Отроки в желтых куртках зайцами поскакали к шатру. Подняв полог, рьяно взялись вытаскивать обитые позолотой ларцы, атласные мешки, свернутые ковры. Извлекли большой литой кубок, шелковые подушки, серебряную конскую сбрую. Сложили все одной горкой.
  - Это - знак почтения, - заявил Магнебод. - Пусть изделия наших искусников и заморское шитье радуют твою душу. Да не будет между нами вражды вовек. Прощай, наместник!
  Немцы проворно заскочили в седла. Служцы столь же расторопно разобрали шатер, а ратник в громоздких наручах подхватил стяг. Скоро чужеродцев и след остыл. Осталась лишь груда даров.
  - Велишь забрать в крепость? - спросил один из росленей, Турак.
  - Нет, - отказал Радигост. - Все сжечь! Что не сгорит в огне - закопать глубоко в землю. Руками не касаться ничего.
  Сородичи переглянулись в недоумении. Витязю пришлось объяснять:
  - Племя франконское злокозненно по своей природе. Не умея сломить могучего соперника, часто прибегает к средствам презренным, низменным. Не просто сеет смуту в соседском стане, подкупая слабых душой, но стремится извести на корню самое людское семя, изжить чужую силу. Худому этому делу служат смертоопасные дары. О подобном я слышал не раз. Низкие сердцем немцы изводят вражьих вождей гостинцами, влекущими погибель.
  - Как это? - изумились рослени.
  - Заражают дары язвами.
  Рослени побледнели, нахмурили брови. А витязь продолжал:
  - Страшнее всего ткани. От них приходят не просто хвори, но черный мор, разъедающий плоть до костей. Противиться такой неминучей недоле человек не властен. Мне был знак богов, - Радигост коснулся гойтана с Духобором на груди. - Вышние уберегли нас от каверзы франконских мизгирей, от злой пагубы, что могла выкосить наши ряды Мариным серпом.
  Собравшиеся вокруг Радигоста вои разом перевели дух. Поняли, чего избежали. Витязю кланялись сердечно.
  - Воевода-то наш - вещий, - шепнул Турак остальным. - Волосов избранник.
  Совсем иным, новым взором поглядывали на Радигоста ратники Прочицы, пока полыхал багряный костер, чистой силой огня сокрушая подношения с немецкой стороны.
  
   Глава 9. Урочный час.
  
  Из Велеграда долетела птаха-весть: Горда сыскался. Обрел приют-лежбище в краю ромеев. Так повестили доглядчики с южного рубежа. Вот ведь как! Люди греческого языка приласкали мятежного сбега. Будто даже обрел Горда покровителя при дворе василевса.
  Радигост только головой качал. Ромеи ничего не делали просто так, без далеко идущего умышления. Видать, решили пристегнуть бывшего княжьего ближника к своим затеям. Эх, трудно счесть года, века, полнимые неистощимым соседским противоборством. Эта сцепка двух миров щупальцами на порубежье то обмякала хваткой, то вновь наливалась крепью, дабы перемочь-переломить характером, Образом Пути.
  Давнишний спор железом и словом превратился в привычку, стал естественным рядом вещей. Омывая руки кровью врага, соперники целили раны медом временных соглашений. Пытались ладить, насколько дозволяла жизнь.
  Но как поладить заре с сумраком? Сумраком была империя василевсов - ветхо-замшелая груда высокого имени, извилистой судьбы. Полдень ее остался в книжных буквах. Чтобы стоять, не сутулясь, не подгибая колен, она цеплялась за тех, кто рядом, дрожащими руками. Одной громкой памятью, как щитом, не отмахнуться от молодых хищников, грызущих ее пределы.
  Вот и стоят бок к боку Страна Гречинов и Земля Верных, словно дубы-вещуны. Как соседи по лесной роще соприкасаются ветвями, перешептываются - без любовной приязни, без братской заботы. Опираются друг о друга силой привычки, постоянством места. Каждый сохраняет чистоту породы, но и от подспорья не отрекается, дабы не треснуть стволом под натиском новых бурь.
  Еще князь Крут в годину лишений пристал к ромейскому порогу, подпал под крыло василевса. Но - ватажиться с ромеями дело хлопотливое. Заботу и помощь оплатил службой против врагов империи. Ходил на вятов, усмирял Бунтарей, бодал Франконию зубами своих дружин, да так рьяно, что повалил самого Сигиберта-вождя.
  Боян не пошел по стопам отца. С ромеями спорил на полях бранных, соглашался и дружил -по необходимости. А все же пору суровых побоищ завершил союзом с Фокой, утвердив надежный мир-сотоварищество.
  И в годы Большой Смуты не обходилось без ромейской руки, ромейского слова, ромейской мысли. Так раз за разом замыкался круг, повторяя узор событий. Узор ложился чирами и буковицами в летописные строки, оставлял след-оттиск в устных сказаниях. Не поменялся сей ряд и поныне. Ромеи и варны ступали каждый своим путем, но путь тот включал в себя и путь соседа. Ох уж это заклятие двух связанных судьбой берегов!
  Радигост понял, что о прежнем своем побратиме еще услышит - и не единожды. Пока же витязь был поглощен заботами. В веске Верх подрядил сельчан собрать вышку-смотрильню из сосновых лесин. Смастерили добротно, от души. Теперь можно было пересылаться с укрепом дымами. Первым вестовым напросился Мураш.
  - Ты малый не промах, - одобрил Радигост. - Коли вызвался - будет по твоей охоте. Я спросить тебя хотел, - он вскользь прошелся взглядом по пушистым волосам, закрывавшим весь лоб отрока, курносому носу и подбородку с выемкой под нижней губой. - Где родичи твои? Отец, мать?
  - Мать померла давно, - поведал парень бесцветно. - Батя - пять весен назад. Чужие лихари посекли.
  - Где? - удивился витязь.
  - Да ведь отчина моя не тут, воевода, - признался Мураш. - Дедово село к сиверу на шесть дней пути. Там уж персть одна, все погорело. Налетели чужеядцы, пограбастили. Нас пятеро сельчан тогда уцелело от всей верви. Разбрелись по разным сторонам - у кого где родная кровь. Я к дядьке подался. Глядь-ка, воевода, - парень вытащил из-под ворота рубахи льняную ладанку на нитке. - Вот вся моя память - пепел с родного очага.
  - Ремесло какое знаешь? - спросил Радигост.
  - Батя учил порезку делать по бересте и лубу - на туезах, пестерях, опарницах. Но я воем хочу быть! - глаза Мураша полыхнули. - Себя уметь защитить, близких.
  Радигост понятливо положил ладонь ему на плечо. Подумал, покусывая губы.
  - Приставлю я тебя к воинскому делу, - пообещал. - Сам подучу кое-чему, когда время будет. Коли дорожку не забыл к укрепу - приходи.
  - Бегом прибегу, - просиял Мураш. - Еще одно скажу, воевода... Среди мужичков тутошних есть трое ловкачей, что давно с лесом побратались. Все звериные тропы знают, людской след читают без промашки, тихориться умеют кротами.
