# Мосты не горят (отрывок)

Ефремова Наталья

Что вы знаете о фэйри? Они красивы. Они коварны и злопамятны. Они творят иллюзии. Они видят будущее и влюбляются в обычных людей. Они строят мосты из нашего мира на Зеленые Луга. И на Холмы, где земля Истинных вершит свой суд. Фэйри можно пленить и даже убить. Но, плененная, перед лицом смерти, будет ли фэйри исполнять твои желания?

Небольшое произведение из серии "они среди нас".

Книга убрана на Призрачные миры. Здесь отрывок.

ГЛАВА 1


Мы остановились у железнодорожного переезда. Мимо шел 'Москва-Адлер'. Стук колес, шелест, скрип, знакомые с детства запахи. Предвкушение, жареная курица, синеватые яйца вкрутую, из окна дует. На море еще не сезон, и отпуск в мае - большая лотерея: то ли грозы грозят, то ли солнце палит побледневшие после зимы носы и плечи. Если останусь жива, куплю билет в плацкарт. Не в купе, нет. В плацкарт, чтобы не оставаться в одиночестве ни на одну секунду. Буду смотреть на людей, буду видеть в их глазах обычные заботы - обыденность. Такое наслаждение.

Машина тронулась с места. Мои попутчики - трое парней крепкого телосложения. За всю дорогу ни разу не назвали друг друга по имени, только кликухи: Скат, Дирижабль или Жаба (похож, тут уж ничего не скажешь), Кошак. Все трое - телохранители Киприянова.

Кошак посмотрел на меня в зеркало заднего вида:

- Чё, боишься?

Я промолчала, отвернувшись к окну, теребя замочек сумки. Тот, что сидел рядом с водителем, Жаба, ухмыльнулся и бросил:

- Не бойся.

Скат, сидевший рядом со мной на заднем сидении, поморщился. Он всю дорогу морщился. Из них троих он единственный более-менее претендовал на статус человека с интеллектом: ему не нравился бодренький шансон из магнитолы, ему не нравился пошловатый треп попутчиков, и я ему не нравилась. Да и вся затея ему не нравилось, он этого и не скрывал. Или хорошо притворялся.

Я пыталась прочувствовать своих спутников, пока они были от меня на расстоянии вытянутой руки. Кое-что мне удалось. Вот, к примеру, Жаба. Полный примитив. Мне даже показалось, что как только я переводила на него свое внимание, он нарочно выдавал самые отвратительные мысленные образы. Судя по ним, если у него и была прошлая реинкарнация, то в ней он был животным. И в этой далеко не продвинулся. Зато инструмент между ног у него работал прекрасно, от того мысли у него были как жижа, подтекающая из разорванного мусорного пакета. Я старалась не слушать их - в них не было воспоминаний, Жаба жил одним днем. Покажи он мне хоть какие-то образы, я бы вытерпела и перетрясла его, как торбу с гнилой соломой.

Кошак, водила, был хитрым и умным. Обладал юмором, достаточным даже для того, чтобы уязвить в самое сердце, а не только анекдотец трепануть под шашлык. Он единственный был для меня как открытая книга. Он был опасным. Любое мое противостояние ему было бы тут неуместным. Поэтому я молчала. Он бы не сомневался: 'Борис Петрович, так она побежала, что мне было делать? Вы ж сами говорили, что она...ну...эта... типа экстрасенса. Вот и Жаба - свидетель. Она с ним что-то сделала, он очумел просто'. Хотя, нет, Кошак не стал бы меня убивать сейчас, дождался бы момента поудобнее. Здесь Скат, явно главный среди них троих, и Киприянов по головке не погладит. Кошак боялся только Киприянова. А еще, что я наведу на него порчу.

Скат прервал мои размышления:

- Еще минут сорок. Скоро заправка. В туалет там, воды попить?

Я кивнула. Подышала свежим воздухом, прошла в туалет, постояла у раковины, пропуская холодную, пахнущую хлоркой воду сквозь пальцы, прислушиваясь к покашливанию Ската у выхода. Сбегать я не собиралась, это было не в моих интересах. Да и куда бежать? Киприянов умел находить людей. Один раз меня нашел, найдет и второй. К тому же, я сама этого хотела.

Они просто позвонили в дверь. Я открыла. Сама не помню, как оказалась в машине. Даже не представляла, что такое возможно. Что я буду подбираться к Киприянову с одной стороны, а он атакует меня с другой. Что он мог знать? Во мне жили и конфликтовали два противоположных ощущения: азарт и усталость от поисков и ожидания. Мне потребовалось четыре месяца, чтобы определить источник. Четыре месяца не самой худшей жизни. Я прижилась здесь, обустроила скромное, но удобное жилье, обзавелась друзьями. Но, говорят, на ловца и зверь бежит. Вот только кто нынче ловец, а кто зверь?

Остаток пути я молчала, Киприяновские шестерки лениво перебрасывались фразами. Ни о чем. Сколько я ни прислушивалась, ни крупицы полезной информации не извлекла. Скат нервничал. Что-то он знал. Мне нужно было с самой первой секунды повести себя истерично: Куда вы меня везете? Какое имеете право? У них могло бы что-то вырваться, а я уж сопоставила бы намеки и догадки. Догадок-то у меня было всего несколько, как банальные, так и на грани невозможного, и все, в перспективе, с возможным печальным для меня исходом.

Мы подъехали к внушительному особняку у реки. За рекой торчали Красногорские высотки. Длань Киприянова простиралась над всем районом. Но жил он поближе к центру паутины, как и положено пауку. Впрочем, в городе поговаривали, что в последнее время он совсем отошел от дел. Оно и понятно, почему.

Джип въехал через центральные ворота, покатился по подъездной с соснами и бездарно наваленными кучами камнями, должными изображать, по всей видимости, альпинарии. Меня провели через роскошный холл, по мраморной лестнице с заглушающим шаги пестрым ковром, на второй этаж, в обитый теплым деревом, пахнущий табаком и книгами кабинет. Жаба остался за дверью. Скат вошел первым:

- Борис Петрович, вы позволите?

