Таэль Рикке: другие произведения.

Амани. Предыстория

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Предыстория Амани. Отрывки из недописанного "Снег в пустыне"

  Предыстория. Наложник.
  Пролог
  
  
  Заки-Хайрат слыл человеком мудрым, потому как ошибался он редко. Не ошибся он и в тот раз, когда вечером сказал за столом своему племяннику об одном из подарков новому наместнику:
  - Попомни мои слова, добром это не закончится! Что за ишак мог додуматься до такого дара?
  Имад лишь промолчал, полностью согласный с почтенным дядюшкой, а заодно его непосредственным начальником и управляющим дворца, благополучно пережившем уже с десяток наместников, не пошатнув своего положения. На его вкус затея тоже имела дурной душок, и еще какой!
  Тем более что дядюшка знал подробности от евнухов и других рабов и слуг, зато он "подарок" видел собственными глазами, а как говорится видеть и слышать - это две больших разницы. У мальчишки даже имя не спросили, так и обозвали - Атия, подарок.
  ...Он стоял, потеряно поджимая пальцы - нагретые безжалостным солнцем плиты жгли тонкую, ненатруженную кожу ступней. Гладкие золотые браслеты - в пару к охватившему горло ошейнику - тяготили узкие щиколотки и запястья. Прозрачная лазурная кисея - в тон к распахнутым глазам, - едва прикрывала худые мальчишеские бедра и нервные ноги. Ослепительно белая кожа, казалось, сияла самым дорогим атласом, а волосы под солнечными лучами смотрелись пышной паутиной из золотой проволоки.
  Собственно, это и стало первым впечатлением для Имада, недвижно застывшего в ожидании распоряжений господина наместника, - свет... Прозрачный, хрустальный, звенящий тоненькой струной на грани слуха, и от того - еще более пронзительный.
  - Того, у кого есть все, что только можно пожелать, - витиевато излагал гость, - неизбежно подстерегает пресыщение! Такова жизнь, что пресытиться можно самой изысканной пищей... Но есть приправа, которая никогда не теряет вкуса! И кто может сказать, что познал все, если не изведал очарования невинности?
  - Так он еще не тронут? - хохотнул господин Аббас Фатхи аль Фоад, не поднимаясь с места.
  Действительно! Имад отстраненно разделил удивление господина - мальчик был прекрасен, как утренняя заря над горными вершинами Ливана. Хотя, возможно, что его поэтому и берегли, многократно умножая цену, а теперь решили воспользоваться оказией и преподнести жестокосердному, но жадному до наслаждений наместнику неслыханный дар?
  - Скажу больше! - меж тем вещал гость, - я клянусь сединами своего отца и родовыми муками матери, что ни рта его ни входа не нарушало еще ни что и никто! И душа его невинна, как распустившаяся лилия, ибо он вырос в храме, пусть нечестивом, но должен был служить обряды богу, а не отдаваться желаниям мужской плоти...
  Господин Фоад все же соизволил встать и приблизился к своему подарку, резко вздернув ему голову, чтобы оценить изящную хрупкость черт. Мальчик дернулся, но тут же замер, задохнувшись, когда пальцы мужчины и воина сдавили ему шею под челюстью.
  - Красив, невинен, и явно хороших кровей, - Фоад говорил так, как мог бы о любом из жеребцов в своей конюшне или псе. - Покорность же дело наживное! Что ж, ты заинтересовал меня!
  Он обращался не к невольнику, а к своему гостю, разумеется. И кликнул слугу, чтобы тот позвал евнухов, а когда Имад впустил их, распорядился дабы его нового раба поселили отдельно от прочих наложников и не давали им знаться между собой. К тому же немедленно показали и подробно объяснили, что означает неповиновение господину.
  - Я буду звать тебя Атия, - засмеявшись бросил шейх, отбрасывая светловолосого мальчика в подставленные с готовностью руки евнухов, и даже не посмотрел им вслед.
  
  1.
  - Это и есть тот, из-за кого господин забыл обо мне? - стоявший в тени юноша зло закусил губу.
  Толстый черный евнух кивнул, спрятав усмешку.
  Злость прорвалась сильнее и юноша тихо зашипел, глядя на светловолосого мальчика в беседке с гиацинтами: цветочками любуется, твареныш... Выплодок змеи и шакала!
  Он тут же одернул себя, выпрямился, откинув голову, и грациозно развернувшись, так, что певуче зазвенели драгоценные браслеты, хитро скрывавшие другие, рабские, пренебрежительно бросил на ходу, дернув плечом:
  - Недолго он продержится с таким-то лицом. Плакальщики на похоронах веселее воют! - походка его была одновременно стремительно легкой и чарующе плавной. - И принеси канун, я хочу танцевать!!
  Евнух уже не стал скрывать усмешки, глядя в след разозленному юноше. Однако за кануном пошел: наложников много, господин Фоад любит разнообразие, но Аман никогда не покидал его ложа надолго. Кто знает, возможно, господину в самом деле скоро наскучит бледная красота и покорный вид северянина при отсутствии иных достоинств. Аман же способен разжечь страсть даже в столетнем дервише и сыграть на теле мужчины, как на флейте. Не даром его зовут "желанием"... А норов! "Аленький цветочек".
  Нет, определил евнух, хоть и младше, но Атия ему не соперник.
  А грустный мальчик в беседке поднял голову от ярких соцветий, ловя приглушенные аккорды. Музыка... Атия не выдержал, поднялся, звякнули золотые нити, унизанные каменьями и отборным жемчугом в волосах. Он научился быть счастливым уже тем, что видя его послушание, ему было разрешено гулять по огромному роскошному саду, пусть и в присутствии молчаливого уродливого евнуха, который не подпускал к нему никого.
  - Нельзя, - вот и сейчас раздался окрик евнуха, преградившего дорогу.
  - Я просто хочу послушать, - Атия поднял на него притухшие голубые глаза, тонко подведенные красками.
  - Слушай здесь, дальше нельзя.
  Он вспыхнул, закусил губу, и сел прямо на дорожку, упрямо отмахиваясь от непрошенных слез.
  За живой изгородью мелодия, разбавленная звоном браслетов, вдруг смолкла, и раздалось гневное:
  - Отродье гиены! Я язык разбил повторять, что в этом моменте не нужно частить! Пальцы переломаю! Нееет... - уже вкрадчиво, постепенно вновь набирая обороты. - Когда господин позовет меня, я скажу что не смогу порадовать его новым танцем, потому что один кастрированный выкидыш ослицы никак не может выучить, где на кануне струны!!!
  Атия вздрогнул зябко. Евнух вдруг нагнулся, помогая ему подняться, поддержав, шепнул тихо:
  - Не ходи, запомни. От шуточек Амани не таких как ты на погост уносили.
  
  
  Знойно цветут дети юга! Женщины их спелый плод, мужчины - пышное древо!
  И от родившей его земли он взял себе лишь лучшее, чтобы дарить своему господину! Словно жгучее солнце плескалось в его крови, сияя сквозь смуглую кожу, чернее и жарче безлунной ночи Магриба были его глаза под крылами бровей, сладким ядом поили губы, отравляя с единого взгляда. Волосы ложились на плечи тяжелым покрывалом с узором рубиновых звезд, пуховым пером на безветрии плыли по плитам сильные стройные ноги танцора, неся гибкий стан. И ни одной нотой не нарушили тишины переходов широкие браслеты на узких запястьях и щиколотках...
  Грациозней серны, ласковей кошки, палящим полднем, манящей звездой в полуночи - явился Амани на зов своего господина. Евнухи не успевали показывать путь, да и не было в том нужды, хотя недолго занимал Фоад этот дворец - с закрытыми глазами не заблудился бы, с другой стороны земли пришел бы без промедления по единому жесту своего повелителя, как и подобает тому, кто призван скрасить быстротечные часы до рассвета и заполнить пустоту ложа своего господина.
  Наложник лишь на мгновение замешкался перед тяжелой занавесью, руки в узорах хны вспорхнули, пробежали сверху вниз, исправляя изъяны, которых не было. Всего несколько шагов, последний из которых переходит в поклон - струятся черные волны волос, струится шелк одежд на грани скромности и бесстыдства, струится каждой клеточкой послушное молодое тело, преклоняя колени в ожидании воли господина.
  Он знал много игр, но пока решил сыграть в эту, потому что по резкой поступи наместника еще не мог сказать, чем раздражен мужчина и насколько он гневен. Опущенная голова - знак почтения, смирения и печали, а еще жест превосходно скрыл злобный оскал, исказивший на миг совершенные черты: на кровати, обняв колени, сидела ненавистная бледная тень, застившая взор господина.
  Этот... выкидыш блудливой помойной суки - здесь?! Ему говорили, Аман не верил. Он - ничто, а в постели разумеет меньше вшивого недоумка, просящего милостыню на базарной площади. И вот теперь эта обморочная немочь - здесь? В личных покоях?! - юноша едва мог дышать от ярости. - Куда никогда раньше, никого не допускали, кроме него самого!
  Не только чтобы ублажить на ложе: помочь переодеться, при омовении, снять усталость умело размяв застывшие мышцы, разогнать гнев и скуку, тоску страстным танцем и ласками, подать чашу в протянутую не глядя ладонь, когда господин занят неотложными делами до самого утра... Никто не бывал ближе, даже покойница Шахира, а ведь троих сыновей принесла мужу!
  И зачем послали за ним тогда? Ноздри чуть дрогнули, различая в тончашем аромате благовоний особый запах, запах свершившегося удовлетворения плоти, который не может не узнать тот, кто помнит это дольше собственного имени. И постель уже сбита немного...
  Кровь отхлынула от лица, при мысли, что теперь господин пожелал одновременно наслаждаться ласками их обоих. А потом Аман успокоился: пусть редко случалось подобное, но случалось, и всегда он выходил победителем, потому что на следующую ночь возвращался в покои господина, а соперник нет. По тем или иным причинам...
  Поэтому когда Фоад подошел сам и коснулся его, направляя и дозволяя встать, в черных глазах сияла лишь тихая радость и счастье.
  - Ты дерзишь, - усмехнулся мужчина, чуть придерживая наложника, который смотрел прямо ему в лицо, за подбородок.
  - Накажи! - без тени испуга низко шепнул юноша не отводя взгляда. - Но не лишай больше радости видеть тебя!
  Усмешка господина проступила явственнее, и Аман улыбнулся в ответ: так вот что ты желаешь сегодня? Оно есть у меня!
  - Что же ты видишь?
  Юноша легонько вздохнул, опустив угольные ресницы, но слова прозвучали еще более дерзко, как и улыбка:
  - Твое сердце остыло, мой господин, как вода в сосуде у нерадивого слуги, и не гонит больше кровь по жилам. Позволь мне разжечь его!
  - Затем и позвал тебя, - мужчина отошел, опустившись прямо на ступени, ведущие к ложу, где забился в подушки другой его раб, ошеломленный коротким диалогом, а еще больше - его тоном. Атия не слышал раньше, чтобы его хозяин говорил так с кем-нибудь, тем более с ним.
  Впрочем, он вообще не слышал, чтобы в его присутствии мужчина говорил с кем-то, кроме евнухов, отдавая новые распоряжения, и ему самому за все время тоже было сказано немного - только доволен им хозяин или нет, новый приказ или поучения не слишком отличавшиеся по смыслу: послушание и покорность, и покорность и послушание. Вещь, а этот...
  Атия узнал мелодию и сразу же вспомнил и имя, и неожиданное предупреждение. Несмотря на неровный свет и краску, густо очертившую омуты глаз, отчего они казались вовсе на пол лица, было видно, что юноша хоть и старше, но не намного. И несмотря на то, а может благодаря тому, - темноокий наложник, один из таких же узников похоти, был дерзок, улыбчив, искрился желанием... чего? Да просто желанием!
  Настолько, что Атия, думавший, что после собственной судьбы, его ничто не сможет смутить, - залился багровым румянцем, и глубже зарылся в подушки. Благо внимания на него никто не обращал... Но потом он увидел танец Амани, - и забыл обо всем, потрясенный его неподражаемой красотой и оглушающей откровенностью.
  Наложник шейха был красив сам по себе. Как-то совсем иначе, чем привык мальчик оценивать красоту на родине, и потом, погрузившись в свои переживания. Но суть от того не менялась. Красота всегда разная, но не перестает от того ею быть. А то, что творило сейчас на коврах смуглое тело под наигрыш кануна от дверей - и слов подобрать не получалось, мысли не успевали за чувствами!
  Аман не разделся, - он ронял одежды на пол, как роняет в саду лепестки благоуханный цветок, чтобы остаться в одной повязке на бедрах и украшениях. Легче воздуха, текучей воды, ярче огня был его танец! Он был диким, и в черных глазах метались огненные змеи, он сам был как змея, взметающаяся в броске и рой шмелей... чтобы затем пасть к ногам повелителя, как клонится тростник, и умоляя, как умирающий среди песков беглец, безнадежно умоляет небеса о глотке воды, зная, что он лишь продлит его мучения... Он звал, как зовут из бездны и снова оседал непролитой слезою гордости, и открывался обещанием невиданных услад... Каждым членом своего тела, каждой клеточкой - он был настоящим безумием, по сравнению с которым язык всего лишь мертвый кусок мяса и пища для собак!
  И на последнем, уже затухающем, аккорде, золотистый вихрь вновь упал у самых ног довольного господина. Аман, презрев все правила, опустил голову на согнутые колени, заглядывая в глаза мужчины...
  - Амани... - жесткие пальцы погрузились во взмокшие пряди, окутавшие его до самых стоп, - нет никого, кто мог бы превзойти тебя...
  Юноша извернувшись поймал губами отстранившуюся руку, теранулся щекой, послав лукавый взгляд из-под неодолимого шторма ресниц.
  - Ступай! Отдыхай, я позову тебя, когда захочу...
  Аман поднялся, лишь немного, ровно столько, сколько положено, задержавшись под ласкающей рукой, и заворожено смотревший на них Атия разом очнулся от наваждения танца: всякое озорство сошло с лица любимого наложника. Подхватив одежду, черноокий юноша взглянул на него так, что ступи кто на скорпиона, увидь по пробуждении у своего изголовья кобру - испугался бы меньше!
  Пущенной стрелой вылетев из покоев господина, тут же, не сдерживаясь, - Аман так взглянул на первого же попавшегося евнуха, который должен был проводить его с лампой к его собственным комнатам, что тот попятился и ничего не сказал.
  Он бежал как был: босым, прижимая ком с одеждой к груди и такая ненависть зрела в сердце, которой не знал до сих пор! Если и можно унизить раба и наложника - только что это случилось с ним...
  Сон не шел... Какой уж тут сон! Оставил... Эту мерзлую тварь оставил... Которая сидела и любовалась, как в балагане... А его отослал!
  Не бывать тому! Не дам!
  А господин Фоад вернулся на ложе с улыбкой: Амани лукавое, ненасытное и лживое создание, но танец в самом деле зажег кровь, разогнал неприятные мысли.
  