  - К чему ты это? - Радигост приподнял бровь.
  - Так ведь можно собрать отряд скрадников, еще щепоть таких же умельцев к ним прирастив. Глаза у нашей заставы есть, будут уши. И ноги. Скрадники на вражью сторону тишком ходить сумеют. Вести собирать.
  - Толково придумал, - похвалил Радигост. - Не ошибся я в тебе. Ты парень с головой. Будет с тебя прок.
  Коло росло. Твердело, полнилось новыми ребрами, новыми жилами, новыми хрящами. Венец за венцом восходило к небу, набирало силу. С разных сел нахаживали теперь любопытные, дабы хоть одним глазком увидеть диво творения, а потом поведать о нем сородичам.
  Приселье вблизи холма меж тем обращалось в посад - столь же верно, неуклонно. Все больше появлялось охочих присуседиться к надежной твердыне. Радигост не препятствовал. Следил лишь, чтобы жилье рубили не вразнобой, как придется, а чином - двор ко двору, оставляя проулки.
  Крепла и дружина. Спела, как яблоко. Примерившись к роли полководителя, ратного старшины, Радигост искал, как вернее вскормить воинскими радениями свою боевую семью. Будто пахари и жнецы трудились в поле ратники, только сеяли усердие, а пожинали опыт. Бездоспешные сторонники поспешали догнать в умельстве бронных княжьих кметов - достойное соперничество!
  Пестуны однако приглядывали, чтобы в боевом угаре не повредились телесно еще не заматеревшие на брани сельчане. В нужный миг разделяли пары, разбрасывая по сторонам супротивников, что кусачих щенят. Зрелое око и верную руку растили и вкопанные столбцы-чурбаны, в которые целили стрелой, сулицей, чеканом.
  - Плечо к плечу, бок к боку стоит ратич, - назидал ратоборцев Паркун. - Соединые плоть, кровь, разум - вот укреп боевой мощи. Слушайте старшего по ряду, дабы в сече была одна голова, одна воля. На слом - Стеной! В охват - Коло! А коли отвернется удача и порушится ряд - на особь!
  Радигост сдержал слово, данное Мурашу. Взял парня под свою руку. Но рек ему строго:
  - Быть воем - честь высокая. Однако и ответ строг: перед богами, перед князем, перед людьми. В воле старших пребудешь, о самочинстве забудь! - заметив, что отрок нахмурил чело, пояснил: - То не ярмо понуждения, дабы смирить норов таких недоростков, как ты. Нет! Обуздание себя - ради общего, ради жизни родовичей, что зависит от дружинного единства. Приучись слушать пестунов, не прекословя. Их опыт - сокровище. Тогда ратная наука тебе покорится. Если же личная воля тебе милее - лучше воротись к дядьке и живи на селе рукодельником.
  - Обидеть хочешь, воевода, - Мураш надул губы. - Чай, не несмышленок. Понимаю. От решения своего не отрекусь - клянусь Световидом!
  - Тому быть, - приговорил Радигост. - Пойдешь мечником в полусотню Дива. Постигай уклад воинской жизни. Учись настойчиво. Истый вой - волк и кречет в одной породе. Еще: могутою - бер, смекалкой - лисица, упорством - одинец.
  Мураш кивал, соглашался.
  Сотоварищами новичок был принят с радушием. Прижившиеся у боевища удальцы носы от успехов не задирали. Пустое соперничество оставили в детских своих годах - не петушились, не насмешничали. За это парень был им благодарен. Нагоняя сноровистых, набивал шишки, сдирал кожу. Не сетовал. Голодный до ратного дела, усердствовал без жалости к себе. Так занялся - не остановишь! Однако капля за каплей наживал опыт, прибавлял силу.
  Приглядываясь к потугам парня, Радигост угадал в нем редкое чутким оком.
  - Искусный вой мечом боронит себя вернее, нежели щитом, - открыл ему секрет. - Два клинка - вдвое страшнее для ворога, ибо две смерти держит в руках. Верю, быть тебе двуруким витязем!
  Мураш распахнул очи:
  - Взаправду?
  Радигост подтвердил. Отдал отрока в науку к Хвату. Тот сбил с парня стружку, обуздал суетливость. И преподал умение трудиться на брани парным железом. Умение стародавнее, первородное - от Пращуров сбереженное. Мураш аж пунцовел от оказанной ему, голощекому огальцу, чести. По-первости крутил-вертел деревяшки, потом - затупленные мечи.
  - Веди клинки, как живые руки, - наговаривал Хват. - Чтоб не мешали друг дружке, делали дело и сообща, и порозь. Сперва солоно будет, потом - приноровишься!
   Семью потами исходил Мураш. Фырчал, что жеребец, ан не сдавался, хоть выходило косолапо. Как же у сотника так ладно получается плести железное кружево? Стрижет воздух зубьями Мары вдоль-поперек, через голову и наотмашь - засмотришься! Мураш вторил пестуну раз за разом. Будто приручался своевольный метал. Хоть не было пока мелодии, песни боя.
  Радигост порой сам вставал супротив юного ратича, желая спытать его навыки. Смотрел, чему выучился сирота-сельчанин. Подсказывал по мелочам, чтобы не портить работу Хвата. Меру усилия Мураш уже понимал, меньше увлекался. Однако входя в раж, прыгал вперед козленком, открываясь для чужого удара. Радигост указывал ему на это, звонко выбивая мечи. Губила парня и тяга к броскости, вычурности. Как начинал плести завязь из махов, тычков и обводок, так путался в руках. В погоне за внешней красой, забывал о смысле. Радигост терпеливо напоминал про умный сплав воли и железа, положенный на язык движений.
  - А все же, воевода, - выспрашивал Мураш, отирая пот рукавом. - Гожусь я уже в дружинные, али как?
  - Подучись еще, друже, - отвечал витязь. - В сече с ворогом за каждую оплошность кровью платит воин. А то и животом.
  Не забыл Радигост и подсказку отрока о скрадниках. Сложил отдельно дюжину лучших лесоходов-стрелков. Засылая их за кон, вызнавал, что за ветры дуют на порубежье. Скрадники и впрямь были диво-людьми. Поступь их не ловило ухо даже на горбылье, на стружках-опилах. 'Тихоногими' прозвал лесоходов Мураш. Старшина ихний, Вязга, завел порядок докладываться витязю-воеводе каждую седмицу. Однажды разворошил словами.
  - Стронулось что-то на чужой стороне, - поведал, почесывая острый кадык. Был он подобен ловчему псу-следоведу - поджарый, плечи выгнуты внутрь. Лицом сер, а бурые волосы, схваченные кожаным ремешком, тронуты серебром на висках. - Еще путью никто не знает из ломкоязыких. Но будто бы бродит, шурует где-то за озерьем оружная орава. Кажись, дружиной грядут.
  Радигост сузил глаза:
  - Франконцы?
  - Не могу сказать, воевода, - честно ответствовал старшина скрадников. - Да кому еще быть-то?
