Ta-Ta: другие произведения.

Твайлайт обновл. 26.08

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новый год на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
  • Аннотация:
    Приморожено. надеюсь и верю, что ненадолго

  Пролог.
  
  Мой первый летний выходной начался с семейной драки. Нет, это не мы с Валерой подрались, упаси Господи. Это Тимоша с Кысей устроили разборки с погоней. Поскольку из-за жары мы с Саввой спали на матрасах в зале, поближе к кондиционеру, оба зверя пробежались когтями по нашим спинам, а потом унеслись в коридор. Савва сел и начал хохотать. Я застонала, не отнимая головы от подушки. Ничто и никогда не превратит наш дом в образцовое жилище. В нем всегда будут ободраны обои, разлита вода из мисок, и рыбы, наши бедные молчаливые тернеции и миноры, будут до конца недолгих дней своих смиренно полагать, что в любое время суток обязаны предоставлять свой уютный аквариум в качестве экологически-чистой поилки для двух розовых языков.
  Валера сказал, что ссора произошла из-за говяжьей косточки, которую Тимоша спрятал на кресле под гобеленовой накидкой. Кыся всего-то принюхалась к складкам и покопалась там лапой, а Тимоша немедленно устроил эль скандаль при посторонних.
  - Не понимаю, - за два дня до этого ворчал Валера, который обнаружил в своей наволочке порядком подтухшую куриную лапку (он ее по запаху как раз и обнаружил)- что ему, еды не хватает? Что за беличьи повадки?
  - Это он из-за диеты, - объяснила я. - как только мы стали ограничивать его в питании, он подумал, что в нашей семье наступил устойчивый финансовый кризис и пора делать запасы.
  Мы как раз сидели на кухне, и Валера то и дело подбегал к раковине и мыл руки после контакта с лапкой. Запах оказался стойким. Подушку пришлось выбросить, наволочку и простыни перестирать. Но Валера все равно принюхивался.
  - Дурдом, - сказал Валера, показывая на Тимошу, который стоял над миской с сухим кормом. - Цирк.
  - Театр, - возразила я. - Посмотри, каков актер.
  Тимоша глядел на нас, не отрываясь. Он подпустил в глаза слезу и прижал уши. Если бы не пузо, растекшееся по полу, образ голодной, несчастной, всеми брошенной собаки, был бы абсолютно аутентичен. Пузо портило всю картину. Ветеринар-диетолог, к которой мы обратились после того, как Тимоша в очередной раз устроил нам в постели газовую атаку, увидев Тимошу, долго ругалась.
  - Хотите сохранить собаке жизнь и относительно активную старость? Немедленно на диету!
  Мы то полагали, что Тимоша, как дворянин и потомок дворян, может позволить себе больше, чем его породистые собратья, и частенько делились с ним едой со стола. Увы! Отныне альтернативой диете могла стать только покупка набора противогазов для всей семьи. Мы предпочли диету. Тимоша нас возненавидел. Внук встал на сторону собаки.
  - Фу, гадость, - сказал Савва, попробовав коричневый комочек из пакета с диетическим собачьим кормом, обошедшегося нам в немалую сумму. - Сами бы такое ели.
  - Дурдом, - сказал Валера, воздев руки к небу.
  - Театр, - одобрительно прокомментировала я.
  Теперь Савва сидел на матрасе и хихикал. Валера приоткрыл дверь в зал и шепотом сказал:
  - Дай бабушке выспаться. Пошли, я тебе гренки сделаю.
  От счастья, что могу немного поспать, я опять застонала и обняла подушку. Но запах гренок и кофе окончательно выдул сон из моей головы. Я встала, накинула халат прямо поверх ночной рубашки и поплелась на кухню. Вся семья встретила меня одобрительными нечленораздельными звуками. Все жрали. Даже Тимоша с подавленным видом жевал свой Ройял Канин. Он бы предпочел истекающую маслом гренку, но кто ж ему ее теперь даст.