  2.
  Бойтесь, если вдруг ваше горячее желание исполняется само по себе! Еще не известно, чем эти поддавки обернутся в последствии и какими именно последствиями для неосторожного желающего!
  Аман не смог узнать, как удалось этой помеси пиявки и слизня, прочно обосновавшейся на ложе их господина, так рассердить мужчину, но гнев был сильным. Крики охрипшего наложника под палками, "ласкающими" его пятки, и мучения ненавистного соперника, подвешенного на самом солнцепеке в назидание остальным - усладили слух и потешили уязвленное самолюбие, позволив рассуждать уже с холодной головой.
  Яд у него был. Хороший яд, надежный, хоть и давненько лежал... - Амани почесал за ухом развалившуюся на соседней подушке, разомлевшую от жары, но звонко мурчащую откормленную кошачью тушку.
  Жаль было травить ее товарку, но нужно было убедиться в действии снадобья доставленного еще Шахирой специально для хорошенькой, но глупенькой Зорайды, возомнившей себя единственной и неповторимой в глазах супруга. Крашеная гадюка рассчитывала убрать молодую жену его руками, тем самым расправившись с обоими. Аману было 14, но он уже тогда знал, что голова на плечах не только для того, чтобы носить подаренные господином серьги...
  Дело прошлое. По счастью до сих пор ему так и не довелось испытать яд на ком-то еще, кроме несчастной кошки в приступе ярости. И, по зрелому размышлению, наблюдая за медленно и неотвратимо поджаривающимся на солнце мальчишкой в колодках, юноша пришел к выводу, что в этот раз тоже не стоит рисковать.
  Дать ему отраву, не бросив на себя подозрения, не так-то просто! Джамаль, который молчит разве что только тогда, когда рот его занят членом, проболтался, что большинство приставленных к "подарочку" евнухов недолюбливают бледное недоразумение, не понимающее оказанной ему чести. Однако неприязнь это одно, а совсем другое - приказ господина! Не в том беда, что к подарку не допускался никто, кроме проверенных Васимовских помощников, которые на красивый перстень не польстятся...
  А раздражающе маячивший рядом с этой личинкой помойного червя черный урод Баракат вовсе скала!
  Нет, всегда можно подловить какую-нибудь случайность. Но к чему? Зачем хвататься за кинжал там, где достаточно булавочного укола?
  Мальчишка глуп. Это даже не Лутфи, так плачевно окончивший свою жизнь в тот же день, когда появилась бледная моль. Его и запутывать не надо, он сам сделает все, чтобы разозлить господина. И пусть для верности к гневу добавится отвращение... - Аман опустил подкрашенные ресницы, найдя оптимальное решение.
  Той ночью лишь молодая луна могла видеть бесшумно скользившую по саду фигуру. Закрыв платком нос и рот, юноша с отвращением оглядел то, во что за дневные часы жара превратила труп несчастной кошки. Потянув за уголок кончиками двух пальцев, он вытащил вонючую тряпку, в которую превратился другой его платок, великодушно отданный жертве его планов для последнего прибежища, и, убедившись, что останки прикрывает трава, поспешил за водой, держа трофей на вытянутой руке подальше от себя.
  Даже лучше, что он забрал платок: подумаешь, кошка сдохла, их тут десятки, а вот платок мог вызвать удивление. Теперь не осталось ни одного знака, способного навести на мысли и заставить сопоставить события, даже если желтоволосый гаденыш все-таки умрет...
  Прежде чем решиться окончательно, Аман долго смотрел на свое оружие - единственное, которое имел в борьбе за свое счастье, а может и саму жизнь, которая по большому счету была не так уж плоха, как иногда представлялось в тоске...
  Вода в плошке была мутной, но это была вода, а жажда жуткий противник, способный свести с ума. Северянин даже не поймет ничего, и никто не поймет... На какой-то миг юноша испытал нечто, похожее на угрызения совести: быть может, куда честнее и милосерднее было бы не жалеть драгоценного яда и поднести его, чтобы не затягивать представление, которое собрату по ошейнику, похоже, итак совсем не в радость?
  Но своя жизнь была куда дороже, пока в ней еще жила надежда на осуществление глупой далекой детской мечты, вопиющей о наивности! И бесполезно подставлять себя за бессмысленную в том случае смерть - он был не намерен. Аман поднялся отточенным до совершенства гибким движением, ни один из браслетов послушно не выдал хозяина, когда, держа в ладонях небольшую чашу, полную до краев, он шел к оставленному даже на ночь в колодках мальчику.
  
  Ночная прохлада принесла желанное забытье, позволяя спрятаться в нем от боли в обожженном безжалостным солнцем теле. По крайней мере, она уже не усиливалась с каждым измученным вздохом, а угомонилась и лишь пульсировала в такт слабому дыханию, едва колебавшему грудь. Легкий шорох и мелодичное позвякивание вернули сознание резче холодной воды в лицо - неужели его наказание окончено?
  Да, да, пожалуйста... хватит... он уже понял, "нет" не то слово, которое хозяин должен слышать от своего раба... он запомнил, он никогда так больше не сделает... - Атия не понимал, что шепчет это вслух, что руки в оковах браслетов сами тянутся на звук осторожных шагов - чересчур осторожных для того, кому нет нужды таиться.
  Человек подошел, однако никто не торопился его освобождать. Атия заплакал без слез.
  - Пей... - шепот заставил распахнуть глаза и вскинуть налитую неподъемной тяжестью голову, чтобы после того как перед глазами утихла карусель разноцветных пятен, увидеть изукрашенные хной изумительной формы ладони, державшие перед его лицом чашку до краев полную воды.
  Воды!
  Огромные черные очи задумчиво рассматривали его, а потом Амани тряхнул головой, словно решаясь на что-то, и протянул чашу ближе, к самым губам.
  - Пей же! - он прекрасно различал торопливые шаги.
  Наверняка возвращался отлучившийся по нужде Баракат, двигающийся с грацией пьяного бегемота! Уйти незамеченным уже не получится. Аман досадливо прикусил губу, но паршивец все же припал к воде, и изменить что-либо было уже невозможно...
  Его резко рванули за руку, содержимое чашки будто бы случайно расплескалось на песок и одежду.
  - Бурдюк с нечистотами! - яростно обрушился на евнуха развернувшийся юноша. - Посмотри, что ты наделал! Я выгляжу, будто обмочился так же как ты под себя!
  Гневное шипение, обжигающее сверкание черных глаз немного сбили евнуха с толку. К тому же Амани всегда до мелочей трясется над своей красотой и возмущение не вызвало удивления, а раз вопит о намоченных штанах, значит, ничего серьезнее в чашке не было.
  - Раньше думать надо было, - огрызнулся разочарованный Баракат, который терпеть не мог наложника за прямо скажем паскудный норов и то, что ему все сходило с рук.
  - О! Аллах воистину велик в своих чудесах! - юноша закатил глаза, воздевая руки к небу. - Колода не только умеет говорить, но и знает это слово! Так соверши же еще одно чудо, Создатель, и пусть оно напряжет скисший арбуз, который носит вместо своей головы и ПОДУМАЕТ...
  - Я подумаю о том, чтобы принести вторые колодки и наконец объяснить тебе, что таким как ты язык нужен только чтобы лизать хозяйские члены! - рявкнул взбешенный евнух.
  - Йелла! - Амани пренебрежительно расхохотался ему в лицо. - А таким как ты только и остается, что думать о членах, но, увы, от этого он не вырастет заново!
  Юноша развернулся уходить, но задержался, бросив через плечо и кивая в сторону светловолосого мальчика, который судя по его выражению, решил, что бредит, не иначе:
  - Твой начальник утопил в жире последние мозги, что до сих пор не снял его? Посмотри на его кожу, ее почти не осталось, а то что осталось - слезет как со змеи. Он пересох от жажды и наверняка получил удар. А насколько я понимаю, вам велели наказать его, а не засушить, как вшивый феллах пойманную рыбу! Ты мог бы сказать мне спасибо, что завтра твоя смердящая туша не будет гнить среди отбросов, где ей правда самое место... Но конечно, фига вместо твоих мозгов не в состоянии додуматься до очевидного!
  Пустив последнюю стрелу, Аман царственно проплыл мимо хватавшего воздух от бессильной злобы евнуха. Больше ему делать здесь было нечего. Соперник не умрет, но болеть будет долго, а господин презирает слабость. Тем более, такая болезнь отвратительна на вид, недержание желудка способно вызвать лишь гадливую жалость, а никак не влечение. Его же поступок останется вне подозрений, ибо что может быть милосерднее чем подать воды умирающему от жажды ребенку, который в довершении всего теперь ему благодарен...
  Джамаль, случайно видевший улыбку возвращавшегося юноши, поежился и подумал, что мнение о нем несправедливо: есть вещи, о которых он не станет рассказывать даже собственной подушке!
  То, что Амани на самом деле оказал им всем большую услугу, хотя Васим, по роду службы давно разуверившийся в существовании бескорыстных душевных порывов, так и не смог разгадать, чем именно она была вызвана, - главный евнух понял сразу, а уже на второй день исчезли последние сомнения. По той простой причине, что скрыть состояние мальчишки было возможно только прикопав его где-нибудь в саду, придумав сказочку про побег или похищение сотней зловещих вражеских нукеров.
  Мало того, что бред, так и отвести от себя гнев господина ничуть не поможет. Ну, кто ж мог предположить, что северянин окажется НАСТОЛЬКО хрупким!
  Пришлось докладывать как есть.
  - И что же с ним? - нахмурился мужчина.
  Васим уже набрал в рот воздуха, когда понял, что положение действительно скверное, и отговориться капризами не получится. Как и привести наложника в сколько-нибудь пригодное состояние - ни к этой ночи, ни к следующей.
  Фоад наконец глянул на разряженного хлеще павлина скопца и потемнел лицом: выхолощенная собака даже соврать не может? Да что тогда с его золотой жемчужиной!
  Увидев, что господин встал и широким шагом направился к сералю, Васим совсем взмок от холодно пота - и не зря! Он и предупредить помощников не успевал, да и без толку, шило в мешке не утаишь... Алла Карим!!
  Посмотреть господину было на что! Лицо не пострадало из-за закрывавших его большую часть времени волос, но что лицо... Тонкая нежная кожа была опалена до синюшно-багрового цвета, налилась пузырями с алыми прожилками, которые местами полопались и сочились сукровицей. Его ничем не накрывали, обмахивая веерами, но видимо даже колебания воздуха оказывались слишком болезненны и Атия то и дело заметно вздрагивал, хотя и так дрожал в жестоком ознобе, неловко скорчившись на простели. Господин вполне оценил, что только бедра, ягодицы и пах, которые все же прикрывал от солнца кусок полотна, сейчас не покрывали ожоги.
  Пока длился этот осмотр, никто не пошевелился, опасаясь привлечь к себе внимание и стать именно тем, на кого обрушится ярость, плескавшаяся в побелевших глазах мужчины. Господин Фоад развернулся к Васиму, и тот немедленно пал ниц. Его отпихнули ногой так, что упитанного евнуха отнесло к противоположной стене.
  - Я что-то неясно сказал? - процедил мужчина. - Что не понятного было в моем приказе?
  Услышав этот сдавленный тон, Васим уже мысленно попрощался с жизнью.
  - Господин... Не досмотрели...
  - Не досмотрели?! - наместник наступал на отползающего евнуха. - Значит то, чем смотрят вам не нужно вовсе!! Да и голова тоже!
  - Господин, смилуйтесь! Я сразу же распорядился, как мне сказали...
  Аббас с минуту молчал над униженно корчащимся на плитах, причитавшим евнухом, после чего коротко бросил:
  - Кто просмотрел - к палачам. Если через неделю Атия не будет в моих покоях, присоединишься к ним.
  Помедлив, Фоад вернулся и стал в дверях. Мужчина вновь вскипел от ярости: от дивного дара за какой-то день остался жалкий ни на что не годный обломок!
  - И почему я не вижу здесь лекаря? - с обманчивым спокойствием поинтересовался он в пространство. - Или за ним до сих пор не удосужились даже послать?!
  Грозный рык сдул половину присутствующих со своих мест в едином порыве послушания.
  