Из кабинета раздался раздраженный голос:

- Сеня, привез? Заводи, быстрее.

Я вошла. Сеня-Скат отошел в сторону, и я увидела Киприанова. Темноволосый мужчина, лет сорока восьми, с глубоко посаженными глазами, выпирающими передними зубами и острым, неприятным почти до физической боли, взглядом. Я видела его несколько раз в городе и на обложках местных газет и журналов. В других обстоятельствах мне бы сейчас было очень страшно.

Борис Киприянов - местный авторитет, власть имущий. Предприниматель, бизнесмен, меценат, вхожий в высшие административные круги. Как и все, выходец из лихих девяностых, с впечатляющим послужным списком ходок и закрытых, за отсутствием улик и благодаря своевременному исчезновению свидетелей, уголовных дел. Крысак. Так его называют местные. Киприянов сам родом из здешних краев. Лера подарила мне книгу с байками Красных Гор. Одна история повествует о том, как после войны на Бортневский элеватор, что до сих пор стоит на левом берегу реки Бортянки, завезли добытое по репарации зерно. За зерном пришли крысы. Бог знает, где они отсиживались и лучше не думать, чем питались, пока люди умирали от голода. Охранники элеватора днем и ночью отбивались от крысиного полчища палками - грызуны нападали стаями. Где-то раздобыли котов, оголодавших и готовых на все. Первое время люди охотились заодно с ними, чтобы крысы не сожрали мурзиков вместе с зерном. Кошки плодились, крысы отступали. Выжили самые осторожные и ловкие. Среди них был Крысак - огромный бурый зверь с крупными желтыми резцами. Говорят, что приподнимаясь на задних лапах, он мог достать до колена взрослого человека. Его боялись даже сторожа и работники элеватора. Он нападал первым, и на людей, и на котов. Нападал и скрывался. Суеверные крестились - одни говорили, что в Крысака вселился дух убитого наци, другие, что крысы обладают коллективным разумом и мстят людям через грызуна-убийцу. Однажды Крысака ранили из ружья. Он лежал на гнилых досках, истекая кровью, и люди толпились вокруг, боясь подходить ближе. Кто-то ткнул его лопатой, зверь взвился и исчез в щели между трубами. Больше Крысак на элеваторе не появлялся. Видимо, сдох где-то от раны или собаки прикончили (коты к нему даже раненому подходить боялись). Теперь Крысак, в уме и плоти, лежал передо мной на кушетке в стиле арт-деко, шарил по мне узкими глазками. Такие реинкарнации до добра не доводят. Если бы Кипрянов узнал, о чем я думаю, я бы и копейки не дала за свою жизнь. Хотя, смотря что ему надо, Крысаку.

Киприянов был болен. Лицо у него было коричневое, как сухой осенний лист, и тело горело, как в пламени. Тьма обратилась в болезнь и достала его изнутри, жарила без огня. Я чувствовала его боль. И все. Совершенно нечитаемый человек. Как странно. Словно я на какое-то время лишилась незаметного, но такого привычного бокового зрения.

Полноватая светловолосая женщина, в зеленом медицинском халате и с усталым озабоченным лицом, настраивала капельницу у левого бока больного. Она бросила на меня недовольный взгляд. Как же, я смела побеспокоить ее пациента. Интересно, сколько он ей платит за этот неравнодушный взгляд и гримасы сострадания? А она знает, что он убийца?

Киприянов заметил, куда я смотрю, и кинул медсестре через плечо:

- Выйди.

Та состроила очередную мину, но спорить не стала. Киприянов не тот человек, чтобы с ним спорить.

- Сеня.

Скат, не помешкав ни секунды, скользнул к двери, встал там с каменным лицом. Комната была длинная и узкая, голос Крысака гас в тесных пространствах между громоздкой мебелью (ампир, барокко), оседал на стенах, обитых итальянской шелкографией, тонул в обивке. Роскошь. Эклектика. Безвкусица.

- Не такой я тебя представлял.

- Меня?

Уж совсем молчать я не могла. Люди не молчат, когда их насильно сажают в машину с затемненными стеклами и увозят к черту на кулички. Люди боятся, они говорят, потому что им страшно. Они чувствуют себя беспомощными, крошечными. Начинают понимать, как легко можно потерять достоинство и жизнь.

- Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Почему я здесь? Вы кто?

- А разве тебе не сказали? - Киприянов разочарованно поцокал языком.

- Нет! По какому праву?!

Я подпустила в голос истеричных ноток. А руки у меня и вправду немного тряслись. От напряжения. Поправила очки на носу, неуверенным, нервным движением. Одни люди в очках кажутся более слабыми, домашними, другие приобретают шарм, третьи ставят преграду между собой и окружающим миром. В моем нынешнем облике очки - небольшая деталь, добавляющая 'образу' ущербности и некрасивости. В них я просто классическая старая дева.

Скотина, даже сесть мне не предложил. А я не могу сесть сама. Я испуганная тетка, библиотекарь в областном центре. Испуганные тетки не садятся без приглашения в домах с лепниной и каминами. И я стояла, осматриваясь краем глаза. Разглядела у окна книжный шкаф красного дерева. Ампир. Британия, начало девятнадцатого века. Мечта. Тысяч триста, если не больше. Если бы у меня было постоянное жилье, я бы жила в ампире. Писала бы письма на липком от патины бюро, а печенье хранила бы в буфете красного дерева. Впрочем, кто сейчас пишет письма?