  - Мыслю, иных гостей нам ждать, - Радигост мрачно пригладил усы. - Мир нарушать немцам не с руки. Нашлют бавар иль тервингов - племена, что в их воле. А с них самих и взятки гладки. Мол, наскочили бродячие набежники, поди разбери, отколь свалились...
  - Ну? - засопел Вязга.
  - Потрогать нас хочет Адобальд, - растолковал Радигост. - Узнать, сколь мы шерстисты. А может, кто поважнее удумал наш рубеж раскачать-растрясти. Тот, кто за графской спиной стоит. Нам же, друг мой, отдуваться. Найти, как малой силой дать гостям укорот.
  - Коли баваре придут - худо, - Вязга облизал сухие губы. - Злыдни они. Жадные глазом, черствые сердцем. Палом пройдутся по нашей сторонушке, избы целой не оставят - памятливы мы на такое... Да что там! - махнул жилистой рукой. - Все тамошние рода лютые.
  - Стало быть, волей померяемся, - Радигост поднял взгляд на крепостные стены, вымахавшие в три человеческих роста. - Благо - поспели в срок довершить твердыню. Боги нам помогли.
  - Да ведь в людской силе мы немчинам не ровня, - возразил Вязга. - Куда горсти супротив кома?
  - Сдюжим, - молвил Радигост убежденно. - Своим вели смотреть зорко, слушать чутко. Как шевельнется порубежье - пускай сельчане уходят под защиту стен. Припасов наготовлено много. Через день-два - рвы начнем рыть.
  Расставаясь со старшиной скрадников, заверил его:
  - Прочица легко на зуб ворога не ляжет. Немчины под ней пуп надорвут. Ну а мы глянем, сколь они сноровисты.
  Кладовые-ледники воевода устроил внутри Коло: с пяти весей свезли зерна, муки, солонины и меда. Еще - в толщу холма велел прокопаться. Сделали скрытни - потайные землянки, куда могли хорониться неоружные.
  Перечел Радигост и свою боевую силу, готовясь к срече с недругом. С новоходами-сельчанами добирали до трех с половиной сотен. Но - больше и не вместить слоеным, добротным стенам укрепа. В ратном умении вои поднаторевшие. Есть слаженность, есть родство дум, сцепка сердец. Ему же, верховоду, рядить как приложить боевой люд к делу. Не растратиться на бранной ниве, а сберечь больше родных жизней. Вот уж задача...
  Радигост возрос на образцах былого, ступал в след старшим, достойным. Стремился уподобиться Славным. И - незаметно сам стал старшим для других. Права на ошибки не осталось.
  Может седмица, может больше минуло со дня разговора с Вязгой, прежде чем желтый дым с заставы Верх дал знать: чужие в десяти верстах от кона. Установленный над воротами щит-било с высоты холма повещал окрестные веси железным голосом: - Бам! Бам!..
  Далеко с высоты уходил звук, лился полноводной рекой, петлял рукавами проток. А Радигост и Паркун глядели со стены, дышащей едкой смолой, как ползет вдали желтое марево. Ветер сбивал сигнальный дым на сторону и тот зацеплялся за древесные гривы. Било звучало в лад с сердцем витязя-воеводы, с сердцами всемногих людей, что в разных концах порубежья слышали этот грозный гул-призыв.
  Для верности Радигост велел железный зов усилить ревом боевого рога - долго, протяжно.
  - Отворяй ворота! - крикнул, перегнувшись с заборола, воям-створникам.
  К этому дню готовились, его ждали. Угроза не застигла врасплох, а все одно заставила вздрогнуть. И спросить себя: как? Уже? Сколь не готовься к важному, всегда будешь удивлен, когда оно свалится на твои плечи.
  Изучив даль дальнюю и, словно бы, получив отклик от одетых багрянцем рощ, оголенных пастбищ, прореженных балок и загустевших в синеве ручьев, Радигост подтянул взор ближе. Ожил посад, прилепившийся к Коло с полуденного края. Раздувшийся рядами изб, дворов, амбаров - задвигался, зашумел, задышал. Крепко обжившиеся на ополье сторонники, перетянувшие сюда и свои семьи, выходили из жилищ. Затягивали пояса округ стеганок, к ременным петлям цепляли чеканы и ножи, водружали на головы кожаные шеломцы. Все сходились к воротам тына из кленовых столбов, где разбирали щиты и копья. Не было пустой поспешности движений, суетливости языка. Делали то, что руки, ноги, голова приучились исполнять безупречно за дни и седмицы ученья в боевом стане.
  Звено к звену ладилась цепь - ратники вставали по своим десяткам, строили полчный ряд. Не заставил себя ждать и сивовласый сотник Пяст. Вышел из проулка, придерживая рукой подпрыгивающий на перевязи меч в оплетенных ножнах. Бывшего старосту веси Олонец Радигост выбрал головным над ополчением за былые заслуги. Доводилось Пясту и в походы ходить, и исполчать родовичей. Почитали его достойным мужем - ясным головой, полным телесной силы вопреки годам. Прозывали еще Дедом-Сохом - не в глаза, за спиной. Ноздреватый, высоколобый Пяст и впрямь походил на сохатого. Даже шагал похоже на длинных, как жерди, ногах.
  Сотник поспел дать наказ посадским бабам и детворе, услав к мосткам через крепостной ров. Махнул рукой - дескать, поспешайте, врата Коло для вас отворили! Угрюмолицый, повернулся к воям, меря каждого строгим оком. На груди, поверх начищенных блях панциря, вздрогнул гойтан из желтых волчьих зубов. Сторонники ждали его слова. Среди них Радигост углядел и Мураша. Боевое облачение преобразило сельского парня. Стоял ладный молодец с глазами-светцами, сжимая стружие пики с четырехгранным рожном. Над плечами торчали яблоки клинков, сидящих на его спине взахлест друг друга. Уже не отрок - пасынок дружинный.
  От опольной стороны Радигост повернулся, дабы обозреть днешнюю. Рослени собирались подле конюшни - долгой постройки из сосновых бревен под дерновой кровлей, отстоящей от стены на шесть шагов. Дружинные Хвата шли к оружейне. Не было слов-перемолвок - в молчании сберегали полноту духа. Только шелестели шаги.
  - Что скажешь? - Паркун повернулся к витязю-воеводе. Брови изогнулись в ожидании, карие глаза смотрели в упор.
  - Каждый пускай делает свое дело, - молвил Радигост. - Как уговаривались. Ждите от меня вестей! Я выведу чужаков на засеки.
  Паркун открыл было рот, но удержал на языке возражение. Спросил другое:
  - Сколько людей возьмешь с собой?
  - Десяток. Твоя забота - боронить Коло с росленями. Ты - последняя наша заграда, если дела пойдут худо. Хват со своими ратными и сторонники Пяста - на посадском тыне. Див - на первом валу. Коли все справим по умысленному - переможем немца.
  Паркун согласился, наклонив голову.