  
  Неделя?! Алла Акбар! Бисмилля Рахман Рахим...
  Какая неделя?! Еще с месяц при всем лечении с северного недоразумения будет слезать лохмотьями кожа, которую притирания и снадобья сделали лишь более нежной, чувствительной и уязвимой, чем было отведено природой...
  Как бы да, на то они и рассчитаны, но... Бисмилля! Кто ж думал о подобном эффекте! Мух маку! Не могли сказать раньше...
  Чтоб шакал пожрал их выпущенные потроха!
  Но это было еще полбеды для несчастного Васима, ибо почтенный Хаким Абдульхади только качал головой в широком тюрбане.
  - Смотри, - объяснял заслуженный лекарь своему подручному и ученику, склонившемуся рядом, - ожоги обширны и тяжелы... Сколько он пробыл на солнце?
  Услышав ответ, просто кивнул:
  - Ты слышал? Смотри, Рашид, я говорил, что нельзя подходить ко всем с общей мерой. Он умирает оттого, что добросовестно переносит любой феллах изо дня в день... Скажи мне, Рашид, ничто не заставило тебя насторожиться?
  Молодой человек задумался. Как и Васим, само собой присутствовавший при осмотре. Ответы будущего лекаря заставили заколыхаться все жирное тело от пяток до макушки:
  - У него до сих пор жар, а идет уже седьмой день.
  - Хорошо, - согласился Хаким, - но не абсолютно.
  - Его тошнит постоянно... - Рашид замешкался на мгновение, - И...
  - И?
  - Недержание желудка! Первый симптом должен был пройти, второй не может соотносится с ожогом.
  - Хорошо! Совсем хорошо! Что еще?
  - Вздутый живот, - без запинки отметил Рашид, - и на шее я нащупал что-то, размером с орех!
  - Вывод? - довольно поинтересовался Хаким Абдульхади.
  Будущий лекарь, а покамест только ученик с испугом поднял глаза на наставника. Тот снисходительно улыбнулся и огласил вердикт:
  - Отравление!
  Васим тут же, не дослушав, поспешил с докладом.
  - Отравление?! - Фоаду не надо было иного предлога. Гнев вспыхнул мгновенно ярым пламенем.
  Васим молчал, дрожал, но думал. И надумал: Джамаль - вот уж кто настоящая подстилка! Все слышит, все вынюхивает, следит, и невдомек ему, что хозяину-то нужно совсем не это... Но полезен всегда и всем! Мелкая тварь, о которой с равным презрением отзывались и евнухи, и Аман со свитой в серале, и сам господин, оставивший наложника исключительно ради густого цвета кожи и угодливости...
  А еще вернее, и евнухи постарались, и Амани - не соперник ему Джамаль, мелочь, планктон. И сохранили, поделив как дознатчика слухов, нечто сравни дрессированной обезьянке!
  Угодил и сейчас. И всем сразу, кому смог
  Разбирайся - не разбирайся теперь, зачем Аман эту чашу поднес мальчишке в колодках - Алла Акбар! Вот пусть со своим любимцем сам господин и решает!
  - Господин! Имя злоумышлителя ведомо! - Васим не просто пал ниц, он ползал вокруг, целуя расшитые тяжелыми шнурами и каменьями полы одежды.
  Все, что угодно придумал бы Васим, дабы отвести от себя удар.
  - О господин, любая кара в вашей воле!
  - Имя! - потребовал Фоад. - И ко мне его! Сам допрошу!
  
  
  Велик был гнев наместника Аббаса Фатхи аль Фоад, что не даром был прозван и врагами, и друзьями, и самим эмиром Гневом небес. Враги бежали с поля боя, увидев подобный взгляд, раздавали имущество женам и детям и заказывали по себе поминальные молитвы. Друзья отступали дабы карающая длань обрушилась, не задев никого из них, а повелитель правоверных сынов Пророка улыбался, считая костяшки четок по именам неугодных ему, кто уже никогда не смутит его замыслов.
  Но явление Амани завораживало и самый придирчивый искушенный взгляд. Само по себе, невольно, неотвратимо. Он явился один и так скоро, как будто все это время стоял за соседней дверью в ожидании зова. Юноша словно плыл над плитами, не касаясь пола, под певучий перезвон браслетов, а тонкие воздушные одежды струились вокруг, превращая наложника, всего лишь принадлежность постели для утоления одной из потребностей тела, - в неземное видение. Он не пал ниц, - словно бы поток живого пламени медленно угашая свое сияние, плавно перетек вниз, опускаясь на колени, и черные волны сокрыли лицо, когда голова склонилась с гордой покорностью.
  Затишье в ожидании бури. Наконец Фоад поднялся и приблизился сам к застывшему невольнику, меряя его взглядом, тяжелее фараоновых обелисков. Молчание. Тишина. Ни жеста, ни звука. Аман ждал, как и положено рабу ждать приказа господина. Ни в развороте плеч, ни в наклоне головы, ни в неподвижности ладоней и пальцев самый предвзятый наблюдатель не угадал бы напряжения или страха.
  Рука мужчины сжалась на горле, заставляя почти запрокинуть голову. Изучив увиденное, Фоад усмехнулся: он умел ценить бесстрашие. Ни бледности, ни дрожи, дыхание ровно колеблет грудь.
  - Что ты дал ему? - спокойствие мужчины подобно кипящей под тонкой пленочкой магме.
  - Воды, - спокойствие Амани само словно глубокие воды, и черный омут глаз затягивает в бездонную глубину.
  - Зачем же?
  - Мой господин суров, но справедлив, а наказание уже перешло в казнь вопреки твоим словам.
  - Ты смеешь судить о моих словах?
  Невзирая на очевидную угрозу, юноша потянулся, опуская угольные ресницы и мягко касаясь губами руки, удерживающей его горло:
  - Любое из них для меня свято...
  Снова повисла тишина, жесткие пальцы на шее подрагивали, сжимая ее чуть сильнее. Кто знает, кроме Всевышнего, чем могло бы окончиться это молчание опущенных глаз против восхищения, разбавившего горечь ярости, но наваждение разбилось от вмешательства еще одного, всеми забытого человека.
  - Юноша может говорить правду, - голос почтенного лекаря казался слегка запыхавшимся.
  Фоад развернулся в его сторону со скоростью коршуна, бросающегося на добычу.
  - Признаков яда я не нашел, - Хаким Абдульхади вышел из-за объемной туши евнуха, в задумчивости качая головой и рассуждая вслух, будто бы сам с собой. - Мальчик родился и вырос совсем в других краях и у вас, благослови Аллах вашу милость благоденствием, совсем недавно. Суть может быть действительно лишь в пище и воде: в караване торговцев - что за еда? Лепешка и глоток из колодца, а здесь пища обильна и сытна, изобилие фруктов, напитки, которые нерадивые рабы вливали в него дабы быстрее скрыть свой недогляд. Все это непривычно для его желудка, а солнечный удар довершил дело. Вода... Источник жизни, но может стать источником смерти благодаря обычной мухе!
  Престарелый лекарь выдержал взгляд господина наместника.
  - Уйдите все, - рука наконец разжалась на горле юноши, но мужчина смерил его еще одним пронизывающим взглядом. - Не думай, что я забуду твою вопиющую дерзость. Ступай...
  Прежде чем Аман успел подняться, вдруг добавил:
  - Явишься сегодня в обычное время.
  Точно слова эти были волшебным заклинанием, Амани не встал перед своим господином - он поднялся, как поднимается пылающее солнце из-за горизонта на рассвете. Он распустился пышным соцветием навстречу дождю, гибкой лозой, оплетающей ствол, и жгучие очи полыхнули обещанием Рая из-под ресниц... И стало ясно, что до того, он все же действительно был взволнован, встревожен, вполне может быть, что и испуган.
  - Эти слова тоже святы для тебя? - с усмешкой бросил Аббас Фоад, наблюдая за преображением.
  - Как никакие иные, - выдохнул юноша, прежде чем удалиться, как было приказано.
  
  
  Слишком много глаз, слишком много ушей, слишком много ступеней, на которых можно споткнуться и уже не встать. Это давно вошло в кровь и суть, даже не требуя осмысленных серьезных усилий от танцора, привыкшего подчинять каждый мускул своего тела, актера, наученного изобразить самую жгучую страсть и ежедневно оттачивавшего свое мастерство.
  Аман не шел, - он нес себя по галереям и переходам с достоинством коронованного владыки и грацией античной нимфы. Иначе нельзя, особенно сейчас... Без торопливой поспешности, но евнух едва поспевал за ним, и возвращение любимого наложника, - как уже все предполагали бывшего, - стало сюрпризом.
  Кое для кого особенно неприятным. Сбившиеся по стайкам мальчики, только что увлеченно обсуждавшие последние события и неминуемое падение фаворита, разом замолчали при его приближении. Амани не задержался ни на миг: резко, наотмашь холеная кисть хлестнула попятившегося Джамаля по лицу - тыльной стороной, так, что грани перстней, подаренных господином его любимцу, глубоко пропороли щеку, а мальчишка отлетел, ударившись спиной об узорчатую решетку.
  - Помойная шавка! Там тебе и место, - процедил юноша, презрительно скривив губы, и обрушился уже на подоспевшего евнуха. - Что ты застыл как изваяние всей глупости этого мира! Разве не слышал, что господин звал меня к себе вечером?! Шевели протухшими клешнями, которые даны тебе вместо рук и ног и проследи, чтобы приготовили все необходимое в купальне, пока я выбираю наряд! Йелла!
  Еще один раздраженный взмах, и он удалился, уверенный, что поступок оценен в полной мере: его обвиняют в отравлении, но вместо того, чтобы отправить к палачам, господин зовет его на ложе. Он только что открыто испортил лицо другому наложнику, а вместо того, чтобы схватить его за руку и приказать высечь, евнухи по его слову сбиваются с ног... Амани улыбнулся обворожительно, на случай если еще чьи-нибудь непрошенные бесстыжие глаза, - чтоб они ослепли вовеки! - следят за ним.
  И только тогда, когда он остался один и был уверен, что никто уже не сможет увидеть его, Аман сел, отпуская на свободу усталость и накопившееся напряжение: болтливые сороки, стая вечно голодных стервятников, чтоб вы достались гулям вместо обеда! Ему ли не знать, на какой грани он только что стоял! Поглаживая мохнатое ушко дремавшей на спинке дивана кошки, он со вздохом уткнулся лицом в пушистый бок...
  Тяжко... дышать тяжко и сердце заходится перебоями. Толи разбить что, толь на луну повыть...
  Однако мгновение слабости было недолгим, - нельзя - и, вскочив, юноша занялся привычным изо дня в день ритуалом, удовлетворившись лишь тогда, когда, приставленные к нему евнухи уже валились с ног.
  Теперь тело его вновь благоухало, подобно тому, как аромат изысканных блюд безжалостно дразнит обоняние голодного попрошайки. Сияло, как будто пламя текло по жилам, и вместо сердца и глаз вставили угли. Ни волосок, ни складка, ни тень от линии на веках - не нарушали непревзойденного доселе совершенства.
  Он шел к покоям господина - неторопливо, считая каждый шаг и последние песчинки, так резво сыпавшиеся в часах, оставшихся в его комнате... Он должен был придти точно. Господин Фоад не любит небрежности.
  Но если и было что-то в этой жизни, что истово и люто ненавидел сам Аман - это часы, безвозвратно и неумолимо утекающее сквозь пальцы время. Сколько раз он в безумии шептал про себя, умоляя солнце - остановись! Замри, пусть никогда больше не будет ночи, пусть будет лишь ожидание ее...
  Сколько раз молча рвалось с губ умоляющее - не вставай! Пусть утро не наступит никогда...
  Как горько жить, зная, что бег отпущенных тебе мгновений - не остановится. Никогда и ни за что... И чар таких нет даже в сказках!
  Не остановится. Ни до, ни после, как он переступит порог опочивальни своего господина...
  О если бы до! Вечность в бесплодных мечтах и самообмане лучше жестокого пробуждения!
  Если бы после... Если бы ночь никогда не кончалась, кто знает, что случилось бы в ней...
  Мечты, волнение - он сбросил с себя излишек чувств, как сбрасывал одежду по первому знаку. Невозмутимый юноша как обычно задержался у входа, проверяя свой облик прежде, чем явить его господину. И вновь у ног наместника опустился он - Амани, воплощенное желание и красота. Совершенство из совершенств для единственного владыки.
  