Киприянов понял мой взгляд по-своему, мол, баба первый раз в такую роскошь попала, ошалела совсем, зенки в кучку собрать не может. Что-то в выражении его лица поменялось, черты смягчились, в глазах промелькнула растерянность . Он кивнул на банкетку, обитую гобеленом. Подделка под девятнадцатый век, но хорошая. Я села, прижимая к животу в спешке прихваченную из дома сумочку с документами. На паспорте - не я. Той женщине тридцать девять лет. Мне меньше. Но мы отдаленно похожи. Только я обычно не ношу очки, даже сейчас на мне простые стекла без диоптрий. И еще немного грима: под глаза, на лоб, чтобы казаться старше. Грим я собой не взяла, не успела. Придется впредь полагаться только на 'обаяние'. Держать иллюзию намного сложнее, чем пользоваться гримом, можно отвлечься и раскрыть себя раньше времени. Ничего, у меня тусклые, неопрятные волосы мышиного цвета. Ничто не портит женщину так, как неухоженная голова.

Все мои документы - подделка. Я устроилась на работу в Красногорскую областную библиотеку по липовому диплому. Только так могла приблизиться к Крысаку. Киприянов с некоторых пор не посещал светские мероприятия, ушел из политики и всюду появлялся в сопровождении трех телохранителей. И только в библиотеке он проводил по нескольку часов каждую неделю, изучая редкие книги и рукописи по краеведению и фольклору.

- Жанна Викторовна, - мягко произнес Киприянов. - Вы меня не узнаете?

- Не-е-ет, - проблеяла я.

Крысак наклонил голову набок:

- Я, видите ли, страстный краевед, увлекаюсь изучением городских легенд и местных сказок. Красногорск - особое место. Чего про наши места только не написано. А еще я спонсор программы по модернизации старого библиотечного фонда в Красногорском районе. Мы с вами частенько в библиотеке сталкивались.

- А-а-а, - пробормотала я, - конечно, Борис...

- Петрович. Киприянов.

Киприянов резко сменил тон, перешел на 'вы'. Я мигом подхватила новые правила игры. Даже сделала вид, что немного расслабилась.

- Борис Петрович, так у нас столько посетителей каждый день, - я нервно захихикала, - всех разве запомнишь? И все же...

- Ну да, ну да, - Киприянов продолжал разглядывать меня, склонив голову к одному плечу. - Вот, сразу вспомнил о вас, как возникло затруднение. Вы уж простите, что я вас выдернул, вот так...без предупреждения. И ребят моих простите. Они парни простые, грубые, если обидели чем...

- Ничего, ничего, - забормотала я, - ничем...ничем не обидели...хотя, неожиданно...

- Да уж, - Киприянов развел руками, зацепил пальцами трубочку от капельницы, поморщился, махнул головой на пластиковый флакон с лекарством. - Вот, любезная Жанна Викторовна, времени у меня маловато, хожу, так сказать, по краю. Ну так об этом, наверное, все газеты трубят?

Трубили. Пока их не заткнул кто-то свыше. Особого ажиотажа, впрочем, новость не вызвала. Продавщица тетя Лиля из киоска на углу Ключевой и Красной прокомментировала болезнь местного олигарха плевком из узкого окошка и словами: 'А че ему сделается? За границей разрежут и сошьют заново. Может еще и голову к чужому телу присобачат. Сейчас это умеют. Но Бог все видит. И до него доберется'. Тете Лиле почти семьдесят. Она заслуги Крысака хорошо помнит.

Не дождавшись от меня ответа, Киприянов продолжил:

- Я к вам как к знающему человеку. По личной рекомендации...

(Интересно, по чьей же?)

- ...Не откажете в просьбе, Жанна Викторовна? Уж очень вас хвалят.

- Да, да, конечно, если это в пределах моей компетенции.

(Старые девы очень любят лесть. Они краснеют и поправляют очки указательным пальцам, промахиваясь мимо дужки и пачкая стекла).

- Сеня.

Я уже и забыла про охранника у дверей, вздрогнула, когда тот отделился от стены, прошел вглубь комнаты к тому самому шкафчику красного дерева и вернулся со стопкой книг. Я приняла у него из рук тяжелые тома, положила их к себе на колени. Сверху оказалось старинное издание 'Трансцендентальной магии' Элифаса Леви, 1896 года. Я подняла взгляд на Киприянова. Тот смотрел на меня со странным, жадным выражением лица. Он ждал моей реакции. Под 'Трансцендентальной магией' оказался 'Поиск пути. Разоблачение богопротивных практик и умений' его преподобия благочестивого Винсента Кройера, 1795 год, Лондон, печатный дом братьев Плюгар. С картинками разоблачений и наказаний. Хм, разнообразная подборка. Такое на сон грядущий вряд ли почитаешь. 'Практический курс рунического искусства' А. Платова. Издательство: София, 1999 год. ISBN: 5-220-00276-7 Штамп нашей библиотеки. Ну-ну. Я перекладывала книги на столик с мраморной столешницей. 'Джонатан Стрендж и Мистер Норелл', Кларк Сюзанна. 'Жемчуг проклятых', Маргарет Брентон.

Я вспомнила, что надо изобразить удивление по поводу присутствия современных изданий среди старинных. Изобразила. Следующую книгу я не смогла просто так переложить к стопке просмотренных. 'Нравы и повадки фей. Воспоминания и размышления Оливера Фергюсона, эсквайра, побывавшего в плену у лесного народа в год тысяча семьсот тридцать втором от рождества Христова, записанные им самим'. 1813 год. Издательство Бенсли, Флит стрит. Я не смогла совладать со своими пальцами. Они сами раскрыли книгу и пробежались по шелковистым страницам. Я знала ее почти наизусть, разумеется, лишь по электронной версии. Ничего более достоверного мне не встречалось.

- Вы читаете по-английски? - спросил Киприянов.

Я с трудом оторвала взгляд от изображения существа с плоским лицом, острыми ушами и выпирающими из-под верхней губы клыками.

- А? Нет...увы... Какая прелесть! Должно быть, редчайший экземпляр! Вы хотите, чтобы эти книги оценили? Вот эти три, я имею в виду. Но я должна уточнить, что я не специалист по старине. Если вы хотите передать их в дар...

- Нет, не хочу.

- Тогда я не понимаю.

Киприянов слегка откинулся на подушку, пожал плечом, пряча в глазах разочарование. Он думал. Я ждала.