  Вдвоем спустились по боевому ходу. Рослени уже выводили фырчащих коней - оседланных, обряженных в сбрую. И сами сверкали чешуей облачения. Одно слово - могуты! Словно омытые россыпями небесного света, взирали на своего воеводу из-под выпуклых шеломных ободов. Кроме глаз - искрящих, вострых - ничего нельзя было рассмотреть за железными заплотами. Лица воев надежно скрыли наличники и бармицы. Тела заперты твердью пластинчатых броней, как скорлупой ореха, обернуты в талии наборными поясами. Наручи и поножи дополняли ратное убранство. Щиты - за спинами на ремне. Луки и тесные от стрел тулы - приторочены к седлам. На поясе есть место мечу и чекану. Копья же нынче лишние.
  - Турак! - звал Радигост. - Бодень, Радогой, Изеч...
  Боевой десяток выдвинулся на шаг по слову воеводы.
  - В седла! - грянул наказ.
  Рослени передового чела беркутами вспорхнули на холки коней, будто и не довлел над ними вес доспеха. Родигосту подвели длинноногого, поджарого скакуна именем Вестрень. Поднявшись в седло, воевода еще раз огляделся.
  - Пора! - сказал витязям. - Да поможет нам Световид!
  Выехали через ворота умеренным шагом. По увозу холма спустились друг за другом. Дальше - по ивовым мосткам-настилам через ощеренный иглами ров. Все же изрядно постарались городчики и их поплечники - и крепость, и заградные кольца на подступах к ней были слажены по всем правилам воинского искусства. Силу мысли, силу души вложили в дело. Ныне же - судьбе пытать на прочность плоды людских трудов.
  За спиной Радигост слышал дыхание людей и лошадей, сродненное неделимо. Минуя посадские избы и клети, слышал напутствия в след.
  - Удачи, воевода! - кричал мужи, женщины, детвора.
  На дороге, проторенной к сельцу Верх, повстречались с вереницей сельчан. Под старшинством Лагача брели к укрепу. За собой тянули скотину.
  - Здрав буди, воевода! - кланялся старейшина. - Идем под твою защиту.
  - Добро, - кивнул Радигост. - Вас ждут. Кто в веси остался?
  - Один дозорник на вышке и еще сигнальщик. Как ворог в округу заявится - красным дымом повестят всех на даль. А сами - в ближний лесок уйдут.
  - Добро, - повторил Радигост, подхлестнув коня.
  Рослени стронулись вперед.
  Земля присмирела, ожидаючи - сухая, прилизанная языками ветров. Радигост гляделся в узорье ее кожи, выщербленное тайнописью логов, увалов и лощин, увлажненное соком стариц, отороченное щетиной перелесков. Для себя собирал знаки-признаки. Нет, не молчала земля! Вещала ему по-своему: неявно, исподволь. Сердцем понимал воевода ее глас. Отряд спорой рысью побеждал сажени пути, поедал пространство, а в ушах Радигоста звучали поступь и скок рати с чужой стороны, только осилившей порубежную грань. Слышал, сколь много людей, коней шло навстречь. Веяло бурей, корчующей жизни, сшибкой судеб.
  Вот займище, сжимающее русло дороги. За камышами и тростниковым ворсом - дым. Дым не сигнальный - черный. Дым пожарища. Все рослени передового чела поняли это, привстав в седлах. И - послали коней дальше твердой рукой. Ясным остался ум. Чувства не мешали видеть, не препятствовали дышать.
  За ивняками место было открытое - желто-бурая луговина с жухлой травой, продавленная овражцами. Облака наверху разбрелись, светлое небо давало рассмотреть каждый листик, каждую ямку. Но рослени глядели туда, где волочился клубящийся хвост дыма. Встали, ожидая. Сначала пришел звук - скупым шорохом, путанным гомоном. Затем гул - покатился-побежал по земле, как зверь. Дребезжание металла, говор, шелесты. Скоро в прорехах дальних кустов замелькало белое, красное, рыжее. Ломались ветки, брели голоса.
  Рослени не шелохнулись. Из завесы рощелий вынырнули первые вершники. Громко всхрапнул чей-то чужой конь. Перемолвка людей оборвалась на полуслове, словно натолкнувшись на преграду. Пришлые сразу увидали отряд Радигоста. Всколыхнулись. Следом же сыпались на луг новые и новые вои. Набухала горстка, обращаясь в груду. Сигнальный крик рога пробасил под пологом ветвей.
  У передних вершников щиты были большие - белые, с глазом-умбоном и красным ободом. Поверх доспехов - серые вотолы. Шишаки срощены с кожаными бармицами. И длинные пики в руках. Пешники из-за спин конных расползались саранчой. Тут уже не было единообразия - разброд щитов разных расцветок, вперемешь кожаные шапки и железные шлемы с широким краем. Что за род, что за племя? Не понять сразу. Но речь явно немецкая - чавкающая, лязгающая и шершавая к слуху.
  - Ух ты, да у них с пол тыщи копий будет, - нашептал Турак. - Видишь, воевода?
  - Уверен, много больше, - отозвался Радигост. - Это еще не все.
  - Кто они?
  - Стягов не кажут, - Радигост повел плечом. - Мыслю, баваре. Приглядись! Все вислоусые, у пешцев секиры в два локтя длиной, чтоб в обе руки орудовать.
  Турак и другие рослени согласились. Ждали приказа воеводы.
  - Давай, други! - Радигост отмахнул своим. - Расшевелим этот улей. Уж больно немец робок...
  Чужаки и впрямь медлили. Верховые гарцевали на месте, пешие перетоптывались. Одиннадцать крепких рук в кожаных рукавицах до уха оттянули сыромятные жилы тяжелых луков. Ухнули с рубящим звуком, вытолкнув ввысь одиннадцать зло шипящих стрел. Одиннадцать тел уронили чужие кони с красных седел.
  - С зачином, воевода, - ухмыльнулся Турак.
  Пришлые загомонили, спешно сдвигали щиты, тела. Второй вал стрел выхватил из нетвердого еще ряда пять свежих жертв. Прочие не нашли верной цели, отклоненные деревом и железом. Баваре ответили с заминкой, но их стрелы уткнулись в землю за пять шагов от росленей. Витязи Радигоста только оскалились по-волчьи, а длани уже клали новые - длинные, пышноперые стрелы на тетиву.
  Не много ума нужно было, дабы понять: тягаться с многочастным луком росленя людям с немецкой стороны не по чину. Не были ровней и стрелки. Промедление - опять потери в баварской дружине. И битые насмерть, и меченные ранами.
  Когда спохватились, подались вперед всей верхоконной оравой. Рослени обернули коней. Но, обученные слать стрелы на ходу, в пол оборота, вновь выцепляли вражьих вершников. Бухали тугие луки, точно молоты били. Летящие в ноги коней баваре, стали помехой своим же, идущим в затылок головным. Так ценой немалых жизней оплатили немцы встречу с защитниками кона Варнии. Первый горький урок. Но не последний.