  
  Удар, взахлест ожегший плечи, не был внезапным, он прекрасно видел, что господин еще гневен. Но в каком-то смысле это можно было даже назвать честью - своей рукой господин Фоад наказывал редко. Юноша не вздрогнул, не пытался закрыться или отстраниться, просто считая про себя посыпавшиеся удары, чтобы отвлечься от боли.
  - Ты понял за что? - наконец придержав руку, поинтересовался мужчина.
  - Да, - вкрадчиво шепнул Аман, целуя вначале широкий изукрашенный тиснением пояс, а затем сжимавшую его кисть.
  И когда пояс полетел в сторону, спокойно продолжил раздевать господина легкими порхающими движениями, успокаивая мягкими прикосновениями напряженные мускулы. Если бы он мог позволить себе улыбнуться, улыбка бы вышла горькой...
  Все же он улыбнулся: вновь опустившись на колени, погладил крепкие бедра мужчины, ожег взглядом из-под ресниц, обнимая губами уже наполовину восставшую плоть. Не глубоко - головка упиралась в небо, язык медленно оглаживал ствол. Губы сомкнулись плотнее, плавно погружая член во влажную мякоть рта почти полностью, и он так же неторопливо заскользил обратно, словно бы неохотно выпуская из плена упругих губ сокровенное мужское естество. Кончики пальцев касались бедер у паха легче крыльев мотылька и пронизывая словно молнии, черные очи ни на миг не оторвались от лица господина, от тигриных глаз, как будто следивших за своей добычей...
  Сегодня будет так? Как пожелаешь, мой повелитель!
  Халат уже давно сполз с одного плеча, когда его рвануло за волосы в сторону постели, юноша чуть повел руками, выпростав их из одежды. Он передвинулся, опираясь на кровать и распуская шнурок, удерживающий на бедрах последнюю преграду... Ткань еще не успела сползти по шелковистой коже широко раздвинутых ног, как член мужчины вонзился меж гладких ягодиц, войдя в послушное тело одним ударом до основания.
  Аман вскрикнул, выгибаясь дугой, взметнулся навстречу, впиваясь пальцами в стальные тиски, зажавшие вдруг его бедра. Боль была острой и сладкой. Он упал на простыни, утыкаясь лицом в подушку и разрывая зубами узор вышивки, подчиняясь безжалостной тверди, пронзающей его - жестоко, грубо. Господин даже не брал его, мужчина врывался в нежную плоть, как завоеватель-варвар врывается в павшую крепость, и удерживал юношу так, что опытное тело никак не могло изогнуться иначе и заставить боль отступить совсем, сменившись чистым наслаждением.
  Амани бился в руках мужчины, стонал, вскрикивал, кусая губы, и яростно подавался назад, насаживая себя на член еще глубже, еще сильнее. Боль была тягучей и жаркой, она все же растворялась, расходилась по крови, оставляя после себя совсем иное. Восхитительная судорога сводила пах, юноша извивался в жестких властных руках, содрогаясь в оргазме от каждого толчка внутри себя. Каждой клеточкой, каждым прерывающимся вздохом умоляя о большем. И милость была явлена, когда Аману уже казалось, что в следующий момент он просто умрет, что сердце не выдержит и разорвется в висках. Ладонь сжала прижатый к самому животу, пульсирующий соками член юноши, в то время как семя господина изливалось, наполняя его - и снова боль заставляет срываться на крик, а в следующий момент хватка немного ослабевает и становится хорошо... так хорошо, что Амани протяжно стонет и падает на постель почти в полузабытьи, шепча:
  - Благодарю...
  Он пытается хоть сколько-нибудь восстановить дыхание, чувствуя, что твердь в его проходе начинает опадать и уменьшатся. И как только господин отстраняется, садится, сжимая мускулы, чтобы не замарать простынь и благодарит снова, уже иначе - целуя протянутую руку и слизывая с пальцев свою собственную сперму. Полузакрыв глаза, тщательно собирает губами следы семени с могучей плоти, только что бывшей в нем, его наказанием и единственной отведенной радостью... И лишь где-то в глуби все колотящегося сердца, тихо покалывает сожаление, что других поцелуев ему не дано.
  Не целуют рабов...
  И потому, Амани просто встает, молниеносным движением вытерев себя пока на него не смотрят, и идет вслед за удовлетворенным и успокоившимся господином, чтобы помочь ему омыться перед сном.
  Юноша остался нагим, ничего не набросив на себя - не только ради удобства, ведь господину нравится его тело. Пока нравится...
  Восемнадцать лет не так уж мало, как может показаться, особенно если шесть из них прошли непосредственно в мужской постели, а остальные, так или иначе, подле нее, и остаток дней он в любом случае проведет так же.
  К счастью, кожа его по-прежнему была гладкой, без малейших изъянов, а ежедневные занятия танцем еще долго сохранят фигуру стройной, гибкой и легкой. Нет, его звезда не закатится нынче с первыми лучами утреннего солнца, будут у него еще другие ночи...
  Такие как эта. Он забирал их обманом, как пройдоха и шулер чужую монету, выгрызал зубами, добиваясь любой ценой, как не всякий сражается даже за жизнь! Становясь тем, от чего уже самому было тошно, хоть в петлю - прекраснейшим, искуснейшим, не превзойденным ни в чем... Воплощенным желанием и страстью, с ядом за пазухой на любой вкус. Как о нем говорят за глаза - "аленький цветочек", но с зубами болотной гадюки.
  Не важно! Эти ночи того стоили! Стоило право быть рядом, зная, что ни чье нахальное присутствие даже движением воздуха не нарушит покров сокровенных минут, не разобьет самую хрупкую драгоценность в его сокровищнице... Никого кроме них двоих здесь и сейчас не было!
  И Амани было довольно того. Не требуй большего, чтобы не утратить то, что имеешь - в этом есть своя правда и своя мудрость...
  Знающие руки двигались размеренно и неторопливо, легко скользили по изгибам мышц, которые юноша знал так, что глаза были ему не нужны. Он подавал полотенца, промокал малейшие капельки влаги на смуглом жилистом теле господина, - как будто тоже творил танец... Привычный, как любимое кушанье, и - каждый раз неизведанно новый. Старее мира, сильнее небытия, отдаваясь так, как не отдавался даже на ложе...
  Он был отражением лунного блика, - беззвучным, почти незримым - расправляя подготовленные одежды, пока господин обдумывал что-то, потирая во вновь вспыхнувшей досаде высокую переносицу. Но под рукой оказалась полная чаша, наполненная именно так и тем, что господин любит, ни на ноготь не меньше, не больше! И постель все так же свежа и идеально расправлена до того, что пожелай кто-то отыскать складку - пусть ищет хоть до скончания веков!
  Подставленные руки ловят шелк на лету. А затем опускаются на плечи, и чуткие пальцы задумчиво перебирают мышцы, прогоняя накопившуюся за день усталость... Юноша ощутил, когда дыхание господина изменилось, и отстранился, уступая свое место сну. Уголки губ чуть дрогнули в улыбке: не отослал.
  Аман не лег сам - сон господина крепок, но чуток, чтобы он позволил себе потревожить его неосторожным прикосновением или побеспокоить как-нибудь иначе. Юноша осторожно устроился у изголовья, поморщившись от боли в исхлестанной ремнем спине, и посмеялся над собой - ему мало! Он болен и безумен, ему мало этой боли, мало той, что терзала вход не так давно. Если бы эта ночь и эта боль стала вечной - он никогда не посмел бы желать чего-то иного...
  Потому что жизнь такова, что за все нужно платить, и особенно - за надежду и надежду на счастье.
  Рассвет застал его в той же позе, лишь ресницы едва дрогнули, словно смахивая слезы, которых не было. И снова загнав все мысли и чувства, кроме тех, которые необходимы, в самый-самый дальний угол, захлопнув и надежно заперев за ними дверь, вернув ключ-сердце на прежнее место, юноша отвел взгляд и поднялся. Бесшумно выскользнул из покоев, пнув разоспавшегося раба, чтобы готовили все необходимое - господин встает рано и не любит тратить время на негу и валяние в постели. Возвращаясь, задержался у остывшей воды, чтобы освежить себя, и как явился он на закате звездой восходящей, так с восходом светила отойти бледнеющей искрой звезды уходящей.
  Аман встал на пороге, ловя первые мгновения пробуждения господина.
  - Ты не позволял мне уйти, - шепнул он с лукаво-смиренной улыбкой, в ответ на приподнятую бровь.
  Его потянули на себя, и юноша опустился на ложе, как ветер покачивает на воде сорванный цветок. Губы спустились по коже на шее, груди, плоском подтянутом животе, бедрах - сначала легко и едва ощутимо, даже не касанием, а лишь предчувствием его. А затем поднялись обратно щекоча мягкой кошачьей лапкой... И вот они уже жадно приникают везде, где можно и нельзя, как приникают в мучительный зной к источнику. Ладони вздрагивают, пальцы сжимаются как будто в судороге - так молятся фанатики над своей святыней... А руки мужчины запутались в засыпавшей его черной буре волос.
  Фоад поднялся, и юноша послушно скользнул, вытягиваясь под ним и раскрываясь. Амани приподнял бедра, ощутив ладони, поддерживающие его ягодицы, и плавно двинулся навстречу. Он принимал в себя мужскую плоть медленно, глубоко, изгибаясь и вытягиваясь всем телом до кончиков поджатых пальцев, играя теми мускулами, которыми чувствовал твердь внутри себя, как переливается мелодия флейты. Тихие стоны напополам разбавляли прерывистое дыхание, а черные глаза мерцали за бархатным занавесом ресниц, вбирая в себя образ того, кому он принадлежал - сейчас... всегда... навеки...
  Он плыл в каком-то мареве, словно окунулся в беспамятство, не теряя сознания. Юноша ощутил, как толчками семя выплескивается в него, а руки господина сомкнулись на плечах, омывая спасительной болью. Ему показалось, что в искаженном желанием и наслаждением лице мужчины, он уловил знак, и отпустил себя уже осознанно, в несколько движений бедрами тоже доводя до окончания...
  Пальцы на плечах слегка разжались, но не торопились отпускать. Аман бездумно потянулся за ними вслед - вот... Вот сейчас они двинутся чуть дальше, а руки сомкнутся чуть сильнее, обхватывая вокруг и прижимая еще ближе в объятии... Сейчас...
  - Ты порадовал меня "пробуждением", - ладонь лишь проехалась по груди, когда господин усмехнувшись встал. - Иди...
  Он уже звал слуг. Наложнику не осталось ничего, как подхватить с пола свою одежду и поклониться.
   Еще одна ночь закончилась. Мечта так и не стала явью, но по мере того, как он шел переходами, выпрямлялась спина, выравнивался шаг, менялось выражение глаз. Триумфаторы не въезжали в Рим с таким торжествующим достоинством, с каким Амани спускался с заветных ступеней между сералем и господской частью дворца!
  
  3.
  Золотой рыбке в ее аквариуме не слышен грозный рев океана. И бури мира, оставшегося за стенами сераля, прошли мимо одинокого наложника, поглощенного борьбой с неохотно отступающим недугом.
  Об отсутствии господина, как и причине оного Атия узнал лишь тогда, когда весь дворец сбился с ног, готовясь к его возвращению и торжествам. Однако и они его не коснулись, хотя, казалось, даже птицы на ветвях чирикают о победах Гнева небес и изгнании неверных с побережья.
  Ломились столы от яств, пенилось вино в драгоценных кубках, слепил глаза блеск камней на пышных одеждах и оружии гостей - сотня достойнейших воинов и знатнейших мужей пировали, славя карающий меч на поясе благословенного эмира и свершившуюся волю Аллаха. Под журчание мелодий раздавались вирши и тосты за здравие хозяина, подносились богатые дары, получая в ответ еще более роскошные... Но воистину удивительнейшим даром, украшением празднества, пиршеством для взора, пленяющим и самый искушенный взгляд, и самый строгий вкус и самый суровый нрав - стал танец темноокого невольника.
  Конечно, и до и после юные танцоры услаждали гостей своей красотой, но лишь один из них стоил того, чтобы о нем сказали. Чтобы говорили, пересказывая как незаписанную поэму из уст в уста, как строфу цитировали в ритме биения сердца, пели, как чистейший аккорд... как пело само смуглое гибкое тело!
  ...Он скользнул по плитам, как змея по песку осыпающегося бархана, и тем же завораживающим движением немедленно поднялся с ковра, будто кобра раздула свой капюшон, а кому-то почудился шелест трещотки на кончике хвоста... Чуть дрогнули губы, дрогнули ресницы, опаляя губительным зноем - и танец вдруг накрыл ночным штормом. Накатил горьковато соленой волной, в ярости бьющейся о скалы, чтобы отхлынуть, мерцая лунной дорожкой на зыбкой глади. Дышал и манил в глубину, рассыпался мириадом брызг. Терзал, как ночная прохлада сводит с ума несчастного, обреченного умереть от неутолимой жажды посреди бесконечности вод, продляя его агонию...
  Замерев напротив, Амани не пал на колени, а прямо взглянул в глаза господина: доволен ли ты? Щеки его раскраснелись, глаза блестели двумя живыми звездами, а бурное дыхание волновало грудь. Дерзкая улыбка торжества изогнула приоткрытые губы, и вдруг - снова едва уловимо затрепетали ресницы, чуть сместился горделивый наклон головы, плавно расправились плечи, разбавляя густое терпкое вино триумфа пряной нотой искушающей чувственности.
  Господин Фоад рассмеялся, протягивая наложнику чашу, из которой пил сам. Не смутившись даже для вида, Аман принял ее кончиками пальцев, и, не отрываясь от глаз господина, прильнул губами к краю точно там, где ее только что касались его губы.
  - Оставь себе! - все еще смеясь, мужчина сделал небрежный жест, отпуская его.
  Лишь тогда Амани качнулся, склоняясь, как должно. Он не вышел, - словно иссякло теплое дуновение ветерка с лимонных рощ. И казалось, что не раб подчинился приказу владельца, но юный, сияющий лукавством дух сладострастия оставил пустовать свой алтарь... Слишком откровенно, слишком волнующе, слишком много глаз не могли оторваться от гибкого почти нагого тела, и не только господин оценил игру между ними!
  - Красота его не знает себе равных, но и ее превосходит его искусство, а оно меркнет перед страстью в его очах... - словно бы с сожалением проговорил Хагир Баха, поглаживая бородку, подобно тому, как оглаживал взглядом тонкую фигуру удалившегося юноши.
  На замечание усмехнулся еще один гость, сидевший по правую руку от хозяина дома:
  - Не такое уж совершенство, почтенный! Раб должен помнить о почтении и меж его даров не забывать силу кнута в руке господина.
  Фоад слегка нахмурился, но не более. Тигр был сыт с охоты и щурился благосклонно: пусть их! Случается, и раджа способен позавидовать ломаному грошу, а слава множится не только рукой, разящей на поле боя. От Багдада до Гранады не увидеть такого танца! Алмаз, блистающий в его ожерелье!
  - Как видишь, доблестный аль Мансур, - хитро улыбнулся спорщик, - даже у Гнева небес не поднимается рука обломать этому пламенному цветку лепестки жалом плети.
  