  - Ты созвонилась с Норкиным? - спросил муж, когда я уселась, путаясь в полах халата.
  - Угу, - сказала я, дуя на кофе, - договорились встретиться завтра в театре.
  Валера отвернулся к мойке, загремел посудой.
  - Не понимаю, зачем тебе это?
  Я вздохнула:
  - Зая, мы же уже все обсудили.
  - Мы можем это обсуждать каждый день, - бросил муж через плечо, - а лучше все равно не станет.
  Я опять вздохнула. Повесть 'Любовь дель-арте', вышедшая в альманахе 'Летопись Современности' и завоевавшая престижную литературную премию 'Вавилон', была его любимым произведением. Он вообще всегда читает и хвалит то, что я пишу. Он - мой самый чуткий советчик и критик. Но 'Любовь дель-арте' была его гордостью, его настольной книгой.
  - Мало того, что из прекрасной повести, твоими, кстати, стараниями, получилась средненькая пьеса, - сказал Валера, - во что эту твою пьесу-переделку превратит Норкин? Ты же видела его 'Мышеловку'! Из замечательного классического детектива сотворить эдакую пошлость! Вспомни, у него там...
  - Не при ребенке, - предупредительно вставила я.
  Ну да, у него там сержант Троттер приезжает в пансион под видом женщины и полпьесы ходит по сцене в нижнем дамском белье, миссис Бойл оказывается зоофилкой и покушается на честь хозяйского спаниэля и так далее, всего не перечислить. Новаторство новаторством, конечно, но за 'Мышеловку' Норкину крупно влетело. Чтобы не получить пинка под зад, он резко конформировал и согласился популяризовать любого местного автора, на выбор городской театральной комиссии. Комиссия выбрала меня. Завтра я иду знакомиться с местным 'Виктюком'. Валера уговаривает меня отказаться, иначе моя книга будет навсегда погублена. Я считаю, что она уже погублена. Для того, чтобы превратить ее в пьесу, пришлось резать скальпелем по живому. Как ни пыталась я свести потери к минимуму, из истории о не вовремя потухшем уличном фонаре и разыгравшейся на фоне этого комедии положений с переодеваниями и персонажами, словно спустившимися с подмостков площадного театра, получился пошловатый фарс.
  - Откажись, - сказал Валера, наливая себе еще одну чашку кофе. - Ты ничего не потеряешь. В деньгах мы не нуждаемся, сама знаешь, какие у нас с тобой скромные потребности. Слава у тебя уже есть, местечковая, правда, но ведь ты и об этом-то не мечтала. Глядишь, и издавать будут потихоньку.
  - Как я теперь откажусь? - пробормотала я с тоской. - Даже в газете о пьесе писали, Норкин уже интервью дал. Мол, автор - лауреат, местная знаменитость, 'ее писательский дар распустился на фоне мергелевых гор и сияющей глади южной бухты'.
  - Капец, - согласился Валера.
  - Не при ребенке, - машинально сказала я.
  Мы помолчали. Муж угрюмо заметил:
  - И все-таки ты можешь еще отказаться. Подумай до завтра. А пока сходи с внуком на пляж. Тимошу прихватите, пусть проветрится.
  - Да, да, ты обещала! - Савва, подпрыгнул на стуле и впился в меня взглядом, тараща глаза в ожидании неминуемого отказа и следующих за ним моих неуверенных оправданий, ссоры, обид и вечера в обществе нелепых мультгероев и дурацких игр. - Когда вода прогреется. Вода уже двадцать четыре градуса, я смотрел! Честно, двадцать четыре! Ты говорила, что когда двадцать четыре, мышцы не простужаются!
  - Раз двадцать четыре, значит, собирайся, - покладисто сказала я, встала и двинулась по коридору к кладовке.