  На своем хвосте рослени тащили вражью конницу. Не отрывались далеко, но и не сближались, дабы не попасть под немецкие стрелы. Оглядываясь, Радигост видел: далеко растянулся верший баварский ряд. Да уже и не ряд - цепь-змейка, что юлит меж взгорков, яруг и рощ. Дрожит-трепыхается щитами, пиками, плащами. Неуклюжая, подслеповатая. Хромает на буераках, сваливается с тропы. То на руку воеводе. В горячем порыве чаяли ретивые немцы нагнать обидчиков, наказать за дерзость. Сквитаться за своих желали пуще всего на свете. Оттого и потеряли голову. А без головы воевать - себе дороже. Повезло с ворогом, понимал Радигост. Будь на месте бавар франконцы - десять раз подумали бы, прежде чем кидаться на рожон.
  Рослени заскочили в перелесок на меже ручья и увала. Пролетели юркими куропатками. Недруг - во след. Чуть подпустили его ближе, дабы облизнулся в последний раз на добычу. Ярились немцы, дышали в спину. У росленей поспешности не было: делали все по-замысленному. Вели за собой бавар, как раззадоренных бычков.
  - Труби! - Радигост глянул на Турака.
  Витязь поднес к губам длинный рог с бронзовыми накладками. Подал знак ватаге засадников, притаившейся в лядинах по обе стороны тропы. Заработали тяжелые топоры, освобождая от опоры уже подрубленные по комлю дерева. Сельчане Желыбы все рассчитали без ошибки: смерили угол, длину, вес. Да разве же есть равный в засечном деле матерому древотесу?
  Опамятоваться баваре не поспели. Конь к угрозе чуток, раньше человека провидит беду. Завертелись скакуны под пришлыми. И на дыбы взлетали, и голосили - пустое! Комонники уразумели неладное, лишь когда небо закрылось большой тенью. Захрустело, затрещало, загудело. Это обвалились лесные исполины, дробя некрепкие кости, сокрушая живую плоть. Эх, жалко невинных коней! Люди же получали заслуженное - не в помощь ни щит, ни доспех. Кто увернулся от древесного тулова - все одно повержен наземь долгими ручищами-ветвями.
  За криком-ревом человечье-конского скопища Радигост не слышал, что делали дальние немцы. Умом смекнул, что отвернули в сторону, бросив своих. Раз путь отрезан, будут искать обходные дороги, проглотив вторую за день неудачу. Теперь еще упорнее начнут пробиваться к посаду, к крепости, дабы смыть позор вражьей кровью.
  Когда крики и визги сменились хрипом и стонами, сельчане и рослени подступились к завалу. Древотесы-засадники добили еще копошащихся людей - больше из жалости, чем из злости. Избавили от мук и калечных коней. Топоры и ножи довершили дело. Радигост перечел: шестнадцатью жизнями оплатили чужаки свою торопливость. Изрядная жатва!
  - Ноне немчин озвереет, - сказал кто-то из росленей.
  - Пускай, - молвил Радигост. - На нашей земле воли ему не дадим.
  И похвалил ватажников Желыбы:
  - Славно поработали, мужички! С пришлых возьмите себе оружие по сердцу. Все - ваша добыча.
  Сельчане оживились.
  - И брони?
  - Коли не шибко покорежены. Крутить железо немцы умеют. А вам оно еще сгодится. Вы ж теперь ратаи!
  Поверженных бавар оглядели со вниманием. Кольчуги двойного плетения, наборные пояса с накладками, мечи в фигурных ножнах - видно, именитых витязей привел зов войны в землю Руян-князя. Тем почетнее успех! Сельчане стаскивали с коченеющих уже немцев боевое облачение, отирали от крови клинки и кинжалы, вздыхали о смятых шеломах и порванных сучьями кольчужных боках.
  Однако время было дорого. Рослени Радигоста мчались к посаду. Воевода разгадал, как пойдет ворог, норовя избавиться от злой воли незнакомого леса, забирающего жизни, от неизвестности, томящей душу. Краем полезет, обводной стежкой-тропой. Не лучший путь для лошадей. На буграх, раздутых жилах земли и корневищах потеряет драгоценные часы.
  Не просчитался Радигост. Поспел перенять недруга еще до Козьего Вражца. Рослени пересекли первую скрадную черту обороны - гуськом перешли в месте, ведомом только своим. Дальше, через двадцать саженей, вставал насыпными боками крепкий вал. Тут ждал отрядец сторонников Дива, заготовив огниво для обернутых просмоленной паклей стрел-разжиг.
  - Ну как, воевода? - еще издалече окликнул Див. - Все ли целы?
  - Все, - утвердил Радигост, подмигнув выглянувшему из-за плеча полусотника Мурашу.
  Рослени спешились. А жданный ворог был уже близок. Слышали его перескок-перебежку от Бобровой Заводи. Следом - увидали, как перебирает лапками туча-гусеница по горбам холмов. Глядели, дивились. Будто прибыло чужаков. Видно, и впрямь не всю свою силу показали баваре в самую первую встречу. Приберегли запасный полк.
  Скатившись с взгорков, пришлые рассыпались малыми частями, точно пригоршни камней. Ждали каверзы? Не иначе. Однако тут жди-не жди - один ляд не избежишь глубокого, в полтора человечьих роста, рва-рвища, утыканного вострой поторчей. Застеленная кошмой из сушняка, лоскутами волосатой от травы и стеблей земляной кожи, притаилась западня.
  Чужаки смотрели на вал, косились на росленей. Не в разгон шли, без спеха. Однако передние вершники обвалились в прореху, словно коней дернули за ноги невидимые пальцы подземных великанов. Не успели понять баваре, отчего вдруг потеряли опору. Рваный крик людей и коней вновь слился в один звук. А Радигост уже махал стрельцам Дива. Зашипела горячая смола. Десятки ярко-алых стрел вырвались вперед с треском. Падали в оголившийся ров, сдобренный земляным маслом, метили огнем сушняк, пробивали вражьи тела.
  Радигост не сомневался: вновь скрипели зубами вожаки пришлых. Еще не поломана, не покорежена, а лишь покоцана немецкая рать. Набежали чужаки волками, а ступить им вольно не дают. Куда не плюнь - ловушки! Попробуй изловчись добраться до добычи: видит око, да зуб неймет.
  Алое марево заволокло ров. Вал людских и конских тел пропал за валом кипучего, злющего пламени. Огню все равно, кого терзать, когда дана ему полная, безграничная власть. Трава, древо, живая плоть - нет различия! Свирепея, не разделяет жертв. И нет в лютый час его торжества более ничего - слабеет людская воля, еще недавно мнившая себя всемогущей.
  Отскочили, отбежали, отползли баваре. Тяжкий дух паленого мяса долетел до насыпи, где не прекращали трудиться стрельцы. Быстрей, еще быстрей пальцы рвут жилы, таскают из тулов длинные стрелы за хвосты, зажимают в зубах. И - кидают в очередь. Беда лишь, что из-за огня теперь ничего толком не видать. Стрелят на удачу.