  Нужно было быть глупцом и слепцом, чтобы сомневаться в том, чье имя сегодня назовет господин. Но как же отчаянно коротка была эта ночь! Казалось, что звезды вдруг сошли со своих путей, и накренилась небесная ось, а обе зари слились в одну, отгорев фитильком опустевшей лампы...
  Еще одна ночь. Она прошла, промелькнула над головой пером насмешливой птицы-счастья, так и не опустившись в твои руки. Покрасовавшись вволю, позволив полюбоваться на себя и капризно упорхнув снова, подразнив сладкозвонкой трелью на прощание... Что ж, привередливая птица, у каждого свои песни и свои танцы!
  Амани возник на пороге, точно в самом деле был бесплотным духом, заклятым и обреченным на слепое повиновение владельцу волшебного талисмана, но ни один талисман не мог бы сравниться по силе с тайной, что скрывал собой бархат черных ресниц!
  И разве можно было не заметить очевидного, не увидеть солнца на небе, не разглядеть земли, по которой ступаешь? Будто жгучие искры взметались из ночного костра, словно волны шептали током густой крови, подтачивая рукотворную преграду каждым своим вздохом, но неловкое, случайное дуновение ветерка обещало не бурю, а благодатную прохладу дождя. И были в этой ночи губы - нежнее цветов, руки - легче тумана и трепетнее крылов бабочки, когда они дерзко кружили кончиками чутких пальцев рядом со свежим рубцом, еще не успевшим стать шрамом...
  Он сплетал узор из ласк, как сплетают кружево, скользил всем собой по твердым пластам мускулов, как солнечный луч скользит по каменным плитам, отмечая неумолимое время: шрамы. Они украшают воинов свидетельством их доблести, но почему шрамы должны появляться именно на этом теле, подводя вплотную к жуткой мысли: а что если бы ОН - мог не вернуться?!
  ... И пил дыхание мужчины почти из самых его губ, плавно опускаясь и принимая в себя плоть господина так глубоко, как это возможно. Сжимая коленями бедра, сжимаясь внутри - пытаясь удержать мужчину в себе как можно дольше... Как никогда. Как обычно. И жалил жадными поцелуями все то, что ему было дозволено, выгибаясь в жестоких руках до предела натянутой тетивой. Жесткие ладони сомкнулись на пояснице, удерживая его неподвижно, пока семя господина обильно изливалось внутрь, и протяжный стон сорвался с закушенных накрепко губ юноши... Нет, пожалуйста, еще!
  - Ступай, - раздался сытый низкий рык, наложника почти стряхнуло в сторону, будто лист, приставший к тигриной шкуре.
  Только вздох слегка сбился. Аман перевел дыхание и подхватил с пола яркий шелк, не досаждая больше утомленному дорогой и пиршеством господину своим присутствием. Он лишь слегка помедлил за дверями, набросив на себя легкое цветное полотнище, чтобы не идти нагим, демонстрируя всем и каждому влажное от пота тело со следами утех на нем. Ныли натруженные тренировками мускулы, от неутоленного желания ныло в паху, как-то совсем тоскливо ныло в груди... И со всем этим нужно было справляться немедленно!
  С последним - было проще всего. Презрительно скривив губы, юноша вскинул голову царственным жестом императора, изволившего покинуть свой трон, хотя был уверен, что в этот момент его никто не мог видеть.
  Аман спустился в купальню, сразу же разогнав поджидавших его за болтовней "своих" евнухов, и скупо отметил, что те не удивились его дурному настроению.
  Само собой - "Аленький цветочек", да еще обласканный! - ядовитая усмешка тронула губы, только усугубив впечатление. - Пусть будет такой каприз, устраивать показательное выступление он не собирается!
  Однако вначале приятно теплая, вода становилась уже прохладной, а ладонь, которой юноша касался себя, все так же вяло перебирала неоспоримое и такое же поникшее доказательство его принадлежности мужскому роду. О да, его тело ничем не отличается от прочих, и точки, открывающие путь к наслаждению расположены точно там же, где и у всех, но даже телу иногда хочется не только своей ласки!
  Досада на какое-то дурацкое, непонятное чувство, больше похожее на банальную обиду и разочарование - окончательно убила остатки желания. Амани вовремя одернул себя, но даже массаж и полноценная истерика все-таки следившим за ним евнухам с полным перечислением всех нечистых тварей, дополненным красочными подробностями появления на свет их потомков, оскопленных во избежание порчи и такой породы - не помогла вернуть душевное равновесие. Как бы ни был утомлен юноша, сон упорно не шел к нему. Он сидел на подушке, обхватив руками колени, как будто пытаясь укрыться от чего-то и с ненавистью смотрел на светлеющую полоску неба: небо было горько-сладкого цвета...
  И эта его ночь кончилась. Так мало... Так много!
  Ведь она была.
  
  Катится по своему пути пылающее колесо, и вот уже свет его не так ярок и короткие сумерки готовы пасть на белые сверкающие стены, на сочную зелень сада, на плечи двоих, ожидающих своей судьбы. Один - нетерпеливо, другой - покорно...
  Судьба - капризная госпожа, ей нравится заставлять ждать себя, но она все равно придет. Явится, распахнув темный подол плаща, усыпанный прихотливым узором звезд, и улыбнется вдруг холодно и жестко из тигриных глаз единственного здесь господина.
  Какой будет эта ночь, что пожелается тому, кто держит в руках обе натянутые нити: покорности новым изощренным забавам, тихих ласк, устав от трудов, или же жгучего огня страсти? Равно мучительное, - ожидание вынимало душу. Оно пахло болью, оно становилось - для одного ужасающе неотвратимым, для другого - ужасающе напрасным!
  Даже самая яркая и блестящая игрушка все равно надоедает ребенку, самый красивый наряд может наскучить моднице, а любимую безделушку со временем замечают только тогда, когда ее не обнаруживается на привычном месте. Мужчину влечет и волнует неизведанное... Или нераспробованное. Пресыщенного же поджидает скука.
  Скучающий вопрос сопроводило небрежное прищелкивание пальцев, но евнух, довольный возможностью благополучно позабыть о собственной оплошности, поторопился рьяно заверить господина, что хрупкая северная звезда готова соскользнуть в его ладони. Он вполне здоров, гуляет и читает, послушен, строптивости в нем не осталось и следа, а красота вновь радует глаза...
  Приговор прозвучал для обоих.
  Но увы, следующий день обернулся новым разочарованием и снова господин пришел в ярость: неужели трудно усмотреть за одним мальчишкой!
  - Опять болен?!!
  И по мере сбивчивых объяснений - трудно блистать дикцией под сапогом и уткнувшись носом в толстый ковер - недовольство росло все больше: несмотря на физическое удовольствие не страдавшего немощью мужчины, господин Фоад редко когда бывал менее удовлетворен, чем прошлой ночью, хотя поначалу покорность вполне компенсировала остальное. Однако все оставшееся время Атия был словно пришиблен, и с тем же успехом можно было уложить на ложе статую или труп - отличий бы нашлось немного!
  Мужчина досадливо нахмурился, не позабыв тем не менее распорядиться о каре для нерадивых рабов: похоже, что наказание вкупе с необъяснимой болезнью подействовало чрезмерно и вместо того, чтобы научиться должному послушанию и рвению, мальчишка совершенно одурел от страха. И конечно, он запросто мог оступиться в полумраке, но почему его тогда опять тошнит, ведь ссадина у виска не выглядела сколько-нибудь серьезной?
  О да, господин Фоад не поленился явиться и убедиться, насколько в этот раз приврали мешки с жиром, чтобы выгородить свои лоснящиеся задницы!
  Зрелище, представшее ему в беседке, тоже оказалось скорее удручающим, чем возбуждающим, хотя поведение наложника, надо отдать должное, изменилось в лучшую сторону. Атия был не прибран, однако приветствовал хозяина как должно, не поднимая глаз пролепетал, что готов доставить радость своему господину. Это немного усмирило гнев, и мужчина улыбнулся: на захромавшей лошади не пускаются вскачь, но очевидно, что предшествующий урок заучен крепко.
  - Ты очень красив, Атия, мужчина не может не хотеть тебя, - прежде чем уйти, Фоад вовсе усадил наложника себе на колено, перебирая золотые локоны и любуясь игрой солнечных лучей в них, поглаживая белоснежное плечико.
  
  Красота услада для духа, но будоражит плоть. Близость юного полуобнаженного тела разожгла кровь, и пожар в ней требовал утоления, а кто умел дарить наслаждение искуснее Амани? Хрупкую жемчужину севера заслонил сверкающий бриллиант юга.
  Сбитое покрывало походило на облако или морскую пену, стройное тело юноши на нем - напоминало филигранную точеную статуэтку. Уникальное творение гения, с той лишь разницей, что оно было дышащим, живым, теплым...
  Больше! Золотисто - смуглая кожа просто горела под ладонями, трепеща каждой жилкой. Расставленные бедра подрагивали, влажная от пота спина прогибалась, лопатки сходились, а пальцы, будто лаская, перебирали звенья цепочки, пропущенной сквозь ушки браслетов и не дающей Амани опуститься на постель совсем.
  Он стоял на коленях, обнаженный и полностью открытый под ленивым взглядом своего господина, словно нехотя скользившим по его телу. Юноша прерывисто всхлипывал, низко уронив голову меж заведенных над ней рук, только грива волос колыхалась в такт бурному дыханию. Фоад отмел густой черный занавес кудрей, мешающий разглядеть лицо его раба, намотав их на кулак, оттянул вверх, заставив до предела откинуть голову, и держал так, упиваясь изумительным зрелищем - веер бессильно опущенных ресниц, пылающая на щеках заря румянца, пьянящие густым тягучим вином полуоткрытые губы... Ресницы дрогнули, и господина ожег бесстыдно умоляющий, ядовито-жгучий взгляд искоса.
  Сегодня он превзошел себя. Он был распущенным за пределами бесстыдства, покорным до абсолютного отречения и беспамятства, как всегда безошибочно угадав желания своего господина и повелителя, и словно провоцируя его на все более острые забавы. Отдаваясь сладострастным пыткам целиком и полностью, как отдавался всегда, с равным пылом отзываясь на грубость, на боль, на любой самый малый знак, - Амани ласкал слух своего господина стонами ничем неприкрытой страсти. Игра и удовольствие, смешавшись приправами в изысканном блюде - усладили придирчивый вкус наместника, разогнав раздражающие мысли окончательно. О нет, никому не дано было превзойти Амана на любовном ложе!
  Забава началась давно и было ей до конца еще далеко. Оба знали это... Мужчина улыбался уголком губ, наслаждаясь видом сгорающего от возбуждения невольника, а тем временем хозяйская ладонь, едва касаясь, прошлась по идеально гладкой и нежной мошонке юноши, каменно твердому члену - ответом стал низкий горловой стон. Толкаясь навстречу мучительно легкому и небрежному прикосновению, Амани выгнулся так, что рисковал вывихнуть себе что-нибудь, а рука, словно не замечая этого, все так же неумолимо продолжила движение по вздрагивающему животу юноши, принявшись играть с тяжелыми золотыми подвесками в сосках.
  - Ааах! - Аман уже при всем желании не смог бы контролировать реакцию своего тела, и именно это было восхитительнее всего сейчас!
  Юноша дрожал и бился, впившись пальцами в цепочку, а когда мужчина вдруг отстранился, едва не вскрикнул от отчаяния, но господин был милосерден к нему. Он рывком выдернул все еще остававшуюся внутри растянутого, блестящего от масла ануса невольника игрушку, которой тот ласкал себя под жгущим взглядом тигриных глаз, и когда могучая плоть господина одним ударом вошла в него, Амани наконец позволил себе закричать.
  Член вновь и вновь безжалостно вонзался в его беспомощно выгибающееся тело, сокрушительные удары приходились точно по бугорку простаты. Мужчине даже не нужно было удерживать и направлять движение наложника. Юноша выгибался, бросая себя назад, навстречу жестоким толчкам насколько позволяла цепь и руки, стискивающие стальными клещами его бедра, - тщетно пытаясь получить в себя еще больше, принять еще глубже, ощутить своего господина еще ближе... Господин Фоад милостиво разрешил:
  - Проси! - раздался низкий рык сквозь стиснутые зубы.
  Жалобный всхлип.
  - О мой возлюбленный господин, луч солнца на моем небосводе, воздух в моей груди, - сбивчивый речитатив прерывают новые стоны, Амани бессильно кусает губы, - лев среди мужей, - крик, - умоляю... - стон, - тебя... - полузадушенный всхлип - явить милость, которой твой раб не достоин!
  Юноша просто повисает на цепочке, не чувствуя, что браслеты глубоко царапают запястья. Значение имеет только то, что пальцы мужчины вновь касаются члена - у самого основания, - и зажим, который он одел на себя в самом начале, падает на простыни, а в следующий момент судороги оргазма буквально ломают и бьют тонкое сильное тело. Сокращения внутренних мускулов столь же неистовы, что господину даже не нужно двигаться, чтобы самому немедленно достичь разрядки.
  Так же, рывком, мужчина вышел из обмякшего, все еще вздрагивающего, распластанного тела наложника, кликнув евнухов, которые освободили юноше руки. Когда Амани поднялся, Фоад уже переступал порог, бросив на смятые влажные простыни перстень с крупным рубином со своей руки.
  