- Сеня, шкатулку.

Исполнительный Сеня, морщась, словно от зубной боли, подал шефу лаковую коробочку с ломберного столика. Что-то он знал, этот Сеня-Скат. В чем-то Крысак ему доверился.

Киприянов взял в руки шкатулку. Лицо у него сделалось тихое, почти мечтательное. Руки пробежались по потрескавшемуся от времени лаку, коснулись крошечных боковых ручек. Щелкнул замочек, что-то звякнуло. Киприянов держал в руках кулон на толстой золотой цепочке. Цепочка была новая, с современным плетением. А кулон... Плоская подвеска в стиле 'мементо мори', с одной стороны юная дева с пышными локонами, с другой - скелет. Оправа из серебра - у дарителя было тонкое чувство юмора. Ажурная работа - впечатляющее напоминание о том, что жизнь мимолетна, а смерть вечна. Похожих подвесок сохранилось много. Но только похожих. Такие, как те, что держал Киприянов, на 'e-bay' не купишь. У таких долгие семейные истории. Или короткие семейные истории, подобные моей.

Киприянов заговорил, покачивая кулоном, как маятником. Пластина вертелась, локоны превращались в гнилую паклю вокруг черепа.

- Лет пятнадцать назад оказался я далеко от дома и попал в одну нехорошую историю. Сама история к моему рассказу отношения не имеет, скажу только, что вследствие ее загремел я в психушку с почти полной потерей памяти. Один. И никого рядом. Все бы ничего, и память потихоньку начинала восстанавливаться, и ребятки мои меня почти разыскали, но встретился мне там один человек. Псих, как и все. Называл себя Странником. Рассказывал всякую несусветицу. А потом исчез. Вышел в садик погулять и исчез. Как будто не было его никогда. Персонал с ног сбился, а он как сквозь землю провалился. Перед побегом он рассказала мне, что вот-вот уйдет. По мосту. Подарил мне эту вещицу. Очень ко мне привязался этот Странник. Говорил, что раньше ушел бы, но, мол, хотел удостовериться, что со мной все в порядке будет. Как только удостоверился, так сразу и ушел... Возьмите.

Я с трудом разлепила губы:

- Что?

Киприянов протягивал мне кулон. Его лицо заострилось, губы посерели. Сеня услужливо вытянул руку, чтобы помочь, но Крысак вдруг оскалил зубы и гаркнул:

- Пшел вон!

Скат отшатнулся, вгляделся в лицо шефа и тихо спросил:

- Вам больно? Позвать Эллу Ивановну?

- Прости, Сеня. Больно. Позови! - Киприянов тяжело дышал, я заметила, что белки глаз у него пожелтели.

Он все еще держал в вытянутой руке кулон. Я приподнялась и, сохраняя на лице недоуменное выражение, приняла из его пальцев тяжелую цепочку. Сердце билось так, что Киприянов, наверное, мог бы услышать его стук. Как завороженная смотрела я на полупрозрачную деву в серебряном овале. Это не слоновая кость. Не моржовая, не мамонтовая и не носорожья.

- Почему ты так сказала? - произнес Киприянов, тяжело дыша.

- Что? - спросила я, с трудом отрываясь от созерцания кулона.

Крысак опять перешел на 'ты'. Плохой знак.

- Что это редчайшее издание. Фергюсон. Откуда ты знаешь?

- Я ведь библиотекарь, - я позволила себе растянуть губы в подобострастной улыбке. - Очень красиво. Слоновая кость?

- Нет, - прохрипел Киприянов. Ему становилось все хуже. - Это рог единорога.

- Единорога? - 'удивилась' я. - Единороги - мифические животные.

- Нет! Они существуют!

Громкий выкрик Киприянова совпал с появлением медсестры. Элла Ивановна, с лицом, сведенным в одну сосредоточенную морщину, отпихнула меня, невольно вставшую с места, в сторону и занялась больным.

Киприянов простонал:

- Он все равно сюда вернется. Захочет... опять... посмотреть на свой ... дом. Недолго... ждать.

Я перехватила взгляд Сени. Тот слегка развел руками и кивнул на капельницу. Потом указал глазами на дверь. Я понимающе закивала. Мы вышли. Я вспомнила, что еще держу в руках украшение и отдала его Скату.

- Шеф переутомился, - сухо заметил Сеня, с непонятным выражением глядя на кулон, лежащий на его огромной, гладкой ладони. - Лекарства иногда действуют... непредсказуемо.

Я кивала, как китайский болванчик. Сеня попросил меня подождать у двери, а сам вернулся в комнату. Слышно было, как Киприянов хриплым голосом отдает ему распоряжения.

- Следуйте за мной, - сказал Скат, выходя из комнаты.

Я успела разглядеть зад Эллы Ивановны, склонившейся над столиком с лекарствами и суховатую руку Киприянова на его вздувающемся и опадающем от тяжелого дыхания животе.


ГЛАВА 2


Я плохо представляла себе планировку дома, но могла с точностью сказать, что меня ведут не к входной двери. Мы поднялись на третий этаж по узкой боковой лестнице. В пролете стояла подставка с китайской вазой. В вазах я не разбираюсь, по мне, что мин, что цин - все одно. Мы поднялись на полукруглую площадку с высокими сводчатыми окнами и дверьми. Площадка была заставлена экзотическими растениями в огромных кадках. Воздух пах ботаническим садом. Мы повернули налево. Я старалась запомнить путь. Но в голову лезли строки из электронной версии книги Фергюсона, забитой в мой смартфон.

Фергюсон описывает повадки единорогов, живущих в Стране Фей. Рог единорога необыкновенно прочен и остер. Крупные самцы могут наносить друг другу страшные раны в борьбе за самку. Поэтому природа распорядилась мудрым образом: в конце зимы старый рог отпадает. Весной у самцов лбу остается лишь 'ножка'. От этого их битвы не становятся менее яростными- единороги бьются друг с другом копытами и кусаются - но не наносят такой урон поголовью. Осенью самцы...