  Выглядывая сквозь завесу пламени и дыма, Радигост отличал, как волокут раненых и обгорелых немцы, накрывая плащами, как строят щитоносную стену, загораживаясь тесно-тесно. Верховые укатили вглубь, из-за щитов пешцев забили баварские луки.
  - Отходим! - распорядился воевода.
  Оставляя первый рубеж, рослени и сторонники торопились к посадскому тыну. Там предстояло встретить недруга соединой мощью защитников. Пока немцы одолевали ров и взбирались на вал, вои Радигоста поспели к тесаным острякам без потерь. Хват и дружинные приветствовали сородичей радостным гулом.
  Посадский тын был ставлен косым острогом с наклоном наружу и подпирался изнутри плотно сбитым помостьем. Заняв его верховую площадку, воевода с соратниками видели все подходы к тыновой насыпи. Изучали ворога во всей его не скраденной, не утаенной силе, в совокупной дружинной величине. Уже потрепанные, но не потерявшие боевого голода чужаки, обжимали укреп полукольцом, метясь глазами в столбы и переклады. Крались полушагами, завесившись щитами в три ряда. За копейной стеной, с разрывом в пяток шагов, подбирались баварские стрельщики.
  Все свободные руки воев-затынщиков пошли в работу. Ухали луки по всей длине палисада. Стрелы падали вниз густо - одна черная стая за другой. Однако приноровились немцы. Сами побивали цели в прорехах тынин. Каждая потеря больно отзывалась в сердце Радигоста. Упорный перестрел затянулся. Все чувства вложили противники в этот яростный, непримиримый, но расчетливый спор. Тесно стало от стрел. Птичьими косяками носились они с особым, будоражащим клекотом, обдавали дождем каленого металла. С обеих сторон лучники старались не плошать. Немцы прятались за щитами пешников, варны - за древоколием. Кому какой жребий выпадал - зависело и от своей ловкости, и от судьбы. Подчас случайная будто бы стрела негаданно тюкала под ключицу или лопатку, перескочив надежную заграду. Досада...
  Обмякающих плотью затынщиков товарищи бережно оттаскивали в сторону. На лесенках-сходах передавали мужикам и бабам, что помогали ратным. И снова - стрельный бой. Рыком, хрипом пособляли себе стрельцы, раз за разом терзая тугие крученые жилы. Даже верещали звериными голосами, стремясь задавить недруга изобильностью летучей смерти.
  Первыми охладели баваре. Отхлынули далеко, к самому первому валу.
  - Чего они? - подивился Мураш. - Ужель наелись?
  - Не жди, - хмуро просветил Хват. - Днесь станут мастерить лестницы, чтобы изгоном нас взять. Всем скопом напрут.
  Передышка нужна была всем. Самое время позаботиться о раненых, перечесть павших. Радигост же не отрывал глаз от вражьей линии. С полсотни бавар потопали к ближним дубнякам с секирами и волосяными арканами. Воевода улыбнулся краем губ неведению чужаков. Непростая лесовка ожидала их в угодьях жреца Хмара. Об этом затынщики узнали уже скоро по крикам и занявшемуся среди пришлых смятению.
  - Видать, шибко напугал немчинов наш лесовик, - заметил Хват. - Глянь, воевода! Изуметились со страху. Может вдарить, пока они не ждут?
  - Нет, - отказал Радигост. - Нас мало. Многих потеряем, даже если возьмем верх. Всему свой срок.
  А чужаки растерялись не на шутку. С помостья было видно, как таскают в свой стан на занятом валу мертвые тела. Древесиной в дубраве Годана так и не разжились. Новый отряд отрядили уже к логу у заводи. Это дало отсрочку перед приступом.
  - Вот и Хмар сослужил службу нашему общему делу, - прошептал Радигост раздумчиво. - Будет потом сказов у бавар про лютых варнских лешаков...
  Оправившись от урона, уняв трепет, немцы утвердили порядок в своих рядах, дабы вернуться всей боеспособной дружиной. Вернуться и смести досадную помеху на пути к главной тверди недруга - деревянную оградку с горсткой защитников. Лестниц осадники наготовили с запасом. Под прикрытием стрельцов покатили на слом тына.
  Замерло на миг дыхание в груди затынщиков. Не от робости - от предвкушения ближней сречи с чужаками. Хищно оскалились рты, заполыхали очи.
  - Вот и поглядим, чья нынче пересилит, - донеслись до слуха Радигоста приглушенные слова Хвата.
  Грянул бой, закипела схватка. Дорого платили баваре, чтобы дойти до подошвы насыпи - шли по телам своих. Но когда сумели наставить лестницы - удивили прытью. Мурашами побежали-полезли наверх. Затынщики охлаждали их пыл наготовленными валунами, сулицами и стрелами. Тех, кто прорывался на помостье - сбрасывали пиками и палицами. Железным звоном звенел палисад, словно одна большая кузня.
  Напирали баваре, толкались, мешали друг другу. Лестницы, наскоро связанные из ивовых лесин и жердей, ломались под весом оружных людей. Бились сторонники Пяста - свежеиспеченная дружина порубежного края. Бились ратаи Хвата - многоопытные княжьи воины. Полоская клинками, секирами, отражали натиск за натиском. Брызги крови охлаждали горящие от гнева лица. Хлюпанье рубленной вражьей плоти ублажало слух. Стояли горой затынщики. А умирая - не выпускали оружия из каменеющих дланей.
  Секлись порывисто. Метили наверняка, дабы забрать чужую жизнь. В споре доблести с доблестью число сторон не так уж важно. Проиграет тот, кто первым дрогнет, в ком колыхнется малая тень сомнения. Пересилила доблесть затынщиков, умноженная мужеством сынов, отцов, братьев - оплота дедовой земли.
  Исчерпав полноту бранного исступления, баваре отступились. Выдохлись. Слишком трудным оказался день, непривычно жестоким к находникам, верившим в легкую победу. Откатывалась от измаранных красным сочивом тынин оскудевшая рать. Порубанные, исколотые, покореженные тела облепили насыпь грудой. Не достало твердости духа пришлым, чтобы одолеть.
  Радигост видел, как сникли баваре. Решение пришло само.
  - Ну-ка, протруби им! - повернулся к Тураку. - Трижды.
  Рослень протяжно загудел, привлекая внимание чужаков. Тройной клич - приглашение к переговорам. Зашевелились дальние всадники, задвигались. Не трудно было понять - перешептываются. Радигост не стал ждать, чем завершатся словопрения немцев. Сняв плащ, отдал Тураку. С помостья спустился, прихватив с собой два меча. По его жесту воротники сняли тяжелые бревна-запоры, приотворили тыновые створцы.
  Воевода встал на склоне насыпи, чтобы его хорошо видели. Стоял недвижимо. Скоро оборвались колебания в стане бавар. К насыпи выдвинулся всадник в желтом плаще, подбитом лисьим мехом. Крупного, гнедого коня посылал шагом. Радигост уже отличал выпяченный вверх шелом из железных полос, крепленных поперечинами пластин, выпуклые науши, прилегающие к щекам, мелкую чешую доспеха. Когда баварин приблизился к насыпи, Радигост зычно окликнул его немецкой речью:
  - Ты вожак над пришлыми? У меня есть к тебе слово.