  
  Только когда шаги мужчины затихли, юноша медленно потянулся к подарку, и на какой-то миг показалось, что сейчас он запустит кольцом в стену или кому-нибудь в лицо, но Аман лишь сжал ладонь, пряча взгляд за пологом ресниц и переводя вздох.
  Ничем не выдав владевшей им безграничной усталости, он отложил перстень и величаво прошествовал в ожидавшую его купальню, где сам не обращая внимания на всегда подстерегавшие его бесцеремонные настырные глаза, тщательно смыл с себя малейшие следы масел, куда добавил несколько капель снадобья, предельно обострявшего чувствительность и разжигавшего вожделение.
  Он никогда не пользовался чем-то таким, но сегодня... Хорошо, что успел! Вряд ли иначе у него хоть что-нибудь пошевелилось бы...
  Почувствовав, что действие состава наконец начало сходить на нет, оставляя после себя тоскливый холодок, юноша разрешил себе несколько минут передышки, погрузившись в ароматную теплую воду. Возмущенный хор из многочисленных отметин, оставшихся на теле после нынешней бурной ночи, наконец достучался до рассудка, и Аман даже сунул руку в воду, проверив нет ли крови в саднящем проходе.
  Тут же подали голос запястья, но их он ничем обрабатывать не стал, как и содранную закровоточившую снова ладонь. Он не любил боль, как можно было бы подумать: кто может ее любить, такое противно человеческой природе. Но если боль неизбежна, если она единственное условие того, что господин оделяет его своим вниманием, и тем как он изволит это делать, - значит, он будет благодарить за нее, он будет просить о ней и молиться, чтобы она не кончалась! А ссадин никто не заметит под браслетами и рисунком из хны...
  Амани только с легкой досадой и посмотрел на обломанные почти до мяса ногти - с этим к сожалению не сделаешь ничего, хорошо хоть кору успел вычистить и вытащить занозы... Юноша с отвращением отвернулся, все же позвав прислужников промыть волосы от пота и растереть его. От всего прочего он отказался, разогнав евнухов необычно коротким "Пошли вон!", но никто не обратил внимания, объяснив отсутствие бурных проявлений темперамента затянувшимися и еще более бурными постельными играми. Аман убедился, что нигде не осталось следов краски или масел, и, завернувшись лишь в легкое покрывало, бесшумной тенью проплыл к себе.
  Если бы чей-нибудь взгляд все-таки настиг невесомо скользившую фигуру и именно в это мгновение, то наверное первой мыслью стала бы та, что увидь сейчас хозяин своего фаворита, - наверное, по одним браслетам бы и узнал... А если бы кто-нибудь к тому же сумел заглянуть в непривычно опущенные черные очи, - то уже испугался бы! Потому что звезды в них умирали, выгорали в агонии, исходя огненными слезами, заходясь беззвучным воплем, которому не было позволено сорваться с губ, и черным снегом стонал на пепелище ветер...
  
  
  Он не мог бы сказать, что было более ослепляющим - боль или ярость. Боль - такая, что хочется разорвать собственную грудь, только чтобы добраться до ее источника и вырвать его, вырвать свои глаза за то, что видели это... Ярость - такая, когда хочется даже зубами рвать горло тому, кто стал ее причиной. Но единственное, что разорвал юноша - это свою ладонь. О какое-то дерево, в которое, сорвав себе ногти, вцепился от представшего ему идиллического зрелища.
  Как трогательно! Господин зашел к захворавшему невольнику... Аман посмеялся над спятившим недоумком и его глупыми шутками. Однако видимо бессонная ночь в бесплодном ожидании все-таки выбила его из колеи, и захотелось проверить. Проверил...
  Он не разобрал слов, но голос мужчины звучал по-особому мягко. Господин улыбался, а мелкая сволочь в непотребном виде устроилась на коленках, улеглась, его гладили по спинке и заплетали волосы... Когда слепящая вспышка эмоций схлынула через первое самое мучительное мгновение, и он вновь смог различать окружающий мир, Аман удивился двум вещам: что небо еще на месте - так новое знание давило на плечи, а второе - что он еще жив. Человек не может жить без сердца, а какое сердце способно перенести, что его взлелеянная, старательно оберегаемая ото всех бурь, наивная и робкая мечта - досталась другому?
  Шепот вышел до отвращения жалким и слабым:
  - Почему? Ведь я лучше...
  Звук собственного голоса отрезвил еще больше, и верх снова взял гнев: как посмела бледная моль, жалкое ничтожество забрать себе то, чего никогда не было у него, чего он мог только ждать, утешая себя хотя бы тем, что никому не доставалось больше, чем ему... Конечно, надежда на чудо жила в душе, но когда боль постоянна и неизменна, она становится просто привычкой, которую даже не замечаешь, а ближе Амани к господину никто не был.
  Заслуженно! - горькое недоумение никуда не делось. Разве он был недостаточно нежным или страстным, был покорным и дерзким, распущенным и стыдливым, влекущим - разве есть что-то, что он не смог бы дать своему господину? Разве когда-нибудь навлек на себя неудовольствие... Тогда почему? Чем это недоразумение заслужило такое? Что он сделал для того, чтобы его обнимали, и разве способен подарить хоть половину того, что господин Фоад берет от Амани?! Юноша перестал что-либо понимать. Его небо все-таки рухнуло, а по осколкам ступать всегда больно.
  Яд выходит из тела с кровью, боль из сердца уносят слезы. Если он и умел плакать, то давно разучился. Уловив движение, Аман отступил еще дальше за скрывавшие его ветви, усыпанные гроздьями пышных цветов, а когда вернулся к себе, никто, глядя на прекрасного грациозного юношу, не смог бы сказать, что в душе его неистовствует огненный смерч. Только губы дрогнули как-то странно, не столько чувственно, как обычно, сколько нелепо и ломко, от известия, что господин Фоад идет к нему и уже вот-вот явится. Он ответил царственным кивком, словно принимая очевидную истину, достал нужное снадобье и ждал, опустившись у ложа, бездумно выдергивая занозы из-под ногтей...
  Впервые что-то в нем не было совершенно, но само собой, что никто не обратил внимания на столь незначительную деталь. Ногти все же не самое главное для наложника, и тигр удалился сытым и довольным, оставив знак своего расположения. Перстень был велик юноше, а на указательном пальце не смотрелся совсем, но Амани надел его сразу, как вернулся после омовения. Остальных драгоценностей он не трогал.
  Чем тверже сердце, тем острее осколки. В свете лампы рубин смотрелся каплей крови - очень символично! За украденные мечты и надежды платят только кровью.
  О, разумеется, он не собирался действительно перервать мальчишке глотку, хотя это было бы приятно, но яд покойницы Шахиры видимо все-таки дождался своего часа. Маленькая дрянь будет умирать мучительно и долго, расплатившись за каждую минуту, которые Аман останется жить. Наглая бледная тварь исчезнет, и все будет...
  Все будет по-прежнему.
  
  
  Самое яркое пламя не может пылать вечно. Костер отгорел, и остывали последние угли. Аман наблюдал за развитием событий с холодной головой и еще более холодным сердцем, словно вместо живой плоти в грудь вложили осколок горного льда.
  И растопить его было нечему. Возможно, если бы ночи господина вновь принадлежали ему без остатка, - боль утраты последних наивных иллюзий, что в его каменном сердце для юноши все же есть немного места, притупилась бы. Утих яростный гнев, и Амани отступился от рокового решения, найдя другой выход, чтобы устранить даже тень угрозы своему положению в лице хрупкого голубоглазого юноши... Либо же вовсе забыл о нем, как о недостойной его внимания безделице, нестоящей риска: мало ли таких было за долгих шесть лет!
  Но желтоволосая помесь лягушки с заросшей паршой гиеной прочно обосновалась на ложе в покоях господина, изображая из себя все десять казней египетских во плоти. Хватало же наглости днем сетовать на то, что получал ночью!
  И тогда господин снова вспоминал о своем сияющем бриллианте, перед тем навестив драгоценную "жемчужину"... Скармливая как псу объедки чужого пиршества, так что Амани временами уже не мог сдержать жалкую отчаянную дрожь губ, и приходилось прятать ее иначе.
  В чем? В чем он превзошел меня? - безмолвно шептал юноша. - Чем? Капризами, заискиваниями в чередовании с неприступностью, и телесной немочью?! Но ведь господин всегда презирал подобное!!
  И отдавался своему единственному мужчине, своему безжалостному солнцу, каждый раз - как в последний в своей жизни...
  Как всегда. Встречая в одиночестве очередной безрадостный рассвет, Аман закалял в нем клинок ненависти, терзавший оголенные, обугленные, натянутые нервы отточенной сталью. Он думал, планы о смерти грязного облака, заслонившего его источник света, придавали сил дышать с тем одним воздухом.
  Да и быстро только кошки родятся! Само собой, что точно так, как он не мог позволить себе собственной рукой вонзить в лживое сердце лицемерного твареныша смертоносный металл, Аман не имел возможности запросто высыпать ему в чашку яд! Нити, паутина, звук, обмолвка, знак, жест - орудие было найдено...
  Этот взгляд он замечал на себе давно. Не сонный. Не равнодушный, деловитый, оценивающий, даже восхищенный - нет. Особенный! Это чувствуешь всей кожей, даже не глядя... Оценка, но с неприязнью, злоба, но с завистью. Аман в первый раз даже пожалел молоденького евнуха: тот явно тяжело переживал свое увечье и до сих пор мучился, что полноценным мужчиной ему не стать. Никем.
  Тем более что возраст был самый острый - Алишер приходился ему скорее всего ровесником... Ищущий - обрящет!
  Чтобы подозвать его, не нужно было даже изощряться. Амани всего лишь окликнул подвернувшегося вовремя служку, послав за холодным шербетом, и нежился в теньке, провожая взглядом неспешно удалявшегося евнуха, не подозревая, что сейчас похож на своего господина, оценивающего врага или союзника, - как две капли воды. Когда юноша поставил чашу перед ним, усмехнулся слегка:
  - Ты смотришь так, что я боюсь, будто она полна цикуты!
  Или ты туда плюнул. Алишер дернул губами и повернулся уйти, но резкий окрик его остановил:
  - Подожди!
  Он замер.
  - Подойди, я хочу поговорить с тобой...
  - О чем?! - Алишер невозмутимо развернулся, меряя взглядом совершенное творение природы, удобно устроившееся на подушках, вытянув изумительные ноги с кольцами браслетов и подвесок.
  Аман двинул плечом и отвернулся на рыбок в чаше фонтанчика, наслаждаясь прохладой фонтана, который к тому же удобно заглушал голоса.
  - У меня есть просьба, - сообщил он.
  Евнух многозначительно приподнял брови, выражая свое удивление самим фактом, что у "Аленького цветочка" могут быть просьбы.
  - Особая просьба... - Аман понизил голос, добавляя в него вкрадчивых чарующих нот.
  Когда по его расчетам обостренная фантазия разыгралась не на шутку, осторожно взглянул из-под ресниц.
  - Я не служу лично тебе, - дрогнувшим голосом отозвался Алишер, - и твоих просьб выполнять не обязан...
  - Эту ты выполнишь! - сообщил Аман, как само собой разумеющееся: кто может устоять перед ним! - Я дам тебе...
  Рубиновый перстень поиграл на пальце.
  - И много еще, господин щедро оделяет меня... - ленивая довольная улыбка.
  - Как и ты его, полагаю! - опять злость.
  - Конечно, - чуть с высока согласился Аман, добив противника окончательно, - но от тебя потребуется совсем иное!
  - Что же?!
  - Некое снадобье в питье нашей златовласой жемчужине... - черные очи внезапно насквозь пронзили молодого евнуха, не оставляя сомнений, что имеется в виду.
  - Ты сошел с ума?!! - на запястье сомкнулся захват.
  - С ума сошел ты... - шелест змеи. - Я видел, как ты на меня смотрел!
  - Я скажу старшему...
  - А что скажу я?!
  Алишер замер.
  - Нет!
  - Нет? - почти скука. И - воплощенное искушение! - И что мне сейчас помешает...
  - Чего ты добиваешься? - иронично.
  - Я?! - Амани само простодушие, а ладонь медленно опускается на плечо евнуха и скользит ниже. - Как тебе сказать... А не все равно?
  - Все равно... - подтверждает молодой человек, обнимая руки, обвившие его шею.
  - Вот видишь, и я прошу совсем немного! - Амани уже стоял, вплотную прижавшись к своей жертве.
  - Тебе его не жаль?
  - А тебе не жаль упускать такую возможность? - ладонь юноши неумолимо спускалась к паху. - Поверь, я смогу сделать так, что даже ты испытаешь удовольствие в постели!
  - Не сомневаюсь! - Алишер перехватил руку ненавистного искусителя в шаге от своего падения. - А ты не подумал, что теперь я сам могу взять то, что ты предлагаешь, и уже ты ничего никому не скажешь...
  Аман расхохотался ему в лицо, ловко вывернувшись:
  - Вот как?! - язвительно поинтересовался юноша. - Интересно, а Васим знает, что твое копьецо вполне способно поучаствовать в бою?
  Он предполагал нечто подобное и, само собой вовсе не намеревался исполнять свое сверхщедрое обещание, уже зная, как избежать угрозы разоблачения. Сейчас же понадеялся, что страх и желание реализовать наконец то смутное томление плоти, которое осталось кастрату напоминанием о его изначальной природе, что случалось иногда, - лишь усилят друг друга, сыграя как нужно
  - Как думаешь, может быть стоит шепнуть этой разжиревшей макаке, что один из его подручных смеет любоваться на наложников господина отнюдь не в эстетическом плане? - задумчиво проговорил Амани, томно колыхнув ресницами. - Не серди меня и соглашайся!
  После недолгого молчания, Алишер взглянул на усладу ночей их общего хозяина уже с ничем неприкрытой ненавистью:
  - Я сделаю, что ты просил...
  Ответная улыбка юноши была подобна восходящему светилу над цветущей пустыней, жаркому мареву миражей, манящих к погибели, а взгляд - колкому хороводу созвездий. Руки сомкнулись в подобии близости, неся между собою овеществленную смерть и передавая ее другому.
  Все верно рассчитал забытый господином наложник и ошибся только в одном! Да, Алишер был озлоблен, - тем больше, что его палач вероятно выполнил свою работу небрежно. Желаний, которые он был способен испытывать, было слишком мало даже чтобы походить на мужчину, но все же чересчур много, чтобы никогда не вспоминать о подобном. Да, зависть даже к хозяйским игрушкам, тем более самой яркой из них, - изъела его, ведь это восхитительное тело помимо всех прочих достоинств, несло несомненные признаки пола... Но Алишер не был глуп. И брезгливый жест, которым оставшийся в одиночестве Амани вытер руку, ополоснув ее в фонтане, чтобы смыть прикосновение к евнуху, - сказало тому слишком много!
  Однако он лишь крепче сжал в ладони наполненный ядом фиал.
  