- Сюда, пожалуйста, - сказал Сеня, шагая в сторону.

Небольшая уютная комнатка с мансардным окном. Бюро с патиной, кровать с витыми столбиками, сервант девятнадцатого века, бумажные обои с розочками, не удивлюсь, если подлинные, эпохи Регенства. Все, как ты хотела, дорогая. Довольна? Я стояла посреди комнаты, осматриваясь.

- Вот, Жанна Викторовна, - сказал Скат. - Наша гостевая, одна из лучших.

Он толкнул незаметную дверцу справа.

- Санузел. С другой стороны кровати - вход в гардеробную. Ваши вещи сейчас привезут.

- Мои вещи?

- Да, разумеется, - Сеня изобразил легкое удивление. - Вам же понадобится... одежда и все такое. Я послал к вам Веру, одну из наших горничных, очень хорошая девушка, можете обращаться к ней, если что-то будет нужно.

- Хорошо, - промямлила я. - Но разве я здесь надолго? У меня...работа...

Они даже не попросили у меня ключи от квартиры, будто бы так и надо.

- Может быть, вам нужны какие-либо книги, справочники? Я распоряжусь, вы только скажите.

- Нееет, не знаю...я...честно говоря... еще не совсем представляю себе свой... круг обязанностей. Что я должна буду делать...какие... консультации?

Скат сокрушенно покачал головой:

- Увы, я не в курсе. Борис Петрович вас проинструктирует, как только ему станет легче.

- Да-да, конечно...

- Добавлю, что весь дом и библиотека, а также сад в полном вашем распоряжении. Борис Петрович особо это подчеркнул. Завтрак у нас в девять, обед в четыре, ужин в восемь. Так удобно Борису Петровичу. Если проголодаетесь или возникнут какие-либо вопросы - вот кнопка вызова прислуги, у двери. В город вам, к сожалению, нельзя, Жанна Викторовна. На этот счет особые распоряжения шефа. Он хочет полной концентрации, без отвлекающих моментов. Еще раз повторюсь: за всем, что нужно - к Вере. Она раз в день выезжает за покупками с поваром и экономкой. И еще одно, - Скат протянул руку, - ваш мобильник, пожалуйста. Особое распоряжение Бориса Петровича. Концентрация. Полная концентрация.

Я послушно сунула руку в карман своей дешевенькой лаковой сумочки, достала старенький 'филипс', отдала его охраннику и жалобно протянула:

- Но как же...? У меня друзья... на работу опять же надо позвонить, предупредить...

- Не волнуйтесь, - утешил меня Сеня, - на работе предупреждены, вам оформлен отпуск за свой счет... Борис Петрович оплачивает каждый день вашего здесь пребывания. Двести евро в сутки вас устроят? Вне зависимости от объема работы.

- Устроят...да...разумеется...вы сказали двести? Господи...это же...много... что же мне нужно будет делать?

- Консультировать Бориса Петровича по интересующим его моментам, конечно, вы же слышали.

- Да, но...

- Ни о чем не беспокойтесь. Обед вы, к сожалению, пропустили. Ужин в восемь. Если голодны, я распоряжусь насчет легкого полдника.

Сеня стоял, наклонив голову, ждал моего ответа. Я посмотрела вглубь него. Не люблю это делать, словно заглядываю в чью-то спальню, пока хозяева спят доверчивым сном. Но сейчас другой случай. Однако глубоко в эмоции Сени проникнуть я не смогла. Глубоко в эмоциях Скат был таким же ледяным, как его взгляд. Странно.

Глаза у Сени были неестественно голубые. В них страшно было смотреть из-за этой небесной синевы вокруг крошечного зрачка. Парню отлично давалась роль невозмутимого, вышколенного мажордома, учитывая то, что его хозяин начал сходить с ума: толковать о Странниках и единорогах. Еще и привез в дом странную, глуповатую бабу в растоптанных туфлях.

Я отказалась от полдника. Сказала, что устала. Сеня вышел, а через некоторое время в комнату, постучавшись, вошла молодая девушка с милым круглым личиком и ямочками на щеках, Вера. В руках у нее была моя сумка с вещами. Вера помогла мне развесить одежду и разложить по полочкам всякие мелочи в гардеробной. Горничная была немногословной. Я продолжала играть при ней роль растерянной барышни, в жизни не видевшей ничего, слаще морковки, и совершенно потерявшейся в новых обстоятельствах. После ухода девушки я немного посидела на кровати. Я уже заметила несколько камер в комнате. Надеюсь, в туалете они не будут за мной подглядывать? И кто там дежурит за мониторами? Жаба?

Я села за бюро и заглянула под крышку. Нашла ручку и бумагу. Бумага была старинная или имитацией под старину, желтоватая, с изящным вензелем в уголке - причудливо вырисованной буквой 'К'. Ручка была самая обыкновенная, шариковая, фирмы "Бик". Я долго вертела ее в руках, думала. Написала записку Лере: 'Лера, мне нужно на несколько дней уехать. Это по работе, интересный заказ. Присмотри за моей квартирой. Не забудь про циперус. У меня все хорошо. Привет Максимке и Семе'. Потом я вышла из комнаты. Никто, слава богу, запирать меня не собирался. Я действительно была свободна в своих передвижениях.

Дом был хорошим. Он стоял на чистой земле и питался силой реки. Когда-то давно неподалеку жил древний, в меру могущественный народ, возможно, какое-нибудь мирное племя, обожествляющее природу. Дом был чист, наивен и любопытен, как ребенок. Ни одна капля насильственно пролитой крови не была им впитана. Лишь где-то глубоко под основанием лежали мирные кости, сотни лет назад похороненные со всеми необходимыми почестями. Если черная тень деятельности Киприянова и касалась Дома, то только косвенно, мимолетом, но здесь Крысак никогда не творил свои преступные дела. Отсюда легко было бы строить мосты. Стоило мне подумать об этом, и от стен, потолка и пола ко мне потянулось робкое, но нетерпеливое внимание Дома. Он был здесь, он принял меня, как дорогого гостя, захватившего с собой невероятные подарки, и ждал, когда я покажу ему свои чудеса, как дети в глуши ждут шапито с клоунами и акробатами. Он знал, кто я на самом деле, и это меня удивляло. Откуда?