  Баварин ответил не сразу. Косил разными величиной глазами из-под венца шелома. Будто рубленными смотрелись резкие черты его лица. Под глазами набухли жилы, крупный рот внутри вислых, пшеничного цвета усов походил на прощел-ямку.
  - Имя мое Ибелард, сын Горста, - прокричал всадник. - Прозвище - Медвежий Зуб. За мной - моя боевая дружина. Теперь ты назови себя!
  Баварин говорил с вызовом, однако в приглядке его глаз сквозила опаска. Будто тревожился, что строптивый ворог птицей кинется на него с насыпного холма.
  - Изволь, - согласился воевода. - Я Радигост, сын Сияна - опора этого края. Ты на моей земле, Ибелард Медвежий Зуб. Чужак, хоть ведешь себя, как хозяин.
  - Это все, что ты хотел мне сказать, вождь авар? - сглотнул баварин, недобро морща губы.
  - Не горячись, - Радигост покачал головой. - Дослушай до конца. Быть может, тебе это пригодиться. Ты нынче не в лучшем положении.
  - С чего бы? - притворно удивился Ибелард. - Вот она, моя дружина, - он указал за свою спину. - И она - все еще крепкая сила, не разбитая в бою.
  - Ты потерял многих, - напомнил Радигост. - А потеряешь еще больше. Может даже все. Ради чего? Ты бьешься за чужую волю, Медвежий Зуб. Пришел сюда чужим словом и за чужое льешь кровь сородичей. Али не так?
  Ибелард молчал, сдвинув брови.
  - Добыча тут для тебя ничтожна, - продолжил Радигост. - Но может, ты польстился на славу? Невелика будет и она, даже если сломите нас - горстку защитников пограничной межи. Об этом недолго будут помнить люди. Об этом не захотят повествовать сказители.
  - К чему ты хочешь склонить меня, вождь авар? - прикрыл один глаз Абелард. - К миру? Зовешь отступиться и повернуть назад, имея под рукой отменных воинов? Этого не будет. Я не покрою свое имя позором!
  - Ты не понял меня, Ибелард Медвежий Зуб. Я предлагаю тебе иное. Меж нами уже в достатке крови. Но твои храбрые вои утонут в ней, если пойдут дальше. Не веришь? Тогда взгляни на эти стены, - Радигост шевельнул головой в сторону плотно сбитых тарасами боков Прочицы, маячащих на высоком холме. - Там укрепились лучшие княжеские ратники. Они будут держаться за это место зубами, покуда жив хоть один из них. Ужели мыслишь, что сокрушишь такую твердыню? Ты еще не осилил даже нас с нашей малой оградкой.
  Ибелард смотрел черным, тяжелым взглядом. Сопел.
  - Куда ты ведешь? Чего ищешь?
  - Хочу предложить тебе простой выход в нелегком деле, - отвечал Радигост. - Пускай наш спор судят боги.
  - Поединок? - догадался Ибелард.
  - Спор чести. Сойдемся с тобой там, где ты стоишь. Один на один.
  - Если я убью тебя, твои воины сдадутся на мою волю? - расправил брови Ибелард.
  - Нет, - признался Радигост. - Но ты сам знаешь, что такое дружина без вожака. Если удача тебе улыбнется, ты обезглавишь мою рать. Твои люди вновь воспрянут духом и поверят в тебя.
  Ибелард кусал губы.
  - А если ты свалишь меня? - спросил глухо.
  - Твои вои уйдут на свою сторону. Им никто не станет чинить зла, позволят забрать павших и оружие. Дружина вернется домой, не побитая на рати. Решай, Ибелард Медвежий Зуб! Грядущее в твоих руках.
  Вождь бавар думал, глядя куда-то вбок.
  - Будь по-твоему, - бросив повод на шею коня, слез с седла. Пальцем поманил кого-то из своих, видно, оружника. - Только биться будем пешими. Я знаю, сколь вы, авары, ловки верхом.
  - Согласен, - Радигост уже спускался с утоптанной насыпи, походу изучая противника. Ибелард ростом был невысок, но ладно скроен и явно силен руками, плечами, поясницей. Угадывалась в его теле и сноровка.
  Молодой ратник из вражьего стана забрал коня и плащ своего хозяина. Ему вождь бавар передал и условия схватки. Скоро противники уже стояли друг против друга. Их разделял едва ли десяток шагов. Ибелард прикрылся щитом, перекинутым со спины. Радигост вышел против него налегке, с двумя клинками. Скинул и шелом. Лишним он был, скрадывал обзор. В пешном бою важно подмечать все мелочи, слышать все звуки. Воевода придвигался к недругу без торопливости, прочно ставил ноги. Баварин еще больше поворотился к нему боком, за зеленым щитовым полем с выступом умбона и медной обводкой пряча свой клинок в полтора локтя длиной. Выжидал, слегка подсев коленями.
  Радигост клюнул его легонько, проверяя. Шваркнул метал, упала искра - Ибелард отклонил выпад умбоном. Тут же далеко загреб в ответ, обдав лицо Радигоста воздушной струей. Отпрянул воевода. Покрутился влево, вправо, выискивая подход. Запутав своими нырками, поймал миг - упал на противника, молотя в обе руки. Застонал, заплакал баварский щит. Хоть хитер был Ибелард - ставил его наискось, подставлял краем под острие мечей, а все одно три сквозных гнезда-прорехи уже зияли в деревянном поле. Пахло раскрошенной щепой.
  Бледен сделался баварин. Глаза сжались в две узкие щелки. Не желая терять преимущество защиты, толкал Радигоста щитом, мечом же тыкал-колол поверх него с напрыга. Дальше, ближе - скакали супротивники, будто два рьяных жеребенка. Аж взопрели от напряжения. Так бывает, когда глаза неотрывно следят за шевелением чужого булата, боясь моргнуть. Дышали тоже громко, запаленно.
  Всей плотью давил Ибелард. Отпихивал, приседая на ногах, словно стенобитный порок. Радигост оскользнулся было, но баварин не поспел воспользоваться своей удачей, набежав вперед. Воевода перекатился вбок, избегая погибели. Вскочив на ноги, грянул всей мощью так, что не выдержала древесина - хрустнула сухо. Осколки щита повисли на локте Ибеларда. Теперь уже баварин спасался, судорожно отмахиваясь клинком. Пятился. Вдоль-поперек рубил, как дровосек. Мечи Радигоста гонялись за ним двумя молниями-жалами. И вроде все видел Ибелард, вроде ни разу не зевнул, а сила вдруг ушла из дланей!
  Радигост смотрел, как ширится-бухнет красная черта под кадыком баварина. Всхрапнул, забулькал горлом Ибелард. Из раны потекло густым потоком. Воевода не стал добивать после удачного удара. Отошел на шаг. Баварин свалился перед ним сперва на колени, потом на бок. Дернулся раз, другой. Застыл. Вишневое пятно растеклось вокруг головы.