  
  На весы судьбы не нужно бросать золотые слитки, чаще бывает достаточно простой песчинки. Тоненькой струйкой, одна за другой, они стекают, наполняя незримые колеблющиеся чаши, и кто знает, кто скажет точно, чье слово, раба или господина, станет на самом деле - нет, не последним и не первым! - решающим, навсегда меняя судьбы.
  Крик ли стон, безмолвный шепот, бессознательный жест, небрежное замечание между делом - ложатся на неразличимые за мельтешением дней весы неизмеримым бременем. Одной единственной улыбкой, одной единственной слезой... И если чаши весов вдруг накренились, сходя со своих основ - стоит винить не точный механизм, а собственную неверную руку.
  Как только понимаешь это, становится проще принять все остальное и не мучиться больше подобными вопросами. Невиновных не бывает. Молоденького евнуха Амани было даже немного жаль: если бы у него было чуть меньше ума, он мог бы закончить так же, если не хуже, прежде чем его красота расправилась бы в полной мере, не говоря уж о времени, затраченном, чтобы ее огранить. Однако жизнь не знает сослагательных наклонений, а согласие Алишера отравить мальчишку, заставило совесть стыдливо умолкнуть на его счет, сосредоточившись на главном: эта желтая голодная моль должна прекратить свое жалкое существование!
  Желание становилось навязчивой идеей, постепенно заменяя собой все остальные. Вопреки молве, любовь и ненависть не ходят рука об руку, но - танцевать вместе им нравится, ничем не уступая друг дружке. Добрые сестры-соперницы: ошибется одна, вторая рассыплется каскадом, взяв реванш за подругу... У кого? Между собой-то они всегда помирятся, выпив бедное сердце до дна, как осушают до капли поднесенный в награду кубок. Кто-то залпом, кто-то смакуя каждый глоток...
  Ненависть Амани к блеклой помойной личинке с его чахнущей красой и вечно потупленным взором, достигала уже степени исступления. Он желал видеть сам, как дрогнет чаша в его руке, как мордашка с прилипшей постной миной станет еще бледнее, как он упадет и забьется от муки, скребя пальцами цветной гравий в не менее ненавистной беседке... Жизнь за жизнь, око за око - все честно! Нет худшей кары, чем влачить свою жизнь дальше, понимая, что утрачен сам ее смысл, и какая боль может сравниться с этими днями непрерывной агонии... Господин больше не звал его.
  И не приходил. Только ли ненависть вела юношу? Незримый, безмолвный, Аман затаился, слегка отстранив мешающую ветку мирта, чтобы она не заслоняла обзора, но смотрел не на тихоню-соперника, а на солнце свое, - такое же беспощадное, как и то, что сияло в высоком небе. Он не помнил, чтобы господин приходил к кому-нибудь, кроме жен, с простым визитом, но Фоад вновь был здесь, обнимая золотоволосого мальчика за худенькое обнаженное плечико... И смотря на них, черные очи полнила не ярость, ненависть либо злорадство в предвкушении расплаты, а безнадежная тоска - почему? Я бы умер за этот миг в твоих руках...
  Юноша прикрыл веки, потому что они вдруг странным образом непозволительно повлажнели, а когда взглянул снова - перестал дышать без всяких преувеличений.
  - Нет!!! - словно некая сила бросила его вперед прежде, чем рассудок смог осознать происходящее и придти к какому-либо выводу.
  Чаша - та самая чаша, полная до краев - была у губ мужчины...
  - Нет... - уже понимая, что этой ошибки ему не исправить, Амани пал на колени, яркой птицей-подранком, видя одно: чаша замерла, но не отстранилась.
  - Что тебе? - Фоад недовольно нахмурился.
  Как бы не изощрялась сейчас какая-то дальняя часть сознания в поисках выхода, юноша слишком хорошо знал, что его нет... Точнее есть: устроить истерику, завалить капризами, пожаловаться на что-нибудь. Совершенный бриллиант унизит себя, но это было бы объяснимо немилостью, а господин не терпит подобного, и наверняка отослал бы зарвавшегося раба. Но чаша... Она останется. Как и яд в ней.
  - Не пей... - никогда еще звезды в изящной оправе ресниц не пылали так завораживающе и маняще.
  - Почему же? - с усмешкой поинтересовался мужчина, с отстраненным восхищением любуясь своим прекрасным и дерзким наложником.
  Амани непривычно тихо улыбнулся одними губами и спокойно сказал правду:
  - Там яд.
  - Вот как? - вздернул бровь Аббас Фоад. - И откуда же ты знаешь об этом?
  Юноша молчал, и, не опуская головы, прямо глядел в мерцающие тигриные глаза: нужного ответа у него не было.
  - Неужели яд?
  Рука снова поднесла уже почти отставленную чашу к губам, и казалось, что вся кровь отхлынула от лица к сердцу, из последних сил рвущегося из пут, но Аман не пошатнулся и не отвел взгляда. Он понял все раньше, чем мужчина сделал глоток, отставив наконец злополучную чашу, а Алишера не заметил вовсе, и просто смотрел, вбирая глазами суровый образ своего непреклонного господина. Когда голова летит с плеч, поздно хвататься за волосы!
  - Однажды оступившийся - упадет рано или поздно, - холодно заключил Фоад и распорядился пренебрежительным кивком. - Взять.
  Словно черное зарево полыхнули бездонные очи, дыханьем самума рванулась улыбка на алые губы, языками пламени, в которое от души вдруг плеснули масла, поднялся Амани, единым взмахом гибкой кисти остановив подбегавших к нему прислужников.
  - Прочь от меня!!
  И его послушали. Обведя вокруг презрительным взором, юноша гневно дернул щекой:
  - Я пойду сам.
  Никто не посмел коснуться падшей звезды, господин Фоад же смотрел своему наложнику вслед с нескрываемым удивлением, будто впервые увидел его.
  