В комнатах ( я заглянула в приоткрытые двери) было не так спокойно, как в пустых коридорах. Киприянов превратил Дом в свалку дорогой мебели, подобранной без вкуса и видимой цели. Так действуют не истинные любители старинного 'настоящего', а коллекционеры-дилетанты с деньгами и гонором - лишь бы побольше и подороже. Мебель 'фонила' - слишком много судеб отпечаталось на ней, хороших и не очень, слишком много прикосновений, крови, любви, смертей. К счастью, в моей комнате ощущение чужого присутствия было не столь сильным - я чувствовала лишь мерный ток времени и легкую грусть. Грустило дерево подлокотников, тосковали книжные полки, хрусталь на люстре казался каплями слез. Такую мебель нельзя выносить из стен старинных домов, где она жила, уж лучше уничтожить ее вместе с домом или оставить на темных чердаках. На чердаках она доживет свой век, как в доме престарелых: осыплется, рассохнется, выгорит, станет приютом для желающих уединения и ностальгических воспоминаний, но это будет правильней.

Погруженная в раздумья, я перешла в другое крыло через цокольный проход, заставленный книжными полками, и не заметила, как заблудилась. Дом и снаружи казался большим, а внутри ощущался лабиринтом. Я читала в Лериной книги, что на этой стороне Бортянки стояли до революции купеческие особнячки. Киприянов обновил переднее крыло, 'украсив' фасад 'новорусским' стилем с башенками. Заднее крыло, уходившее в глубину сада, было совсем обветшавшим, и внутри, и снаружи. Повсюду была пыль. Она взвивалась красноватыми облачками от ковровых дорожек под моими ногами - глиняная взвесь из раскрытых окон, охряная пыль Красногорска. У Киприянова, по всем признакам, было мало прислуги. Окна в этом крыле были грязны, пустые комнаты оглушали эхом шагов. Я бродила битых полчаса, пытаясь найти лестницу, которая не привела бы меня к наглухо закрытой мансарде или в подвал с висячими замками на всех дверях. Это было сердце дома, постройка примерно начала позапрошлого века.

В каком-то закутке с грязным окном мне наконец-то встретилась горничная. Другая, не Вера. Она вывела меня к выходу в сад. Тот был еще более запущен, чем дом. Я побродила по дорожкам вдоль зарослей юкки. Высохшие плети цеплялись за мою юбку. В наполовину пересохшем водоеме плавали жирные кои. Над прудиком когда-то был декоративный мостик - от него остались лишь деревянные опоры.

Между стволами мелькнула белая блузка.

- Вера! - крикнула я. - Погодите!

Горничная меня не услышала - ветер зашумел листвой. Доставая из кармана записку к Лере, я устремилась за девушкой, перепрыгивая через ямки и трещины в высохшей земле. За кипарисами, некогда выстриженными, но давно потерявшими форму, обнаружился сарай с решетчатыми окнами и побитыми в них стеклышками. Я подошла ближе, заглянула в один из проемов, отпрянула - в сарае было двое: Вера и Жаба. Вера стояла у самого окна, Жаба растягивал светлое покрывало на облезлом топчане. Вера раздевалась. Мелькнуло округлое обнаженное плечо и спина с нежным пушком над ягодицами. Я поспешно отошла подальше. Притаилась за кипарисом, отходя от шока. Ай да Жаба! Нет, ну а чему я удивляюсь? Тяжело девушке в наши дни хорошее место найти. А если нашла, так заручись протекцией. Что далеко ходить. А Жанна Викторовна моя? Можно сказать, с потрохами продалась за двести евро в день.

Я вернулась к дому. У двери в сад курил Скат.

- Сеня, не могла бы я... не могли бы вы... вот... записка... к подруге. Адрес...тут, на обороте. Конверта нет.

- Попросите Веру, - терпеливо, как маленькому ребенку, сказал мне Скат.

- Не могу ее нигде найти.

Сеня бросил быстрый взгляд на кипарисовые кущи. Взял у меня листок.

- Ладно, схожу, отправлю из местного отделения.

- Спасибо, - сказала я.

Вернувшись в комнату, я проанализировала мои ощущения за день - итак, мне показалось, что все обитатели дома затаились в ожидании, и за каждым моим шагом внимательно наблюдают. Я задавала себе вопрос: чего ждет Киприянов? Или кого?


ГЛАВА 3


Четыре дня подряд я удостаивалась чести завтракать, обедать и ужинать за одним столом с суровой докторшей Эллой Ивановной. Я вела себя робко, запиналась, задавала вопросы, таращилась. Моя собеседница оказалась врачом высшей категории, а не медсестрой. Действительно, стал бы Киприянов довольствоваться младшим медицинским персоналом? Элла Ивановна смягчилась, узнав, что я простой библиотекарь, консультирую Бориса Ивановича по вопросам... литературы...да, да... и ни на какое особое место в кругу приближенных к умирающему, но еще такому желанному олигархическому телу не претендую. Элла Ивановна много говорила, в основном жаловалась на то, что Киприянов отказывается ехать лечиться за границу. Внутри нее клокотал протест. Больше всего докторшу беспокоило угасание пациента и его скорейшая кончина. Смерть Киприянова означала отлучение Эллы Ивановны от дома, который еще неизвестно, кому достанется, и возвращение к будням обычного врача на зарплате в местном онкологическом отделении (это, если еще примут обратно).

Я боялась, что к нам присоединяться телохранители Киприянова, но хозяин дома все же соблюдал определенную иерархию. 'Шестерки' почти все время проводили в пристройке у въезда на территорию. Жаба с утра появлялся в доме (я старалась не выходить в эти часы из комнаты), заходил на несколько минут к шефу в спальню и уходил с озабоченным видом. Прыгал в машину, за рулем которой был Кошак, и уезжал. Потом вечером в определенное время опять навещал Киприянова. И так каждый день.