  - Все видели? - прибавив голоса, обратился Радигост к пришлой рати. - Ваш вожак мертв! Забирайте его тело. И - уходите с нашей земли. Преследовать не станем.
  Гнетущая, стылая тишина повисла над баварскими рядами. Вои сникли головами, точно ивы под ветром. А ветер и впрямь ожил - заревел, поднимая с земли палые листья и жухлые стебли, долго завыл волком. Пахучий, влажный, он принес с собой дыхание близкой зимы...
  
  
  
  
  Примечания:
  
  Световид - Тот, кто предстает в виде Света. Верховный бог западных славян, оберегающий Явь от Нави. Его четыре лика соответствовали четырем сторонам сета.
  Рослени - конные воины державы аваров, имевшие всестороннюю подготовку.
  Руян - аварский правитель, именем которого впоследствии будет назван остров в Варяжском (Балтийском) море.
  Пестерь - лубяная корзинка.
  Кутья - каша из цельных зерен пшеницы или ячменя с добавлением меда.
  Поясник - нож с прямым, обоюдоострым клинком.
  Осердье - внутренности животного.
  Забелка - приправа к кушанью.
  Братчина - пирование.
  Верные (Варны) - самоназвание народа, сохранившего преданность Юным (гуннам) в период их ослабления.
  Велимир - первый князь-объединитель Юных (гуннов) в 4 в. Фелимер в готских источниках.
  Влида - Атилла.
  Векошник - лубяная корзина.
  Гульба - гуляние.
  Закат - запад.
  Ярь - жизненная сила организма, противостоящая Мари (смерти).
  Животоки - токи жизненных сил в теле человека и в природе.
  Буребиста - царь-объединитель Дакии (88 - 44 гг. до н. э.)
  Стриба - Стрибог, владыка пространства и ветров.
  Дулебы - союз родов, переместившихся с Волыни на запад.
  Розмовляне - росомоны в датских хрониках.
  Вершники - всадники.
  Мыто - дань.
  Полунощь - север.
  Тул - колчан.
  Ферязь - одежда с длинным рукавом, надевавшаяся поверх кафана.
  Запона - прямоугольный кусок ткани, сложенной пополам с отверстием для головы.
  Яруга - овраг.
  Рощелья - растения.
  Тряхея - жар.
  Лоскотухи, смолянки - русалки озер и рек.
  Чеботы - сапоги.
  Свада - ссора.
  Ратиться - воевать.
  Сулица - дротик.
  Ослоп - дубина.
  Чернавка - служанка.
  Канопка - кружка.
  Корец - ковшик.
  Тын - частокол из верикальных бревен.
  Огнищане - крестьяне, живущие огневым хозяйством.
  Долбенка - бочка.
  Макошь - богиня судьбы.
  Шорник - изготовитель конской упряжи.
  Тремирье - Явь, Навь, Правь.
  Находники - набежники.
  Кон - граница.
  Комонник - конник.
  Мара - богиня смерти.
  Бер - медведь.
  Израдец - предатель.
  Стружие - древко копья.
  Вотола - плащ из грубой ткани.
  Сторожа - разведка, дозор.
  Переведаться - посчитаться за обиду.
  Поторча - колья лесных засек.
  Мрежа - рыбацкая сеть.
  Крада - погребальный костер.
  Раздряга - раздор.
  Закрадное - посмертное.
  Лишеник - несчастный.
  Могута - мощь.
  Буесть - булат.
  Одинец - кабан.
  Дрековак - (ревун, крикун), зловредное лесное существо.
  Лядина - кустарник.
  Молонья - молния.
  Обстояние - напасть, противостояние.
  Былие - трава, злак.
  Крут - аварский правитель 6 в., сын Илега.
  Боян - сын Крута. Легендарный объединитель аварских племен, внесший множество преобразований в структуру государства.
  Заводчик - зачинщик.
  Кметь - профессиональные воины.
  Василевс (базилевс) - правитель Византийской империи.
  Переемыш - преемник.
  Витень - факел.
  Духобор - славянский символ изначального внутреннего пламени человека, его жизненного огня, сущности и основы.
  Мовница - баня.
  Посолонь - по солнцу.
  Требница - место для подношений.
  Знич - огонь.
  Перевет - предательство.
  Кромка - граница миров.
  Радарь - свершающий духовные радения.
  Седмица - неделя.
  Свитень - спираль.
  Охлупень - конек крыши.
  Бучило - омут.
  Курник - пирог с начинкой из курятины.
  Стрый - одно из имен Стрибога.
  Гнеты - бревна на обоих скатах крыши.
  Туезок - круглый короб с крышкой.
  Садник - кухонная лопата.
  Ендова - вид братины с желобком для хмельных напитков.
  Жива - жизнь, жизненная сила.
  Замерень - одно из имен Мары-Морены.
  Кандюшка - чашка с ручкой.
  Волколак - оборотень. Человек, обращающийся в волка.
  Вран - ворон.
  Околок - березовая роща.
  Боковуша - жилая боковая пристройка.
  Коник - прилавок.
  Кашник - сосуд ля каши с ручкой.
  Корзень - княжеский плащ.
  Замятня - смута, волнение.
  Агаряне - арабы.
  Оратаи - пахари.
  Бортники - пчеловоды.
  Соломень - холм.
  Облежание - осада.
  Коренные и заводные кони - основные и сменные.
  Овсень (Таусень) - осеннее солнцестояние.
  Долгобородые - лангобарды.
  Одноглазый бог - Вотан, Годан, Один.
  Царь-город - Константинополь.
  Тудун - наместник.
  Световидов крест - перекресток дорог.
  Росстань - перепутье.
  Тарасы - бревенчатые срубы, заполненные землей и камнями.
  Надолбы - заграждения перед рвами.
  Ополье - внешняя сторона от крепости.
  Зельные - лучшие.
  Мокрецкий - сырой.
  Аука - лесной дух.
  Головник - убийца.
  Сбег - беглец.
  Грабастик - грабитель.
  Леторосли - растения.
  Переруги - злобные существа, боги раздора.
  Венеды - славяне.
  Заплот - деревянная ограда.
  Дагоберт Первый - король франков из династии Меревингов.
  Робич - раб.
  Сварга - небо.
  Ирий - небесный чертог Богов.
  Вежа - башня.
  Семаргл - бог огня.
  Глудырь - птенец.
  Сторонники - ополченцы.
  Голицы - рукавицы.
  Центенарий - глава сотни, подчиненный графу, назначавшийся королем.
  Мизгирь - злой паук.
  Вяты - вятичи.
  Бунтари - так авары называли антов.
  Сигиберт - полководец франков.
  Фока - византийский тиран.
  Персть - прах.
  Чужеяды - паразиты.
  Опарница - сосуд ля приготовления теста.
  Вервь - община.
  Среча - схватка.
  Огалец - юнец.
  Заборало - площадка над крепостной стеной.
  Днешний - внутренний.
  Чело - передовой отряд.
  Изгон - наскок.
  Порок - таран. />
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"