  Там с прошлого года валялась моя пляжная сумка с вылинявшим парео, купальником, в котором ссохлись резиновые бретельки и потрепанным бамбуковым ковриком, из которого Савва, когда я делала вид, что не замечаю, повытягивал прутики для своих игр. За спиной я услышала невнятный возглас, переходящий в громкое улюлюканье, от которого Кыся, закапывающая лапкой Тимошкин корм, подпрыгнула и, задрав хвост, юркнула под комод. Савва пританцовывая, понесся в свою комнату и с головой влез в шкаф.
  - Ба, куда ты дела мои ласты?!
  - Никуда не дела. Посмотри среди обуви, в таком... синем пакете. Нашел?
  - Угу!
  Из комнаты внук, конечно же, вылетел в маске и с трубкой в зубах. Я с трудом уговорила его убрать подводную экипировку в рюкзачок.
  И вот мы уже идем по городу. Боже, боже, лето в полном разгаре. Как долго я жила в своем томительном многословном забытьи! Я помню зиму, но была ли весна? Да, была. Или нет. Кажется, Валера жаловался, что февраль, подмяв под себя март и апрель, ворвался в май и только там угомонился и растаял. А потом пол июня пронеслись, благоухая липой и каштанами. В июле у Саввы день рождения. Лишь бы не забыть!
  Внук идет рядом и блаженно задирает нос навстречу южному солнцу. В этом году лето нас щадит. В прошлом плавился асфальт и море было как теплый бульон. Когда начинается пляжный сезон, мое видение города меняется. Приезжает внук, еще пахнущий московскими дождями. Мы выходим из дома. Мы идем на пляж. И Город, чуя наше особое настроение, принюхиваясь к запаху резины от надувного матраса и пучеглазой маски в наших сумках, словно Чудо-Зверь, перекатываясь мышцами улиц под серой асфальтовой шкурой, задвигает в подворотни банки, офисы и учреждения, выкатывает на середину улиц лотки с лимонадом, квасом и мороженым, смахивает пелену невидимости с кофеин и сувенирных лавок, услужливо выгибается, направляя все дороги к Морю.
  Я размышляю о том, каким видит этот город мой внук. Он рвется в него каждое лето, воспринимая его как приключение, не зная его нелетней версии. Он смотрит на людей, спешащих по своим делам, и все они для него - обитатели рая на земле, вечные отдыхающие, жители У МОРЯ. И Город с охотной снисходительностью старого фокусника кружит его в золотом аттракционе улиц, с клумбами роз и бронзовыми статуями, на фоне которых фотографируются туристы в шортах, кружевных шляпах и солнечных очках, катает его на рогатых троллейбусах, которые (Савва был бы удивлен, узнав, что это не так) все как один идут по маршрутам к МОРЮ. Но меня чудо-зверь уже не пытается зачаровать и закружить, лишь изредка, так, лениво играясь, напускает морок, в котором я вдруг теряюсь посреди знакомых переулков и нахожу что-то новое там, где годами спешила по своим нелетним делам, опустив глаза к холодной серой плитке.
  У нас с Городом особые отношения, тайный договор, заключенный много лет назад, договор, который навсегда изменил мое видение, вырвал меня из маеты и серости будней. Согласно ему Город обязан поставлять мне ВПЕЧАТЛЕНИЯ и СУДЬБЫ, людские судьбы. Он так и делает, он соблюдает свою часть контракта, открывая скрытое, пока я могу воспринимать. А когда я уже не могу воспринимать, он набрасывает на видоискатель серое полотно, сбивает фокус и, зевая, провожает меня домой: 'До завтра. Выспись, что ли, как следует, а то, право, скучно'.
  Когда я пишу очередную книгу, Город становится мягким и ласковым, мурчит, пахнет кофе, отражает в лужах небесную красоту, услужливо доставляет на мои остановки автобусы, троллейбусы, а лучше - юркие маршрутки, где люди вынуждены сидеть близко-близко друг к другу, и в этом интимном единении, где трудно избежать человеческого тепла и мокрых зонтов, я подслушиваю Истории.