Я читала, бродила по саду, стараясь не приближаться к сарайчику для инструментов, и старому крылу. Мне нравилось общаться с Домом. У него были секреты, но, соскучившись по общению с, он готов был мне их раскрыть. Он помнил нас еще с тех пор, когда был камнем, глиной и деревьями, от того его многоголосие иногда меня путало и утомляло.

Киприянов несколько раз справлялся о моем благополучии через Сеню. Я пыталась выяснить, когда начнется моя 'работа', но Скат молчал. Только сообщил мне, что отправил письмо. На пятый день, за завтраком, он присоединился к нам в столовой. Разрешил мне на минуту включить телефон и просмотреть входящие звонки и сообщения. Там была эсэмэска от Леры: 'не волнуйся. циперус твой жив. работай спокойно. ждем'.

- Что такое 'циперус'? - спросил Скат, жуя поданную Ларой (еще одной девушкой из прислуги) запеканку.

Он даже не удосужился скрыть то, что копался в моем телефоне и прочитал записку к Лере.

- Это.. такое растение... семейства осоковых, - сказала я. - Очень любит полив.

А еще это наш особый код. Он означает: 'Я в опасности. Ничего не предпринимай. Пока справляюсь'. Если бы я написала: 'Не забудь про удобрения для циперуса', это означало бы, что я в беде, и Лерка принялась бы бить в набат. У нее были адреса и телефоны. Идея была Леркина. Она ею очень гордилась. Таким образом она чувствовала себя причастной... ко мне. Проблема, однако, была в том, что я не очень верила в свое спасение в случае, если моя миссия выйдет из-под контроля. А это, кажется, уже происходило.

- Понятно, - сказал Сеня, не спуская с меня своего хрустального взгляда.

Вечером того же дня я увидела в окно второго этажа, как к парадной двери подъехала машина Киприянова. Из нее вышли Жаба и еще какой-то мужчина. Последнего я рассмотреть не успела - Жаба быстро увлек его в дом. Я спустилась по лестнице на один проем, но ниже идти не решилась, села на ступеньку и прислушивалась. Через пару минут по первому этажу в кабинет Киприянова прошла Лара с подносом, уставленным тарелками с едой. Она вернулась за пустым подносом спустя полчаса. В кабинете кого-то покормили, кого-то голодного - поднос был пуст, а тарелки словно вылизаны. Потом этот кто-то в сопровождении Ската ушел в старое крыло, его провели по первому этажу, через цокольное - к этому времени я была уже там, пряталась в нише с очередной китайской вазой. Опять не успела ничего толком разглядеть.

На следующий день Элла Ивановна вывезла Крысака к завтраку в инвалидной коляске. Перед ним поставили тарелку с жидкой кашей, но он не стал есть - отодвинул блюдо, достал сигареты и закурил. В ответ на возмущенный протест Эллы Ивановны только матерно рыкнул. Врач обиделась, но из-за стола не вышла.

- Жанна Викторовна.

Я совершенно непритворно вздрогнула.

- Да, Борис Иванович...

- Петрович.

- Ой, простите... Борис Петрович, я так рада, что вам стало...

- Насколько мы с вами продвинулись?

- Я не совсем... простите...

Крысак втянул дым и выпустил аккуратное колечко.

- Мы с вами прогуляемся после завтрака. Хочу вам кое-что показать.

- Да, конечно...

Мы прогулялись. Киприянов вылез из кресла и шагал рядом. Элла Ивановна скорбно молчала и шла следом, пока он не захлопнул перед ней одну из дверей. Мы оказались в старом крыле, в незапертой комнате, где я однажды уже была. Я провела здесь несколько часов, болтая с Домом. Здесь было уютно, благодаря хорошо сохранившимся книжным полкам с дореволюционным изданием Вальтера Скотта, удобному, но очень пыльному креслу и низкому топчану у окна.

Киприянов подошел к окну, раздвинул шторы резким движением, от которого даже охнул, и поманил меня пальцем. Я подошла. Он схватил меня за волосы на затылке одной рукой, а второй сдавил мне горло, наклоняя мою голову к стеклу. Он был еще очень силен, несмотря на болезнь.

- Ну, смотри! Смотри!

С меня свалились очки. Впрочем, они мне были не нужны. У меня отличное зрение - я увидела, как по саду, срывая цветочки, пританцовывая и громко что-то выкрикивая, бегал Странник. Лицо его было счастливым. Он посмотрел на окно, увидел меня и помахал. Ему было плевать, что Крысак душил меня, прижимая к стеклу. Странник пребывал в своем обычном радостном безумии.

- Я искал его несколько лет. Странника. Жаба его вчера привез. Повезло мне, да? Вот такой я баловень судьбы. Он мне в психушке еще говорил, а я не верил. Кто ж ему, психу, тогда верил. Этот дом...усадьба Копытовых... он в нем жил... сто лет назад. Слышала, тварь, этот парень здесь жил сто лет назад! Книжки эти читал. Ему на серебряном блюде, бл.ть, почту по утрам подавали. 'Не изволите ли откушать у генерала Синичкина?' А я этот дом купил. Знал, что он в него когда-нибудь вернется. Ну не может Странник без своего дома, никак! Узнаешь? Странника узнаешь?

- Вы мне больно делаете, - прохрипела я.

- Больно?! Тебе больно? Болит у тебя? Да ладно! Тварь, так ты ж, наверное, и не бессмертная? А? Щас проверим.

Киприянов отпустил мои волосы, и в этот же миг что-то твердое, холодное коснулась моего затылка.

- Так ты бессмертная или нет? Мостов нет, бежать некуда. Мозги по стеклу. А ничего! Мои ребятишки тут все вымоют. Говори: узнаешь Странника?

- Да! Да! - выкрикнула я.