  
  Амани... Порочное дитя, дух лукавый и вздорный, изменчивый как вода, обжигающий как огонь! Страсть воплощенная в танце, полночная греза, слеза желания. Соловьиная трель в душной тишине полдня, пьянящий глоток дивной красоты торжеством величия Аллаха... драгоценный алмаз, гордость сокровищницы господина.
  Таким он был, таким и теперь предстал пред грозные очи наместника с первыми лучами восходящего дневного светила, преклонив колени перед ним, будто капля росы, стекающая по широкой глади листа...
  Смерть - не повод для небрежения и пресмыкательства.
  И помимо воли мужчина вновь посмотрел на склонившегося в ожидании юношу с восхищенным удивлением: многие падали к его ногам, умоляя о милости, но и следа слез не было на лице его невольника, а вместо мольбы - на губах играла та же незнакомая тихая улыбка, что и в саду. Только блеск черных звезд был надежно сокрыт за пологом долгих ресниц...
  Ни звука, ни всхлипа, ни дрожи, ни страха - Амани лишь отстраненно отметил, что кроме господина и нескольких слуг, на площадке у башни никого не было. Что ж, значит, казнь его будет долгой и остальных обитателей сераля еще успеют привести посмотреть на нее.
  И поблагодарил Создателя, что северянин тоже не видит его падения, избавляя от последнего унижения - он проиграл, но не "жемчужине"!
  - Ты знаешь, зачем здесь, - нарушил наконец затянувшееся молчание Фоад.
  - Да, - ровно ответил юноша, не поднимая головы.
  - И знаешь, что смерть - самое малое из наказаний за такой проступок.
  - Да, - так же бесстрастно вновь подтвердил Амани. - Лучше смерть по твоему слову, чем жизнь не слыша его!
  Фоад раздраженно отвернулся, сделав несколько шагов - для полноты сходства не хватало только хвоста, нервно хлещущего по бокам тигра. Вернувшись, снова зло оглядел юношу, чье неожиданное спокойствие странным образом лишало уверенности его самого.
  - Смерть бывает разной. Я мог бы приказать, чтобы твоя заняла не меньше недели... - мужчина жестко усмехнулся, следя за своим невольником и не узнавая его.
  - Да, - в третий раз согласился Аман. Голову он все же поднял, но на своего господина по-прежнему не смотрел, как будто заглядывал в даль, видную ему одному.
  Внезапно мужчина усмехнулся еще жестче, и, приблизившись к юноше, запустил пальцы в темные волны волос в подобии ласки.
  - Но я считаю, что ночь в ожидании смерти уже сама по себе кара. Было бы преступлением лишать мир такой красоты и непревзойденного искусства... - с долей насмешки протянул господин Фоад.
  Юноша коротко взглянул на него из-под руки: ты прав, мой любимый господин, страшнее ночи перед казнью, бывает только ночь в неизвестности. Я знаю. У меня их было много...
  И как бы не хотелось поверить в чудо, услышать, что его признание тронуло мужчину и он прощен, но Аман слишком хорошо знал своего господина, чтобы всерьез поверить в это. Он не ошибся.
  - Я не возьму на себя грех уничтожить такой дар Аллаха! Твой танец способен зажечь даже слепого, и по крайней мере двое из тех, кому посчастливилось видеть его, уже предлагали мне половину своей казны за тебя, - Фоад отошел и обернулся с жестокой улыбкой. - Я был более чем доволен тобой, и потому сейчас даже разрешу выбрать самому, в чей дом ты отправишься. Выбирай: Хагир-Баха либо же Сакхр аль Мансур?
  Как ни жаль было расставаться с изумительным бриллиантом, которому воистину не было равных, но утратить его теперь пришлось бы так или иначе, а Аббас Фатхи аль Фоад мог позволить себе делать подобные подарки! Тем более врагам, при этом вместо мучительной и долгой казни, сохранив жизнь юноше признанием его достоинств.
  Но не все из них уже были ему открыты! И ни один самый изощренный приговор не смог бы потрясти Амани сильнее - истинно, господину его не было равных в отыскании самых страшных кар для провинившегося... Юноша пошатнулся, и на какой-то момент показалось, что он попросту упадет на плиты без чувств, но Аман выпрямился, впившись ногтями в ладони, чтобы придти в себя.
  - Выбор? - переспросил он, глядя на мужчину широко распахнутыми глазами, в которых стремительно разверзалась стынущая бездна.
  Аллах, я не думал, что ты будешь настолько суров, господин мой...
  - Твоя милость безгранична, - обескровившиеся губы дрогнули в ядовитой горечи улыбки. - Я полагаюсь на нее и твое решение.
  О да, кто лучше - Хагир, сам низкий, ненасытный раб сладострастия или Черный Мансур, о котором поговаривали, что он знается с магией и который уже советовал Фоаду поучить его наложника плетью! Но на самом деле не имя, ничто другое значения не имели... Свой приговор он слышал.
  - Один господин был у меня и другого не будет, - без игры уронил Аман, поднявшись по резкому знаку мужчины, вновь ставшего мрачнее грозовой тучи.
  Поклон юноши был все так же грациозен, шаг - так же легок, а движения - плавны, и перезвон браслетов отражался от стен. Лишь смотревшие прямо глаза переполнились клубами мрака, будто угасла последняя искра огня, когда-то пылавшего в них.
  Но господин больше не взглянул на наложника, хмурясь в досаде и не понимая ее причины. А когда не прошло и часа, и перепуганный заикающийся евнух пал ниц перед наместником, в раздражении мерившим шагами свои покои, - мужчина впервые в жизни не поверил своим ушам.
  Однако евнух не лгал, и не лгали его собственные глаза, и приходилось верить. Верить в то, что возвращенный в сераль, чтобы подготовиться ко встрече с новым своим господином, Амани спокойно умылся, обойдясь даже без ругани и едких эпитетов в адрес прислужников. Распорядился проводить его в прежние комнаты, чтобы выбрать наряд и украсить себя подобающим образом, и опять никому в голову не пришло запретить ему - наоборот. Ведь господин Фоад был необыкновенно добр к отставленному фавориту, а связываться с Аленьким цветочком не хотелось даже сейчас...
  Дерзкий наложник ослушался приказа, но верность бывает разная! Фоад смотрел на распростертого на полу юношу и видел: рука у Амана не дрогнула. Узкое лезвие с первого удара вошло почти по самую рукоять точно в грудь: туда, где должно быть сердце, и было странно и жутко, что он еще жил на руках хлопотавших лекарей. Смотрел в черные глаза, впервые без утайки блестевшие слезами сквозь бледнеющую улыбку, и молча принимал такое же молчаливое признание, - последнее в бесконечной череде. И какую-то совсем отчаянную, непривычно робкую надежду, постепенно сменявшуюся тоской по несбыточному и мягким укором...
  Фоад попятился, развернулся, едва не споткнувшись на пороге, и стремительным шагом удалился по коридору. Сунувшийся было с вопросом Васим едва не оглох от яростного рыка:
  - Не сметь даже имя его упоминать при мне!!!
  
  ***
  Как нет двух одинаковых капель в дожде и снежинок в метели, так и дни, сменяющие друг друга не похожи один на другой. Этот день любому - от господина до последнего его раба - запомнился оглушающей тишиной.
  Это вчера еще неумолкающим водным потоком журчали и плескались сплетни о размолвке внезапно случившейся между господином Фоадом и драгоценнейшим бриллиантом из его сокровищницы, черноокой звездой, ослепительно сияющей на ночном небосклоне. Те немногие, кто знал истинную ее причину, удивлялись промеж собой, что не видят приготовлений к казни, ибо за куда меньшие проступки жестоко карал Гнев Небес. Те же, кто не знал о подлинной сути событий, - увлеченно гадали, что за дерзость в бесконечной их череде все же вывела из себя грозного наместника: кто злорадно, что наконец-то чересчур буйный норов наложника получит по заслугам, кто с равнодушным любопытством, уверенный, что как обычно прекраснейшему из гадюк все сойдет с рук...
  Это назавтра, когда схлынуло первое потрясение, отгремела гроза над теми, кто не уследил за непредсказуемым строптивцем, человеческая природа взяла верх, раз за разом перетирая из уст в уста, что и тут выделился полный гордыни лукавый раб, а жизнь пошла дальше своим чередом, пробуждая жгучий интерес к тому, кто же теперь займет освободившийся трон короля ночи.
  Но это было до и после, а в тот роковой день и час, казалось, даже птицы попрятались в пьяно благоухающих зарослях, обмирая от ужаса. Вот пыхтя и отдуваясь, с по-рачьи выпученными глазами, промчался разряженный Васим, - взбесившимся слоном с индийской свадьбы. С хриплым пронзительным карканьем павлина, которому подвыпивший гуляка дал пинка, в обратную сторону пронесся один из личных евнухов Амани... Гомон и толкотня у покоев хозяйского фаворита смолкли при звуке тигриной поступи наместника, а после гневного его рыка, казалось сама земля остановила свой бег вокруг светила!
  Пестрой стайкой испуганных пичуг, разлетелись по укромным уголкам мальчишки, позволяя себе даже вдохнуть только через раз, и лишь один из всего сераля не имел ни малейшего представления о случившемся. Сидя в любимой беседке, Атия обернулся на шум и звук торопливых шагов, и в удивлении едва успел увидеть проплывшие по тонкой стежке носилки, покрытые тканью в кровавых разводах.
  И отшатнулся, зажимая ладонями раскрытый в беззвучном вопле рот: бескровный лик в обрамлении спутанных черных волос и безвольно свесившаяся холеная кисть - просто НЕ МОГЛИ принадлежать пылкому красавцу-танцору, кто на его глазах так, как лишь владыки принимают подношения, дважды простирал себя ниц перед их общим господином.
  
  
  Судьба искусная мастерица, и самые разные нити в ее пальцах способны тесно сплестись, завораживая взгляд диковинным узором. Как вышло, как могло получиться, что двое юношей, не сказавших друг другу и слова, даже видевшие друг друга лишь издали - каждый, станут роком на жизненном пути другого? Основа и холст, небеленый лен, который однажды замяв, уже нелегко разгладить, и тончайший шелк, гибко следующий каждому движению иглы, чтобы преобразиться в яркий орнамент... Трудно представить двух более непохожих людей и все же, не случись пересечения двух этих нитей, не свяжись они в столь крепкий узел - не было бы ни боли, ни радости, не соткалось бы никогда изысканное полотно.
  Атия. Хрупкий и нежный, никому не желавший зла и не причинявший боли, мальчик из далеких северных земель, для кого не было страшнее участи, чем неистовая страсть наместника, - стал подлинной причиной для стремительного падения сверкающей звезды полночных грез, истерзавшему свое алмазное сердце ненавистью к тому, кто отнял у него единственную отраду на ложе их господина. Маленьким камешком, неизбежно срывающим неудержимую лавину, погребающую под собой и его... И Аман: раб позволивший себе гордость, бесстрашие и любовь, бестрепетно встречавший смерть чужую и свою, и даже таким уходом - он невольно и ненамеренно перевернул весь мир в душе того, кому желал лишь смерти и мук.
  Воистину высокая звезда, меняющая судьбы... И не способная сама сойти со своего извечного пути.
  Подлунный мир устроен так, что рождаясь из кокона на рассвете, едва просушив радужные крылья и изведав восторг полета, - яркий мотылек обречен умереть, не дождавшись нового дня, опалив хрупкие, садкие от пыльцы крылышки в тонком огненном язычке обычной лампы... При виде него задумчивый мудрец помыслит о бренности бытия, а радивая хозяйка затем деловито стряхнет невесомый пепел со старательно начищенной меди.
  Это красиво и страшно, обыденно... Ибо неужели кто-то может наивно полагать, что живая бабочка не чувствует испепеляющего ее огня? Шесть лет одного небрежного кивка было довольно, чтобы предстал пред привередливым господином его черноокий бриллиант. Будто воин в доспехи, облаченный в шелк и золото, в сиянии драгоценных камней, изменчивый, как воплощение самого морока, бесконечно покорный в своей дерзости и бессильный во всем торжестве своей превосходящей любые грезы красоты... Единой ночи не минуло с того мига, когда смертоносное жало клинка вошло в пылающую грудь страстного сына Юга, - как он оказался забыт тем, ради кого дышал.
  Господину напомнили...
  Пир во дворце был немноголюдным на этот раз, но торжественным и пышным, да и разве мог он быть иным, когда наместник благословенного эмира провожал своего знатного гостя, после долгих задержек все же отбывающего в свой родной край. Давно уже отзвучали речи, договоры о союзах, войне и политике, неуместные на пиршестве, и нынче лишь музыка услаждала слух двоих владык и благороднейших из их воинов, а юные пэри тешили своими танцами взгляд. Не переводилось в кубках вино, не оскудевал яствами стол под ловкими руками неслышных и невидных слуг, и звезда утренняя уже готовилась взойти, когда празднество стало стихать.
  Сакхр аль Мансур благодарил хозяина дома за оказанное гостеприимство, сожалея, что дела и заботы не позволяют пользоваться им дальше, но давая понять, что визит стремительно подходит к концу. Аббас Фоад согласно кивал, не менее довольный, чем его опасный союзник.
  - Жаль лишь, что на прощание не довелось вновь насладится дивным танцем того пламенного юноши, что так запомнился мне, - вдруг уронил Черный Мансур.
  Не то чтобы завуалированный вопрос князя гор был неясен или неожиданен, во всяком случае, это был не первый намек о наложнике за время их переговоров. О случившемся по утру в серале, как и о предельно четком приказе господина, само собой, Мансур узнать не мог, не говоря уж о том, что правом приказывать ему, к великому сожалению, - наместник не обладал. Но с трудом забытый гнев на дерзкого раба мгновенно возвратился и сторицей. Фоад потемнел лицом, в тигриных глазах зажглись звериные желтые искры.
  - Жаль, увы, - с усилием процедил мужчина, - тому причиной обстоятельства, а не неуважение.
  - И в мыслях не держал упрека! - князь улыбался, но тоном его можно было порезаться до крови.
  - Как и я, - еще суше отрубил Фоад. - Тем более что вынужден признать всю правоту тогда же данного совета относительно Амани. Мне следовало раньше хорошенько плетью поучить его, чтобы и в мыслях никогда не смел забывать свое место!
  К концу речь наместника уже напоминала рык, и его собеседник невольно изумился: каким бы дерзким не оказался прекрасный юноша, что за проступок мог вызвать в мужчине такую ярость, хотя Гнев небес не отличался кротостью нрава. Что-то тревожно потянуло в груди холодком, одновременно убеждая, что раз Фоад до сих пор баловал фаворита, то и сейчас не причинил ему вреда, и надеясь, что столь неистовый гнев сыграет на руку его собственным интересам.
  - Так каким же будет ответ на мое предложение? - небрежно поинтересовался князь. - Одно распоряжение - и в обмен на танцы этого мальчика, нужное золото окажется у вас так быстро, что позавидуют джины...
  Проклятый колдун! Демоны ему что ли нашептали!
  Однако Аббас Фатхи аль Фоад - воин, а не ростовщик! И то, что он обнаружил по возвращении, копнув чуть глубже, чем обычно - не обнадеживало, особенно в свете новых происков неверных и двух последних неурожаев. А учитывая истинное положение в столице и расстановку сил, деньги нужны были немедленно, но...
  - Чтобы поправить казну, я привык отрубать ворам руки и головы, а не торговать рабами! - резко бросил Фоад.
  Даже если бы Амани был жив! Ибо одно дело богатый дар одного владыки другому в знак признательности либо же скрепляющий договоренность, а совсем другое - распродавать имущество.
  - Что ж, - тот, кого здесь называли Черным Мансуром, поднялся, делая незаметный знак своим людям, - нет - значит, нет. Я искренне сожалею, если оскорбил достойного хозяина.
  Голос звучал без тени издевки, но сами по себе слова не располагали к спокойствию и благодушию.
  - ...но мы, горцы, дикий народ. Если что-то хотим, то можем отдать взамен последнее. Это было предложение о равноценном обмене, а не торг! Еще раз прошу благородного хозяина меня извинить, и уверен - больше подобные недоразумения между нами не встанут.
  Князь ушел прежде, чем красная пелена гнева успела окончательно ослепить мужчину, но подставленная безликим невольником чаша полетела в стену, оставляя на ней густые разводы. Бешено раздувались ноздри, а рука судорожно сжималась и разжималась на изумрудной рукояти парадного кинжала... Почему-то Гневом небес овладело чувство, что сейчас он проиграл какую-то важную битву.
  
Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"