  Женщина около сорока везет от восьмой поликлиники дочку-подростка. Та цепляется за мамино плечо рукой в бинте, пальцами прижимая к сгибу локтя другой руки пожелтевшую ватку. Женщина обзванивает ветеринарки. Девочку покусал уличный кот. Если взять справку о том, что кот не бешеный, вместо шести уколов будет только три. 'Что можно было с ним делать? Чтобы он тебя укусил? Такой спокойный котик...Я не понимаю... Алло, здравствуйте, это ветеринарная клиника?' - скорбно вопрошает мать. Девочка молчит, по ее глазам видно, что ничуть она не раскаивается. Наоборот, пелена мечтательности накрывает ее лицо: то ли она сладко грезит о мести, то ли шесть уколов - малая плата за успешный контакт с загадочным миром дикой природы.
  Молодой человек общается по телефону со своей девушкой. Звучит его разговор как номер в комедийном шоу. Девушка возмущенно, но почти неразборчиво тараторит на другом конце линии, ее голос с нежными вкраплениями матов (они все теперь так общаются), прорывается в салон маршрутки сквозь телефонную мембрану, и я, сидящая рядом, и мой сосед - развеселивший школьник, вынуждены выслушивать одноактную пьесу с лаконичными репликами: ' А че?... Ты, коза, когда я тебя обманывал?... Ты дура, я же говорю, телефон разрядился?... И че?...Да ты достала меня!...Че я тебе должен? Ниче я тебе не должен!'. И финальная фраза, произнесенная на эмоциональном пике: 'Да ты достала меня совсем, коза, иди пасись в своем боулинге без меня, поняла? Каззза!' Занавес. Салон маршрутки мысленно рукоплещет. Но Город негромко ропщет: ему надоели моноспектакли и безыскусные миниатюры. Но что я еще могу высосать из своей бедной на впечатления жизни? Пусть радуется, что я, в свои пятьдесят девять, не сижу на лавочке перед подъездом и не помечаю проходящих мимо соседей клеймом 'наркоман' и 'проститутка'.
  Город задумывается. На фоне его молчания я успеваю поработать над пьесой. Потом я встречаю дочь и внука на вокзале, как примерная бабушка жарю пирожки и уговариваю Савву: 'Ну потерпи еще недельку, пока вода прогреется'. Но Город уже придумал. Подхихикивая и играя солнечными лучами на лобовых стеклах проезжающих машин, он ловит меня у свежепрокрашенной 'зебры', среди колясок и толпы отдыхающих. Я отвечаю на один-единственный звонок, и... вот оно.
  Поэтому сегодня часть меня шагает рядом с Саввой и поддакивает ему, а часть парит в воображаемом непознанном...
  ... На море я решилась окунуться всего один раз, а потом сидела на бамбуковом коврике, накрывшись полотенцем ( я быстро и незаметно сгораю, но это только в первые дни), и крепко держала Тимошу за ошейник. Наш пес - нервное и самоотверженное существо. На море он всегда всех 'спасает', поэтому находится с ним в воде опасно: он лезет 'утопающим' на плечи и ужасно царапается.
  Савва исчез под водой, и Тимоша принялся еле слышно поскуливать.
  - Савва! - крикнула я, когда внук вынырнул. - Не ныряй так часто, Тимоша нервничает!
  - Хорошо, бабушка! - булькнул внук и снова 'погрузился'.
  'Бабушка' всегда звучит у него как 'башка'.
  
  ...Когда в четверг я добралась до театра по пробкам, вся взмыленная и с колотящимся сердцем (все-таки жарко), там вовсю шла репетиция. Я слышала, что Норкин в очередной раз ставит что-то авангардное и провокационное. Режиссер гонял по сцене субтильную девицу с огромными глазищами. Казалось, что ее вот-вот унесет за кулисы поток воздуха, дующий в зале с потолка и смягчающий летний зной. Девица была одета в джинсы и вязаную кофту. И как ей не жарко? Норкин читал реплики за ее партнера. Сцена изображала захламленную квартиру. Анорексичная актриса бродила по периметру, брала с полок невидимые книги, падала в скрипучие кресла, восклицая : 'Боже мой, пыль, сколько пыли! Антуан, ты решил превратить меня в платяную моль?' 'Нет, Мадлен, я хочу превратить тебя в книжную чешуйницу!', - сумрачно бубнил режиссер.