- Ну вот и хорошо, - неожиданно спокойно сказал Киприянов.

Он отошел от меня, устало опустился в кресло, махнул дулом на топчан:

- Села.

Я подчинилась. Ноги у меня дрожали. Я совсем даже не бессмертная.

- Он тебя тоже узнал. Давно вы с ним встречались в последний раз?

- Года четыре назад.

- Ну так это не много. Я думал, тебе лет триста, - Крысак хмыкнул.

- Мне тридцать два. И это правда. Я не знаю, что он обо мне наговорил, но...

- Да мне плевать на тебя и на твою братву. Делайте, что хотите. Ради чего вы здесь болтаетесь, мне не интересно. Мне нужно было одну из вас, тварей, изловить, я и изловил. А теперь будешь делать, что я скажу. Ведь так у вас положено? Типа, ты в моей власти. Крест могу показать, святой водой побрызгать. Испугаешься?

- Я обычный человек. Родилась в Вологде тридцать два года назад. У меня умерли отец и мать. Я росла в детдоме...

- Это кому-нибудь другому будешь в уши заливать. Я тоже Фергюсона читал. Но ты... как тебя там, кстати...здорово умеешь лапшу на уши вешать. Я за тобой три месяца следил. Ну чистая крыса библиотечная: шмыг туда, шмыг сюда. Мимикрия, бл.ть. Пока рассмотрел... Когда все закончится, отдам тебя ребяткам. Вот они удивятся. Они никогда ни с кем из твоего племени не...

- Только посмей, - тихо произнесла я и встала.

- Вот!!! Твою!!! Стоять! Не двигайся!

Он подался назад, отодвинулся вместе с креслом так, что ножки с отвратительным скрипом процарапали древний паркет, направил на меня дуло, скрывая испуг за злостью. Отдышался, выдавил:

- Ты, исчадие... не напугаешь... все будет по моему...думаешь, я тебя отпущу на все четыре стороны? Такой шанс упущу?

Я промолчала, медленно опустилась на место под дулом пистолета, стирая остатки иллюзии с лица.

- Попробуй сделать еще что-нибудь подобное, и я тебя пристрелю. Ты, небось, не одна... оттуда. Другую найду. И пацанам своим скажу, чтоб держали тебя под прицелом. Все равно ты нелюдь, тварь...выдала себя. А знаешь, как я тебя выследил? Никогда не догадаешься. Таких книг осталось шесть, все в руках коллекционеров. Я их все шесть отследил. И вдруг, мать моя женщина, заказ, по ай-пи прям рядом. Вот повезло, так повезло, думаю. Успел Фергюсона купить. Думал: и что в нем такого достоверного? Прочитал - все понял. Раньше я вас боялся. Странник меня шибко испугал. А теперь я все про вас знаю. Вы только рожи корчить и горазды... Потом я за тобой следил. Потом рассмотрел, думаю, не-е-е, что за коза драная. Ни рогов, ни крыльев. А ты себя выдала... А ведь до этой секунды сомневался, а ты выдала... - голос Киприянова ослаб, он сглотнул слюну и заговорил вновь. - А знаешь, что я сделаю, когда выздоровею... Знаешь?... Не знаешь. Я сам тебя отымею. Потому что ты красивая молодая девка. И не надо было меня пугать - мне так еще интереснее...вот только скажи мне, как тебя, такую хорошую, ко мне под бок занесло? А? Только не бреши про стечение обстоятельств и перст судьбы. Не поверю.

- Я искала... своих... одну знакомую...

- Ах ты, везуха! Нашла? Подружка твоя, что ли? Валерия Петровна?

- Нет! Нет! Лера не причем, совершенно, она не знает. Та девушка умерла. Ее убили.

- Да ты чё! Что ж вы так легко дохнете, а?! Вот так прям и убили? Кто же ее, а?

- Кто-то с... необычной кровью. Иной не смог бы.

- Ну дела! Столько вот бродит вас по земле, а никто даже не подозревает. Ладно, сделаю вид, что верю. Что тебе нужно, чтобы провести меня по мосту?

- Мост.

- Будет тебе мост. Еще что? Что там может понадобиться?

- Ничего.

- Врешь. Я ведь должен взять с собой еду и воду. Не пытайся. Меня. Обмануть. Что я должен взять?

- Еду и воду, - послушно отозвалась я. - Там нельзя ничего есть людям не с нашей кровью. Иначе забвение.

- Я смогу пройти?

- Сам - нет. Я проведу.

- Ладно, - Киприянов забормотал под нос. - Ты, конечно же, попытаешься ТАМ сбежать. Нужно все предусмотреть... Завтра. Мы пойдем завтра. Погуляем денек-другой в райских кущах.

- Только нельзя сразу надолго, - быстро заговорила я. - Сразу нельзя. Фергюсон был человеком с нашей кровью, но и ему стало плохо. Надо привыкнуть.

Крысак пронзил меня подозрительным взглядом, пожевал губами.

- А откуда такая забота? Понятно. Боишься, что если я там скопытюсь, мои ребятки тебя прибьют?

Я кивнула.

- Сколько?

- Минут десять сначала. Там другой воздух... другой мир... шок...

- Хватит, чтобы я выздоровел?

- Да... на какое-то время... пока тело не переработает... кровь... она поменяется.

Киприянов хрипло засмеялся:

- Вот это мне как раз и нужно. Я мог бы попросить Странника, но не доверяю психам. Ладно, гуляй пока. Сегодня Сеня повезет тебя в город. Оденешься там, маникюр-педикюр, причесон. Мне надо видеть рядом с собой бабу, которую я буду хотеть, а не пугало. Иначе после всего пущу тебя в расход. Попробуешь сбежать - Жаба произведет отстрел всего семейства твоей Леры. Въехала?

- Да. Не трогайте ее, я все сделаю.

- Обещай от имени своего народа. Клянись своей кровью, что все сделаешь.

- Я клянусь кровью своего народа, что отведу тебя в свой мир и не попытаюсь сбежать.

- Идем.