  Капец моей пьесе, мысленно повторила я за мужем.
  Минут через пятнадцать, когда я начала худо-бедно вникать в смысл действа, Норкин с неудовольствием оглянулся на зал и объявил перерыв.
  - Вера Алексеевна?
  Мы пожали друг другу руки. Ладонь у Норкина была вялая, пессимистичная. Он не скрывал, что постановка 'Любви Дель-арте' - это компромисс. Он, как наш Тимоша, хотел жирную котлету, а получал под нос сухой корм.
  - Ознакомился с вашей пьесой, - суховато сообщил мне Норкин. - Будем работать?
  - А что это было? - я кивнула на сцену, уклоняясь от прямого ответа. - Очень... новаторская вещь
  - Да-да, - оживился Норкин, - исключительно глубокое произведение. Автор - малоизвестный у нас шведский драматург. В середине сюжета - драма молодого человека, до двадцати лет... в силу.. ээээ... семейных обстоятельств полагавшего что он на самом деле девушка. И вот, по ходу пьесы его женская душа, заточенная в мужском теле...
  - А девочка? - спросила я, запутавшись. - Вон та, худенькая.
  - Это прототип, альтер-эго главного героя, - грустно сообщил постановщик. - По мнению автора, лишний персонаж, я ввел его самостоятельно ... сам связывался с автором, скромно поделился своим видением пьесы... но, знаете ли, тот, знаете ли... - Норкин скорбно поднял глаза к рампе. - Люди искусства бывают очень грубы. Никто не чужд косности. Даже гении.
  - О, - сказала я.
  Мы помолчали. Я собиралась с духом, чтобы сказать твердое 'нет'. Черт с ней, с комиссией. Черт с ним, с грантом. Жила я скромным журнальным автором и проживу дальше. И вообще, не хочу видеть своих героев трансгендерами. Норкин говорил что-то о каких-то потерянных элементах, повторял 'Мозаика. Видите ли, пазл'. Я кивала. Раскрыла рот, но тут нас отвлекли.
  Кто-то вошел, дверь на старой скрипучей пружине громко ухнула.
  - Простите, вы ко мне? - раздраженно крикнул режиссер, вглядываясь в проход между рядами.
  - Нет, Велиамин Родионович, - весело ответили сверху.
  - Ах, это вы, Ренат Ильдусович- Норкин вдруг расплылся в улыбке. - Добро пожаловать в нашу скромную театральную обитель. Как поживаете?
  - Хорошо поживаю, - ответил озорной голос над моим ухом.
  Я обернулась, вежливо кивнула. На меня смотрел молодой человек, смуглый, вьюнош востроглазый (как любит выражаться Валера), с красивыми восточными чертами лица. Он улыбался, глядя почему-то именно на меня. Я улыбнулась в ответ, удивленная восторженным вниманием. Заметила, что в кондиционированном воздухе зала волоски на крепких смуглых руках молодого человека встали дыбом. Где-то я видела это лицо. И эти руки.
  Норкин тряс подошедшему руку, молодой человек улыбался и поглядывал на меня. Я собиралась с духом.
  - Велиамин Родионович, я понимаю, что...
  - А это, Вера Алексеевна, позвольте представить - мой практически коллега, Ренат Ильдусович. А это наш автор Вера Алексеевна Мацко...
  - Я хорошо знаком с Верой Алексеевной, - мягко вымолвил 'практически коллега'.
  Он опять заулыбался, словно умиляясь моему смущению. Я вскинула глаза, всмотрелась в молодого человека и вдруг...
  - Ренат, Ренат Мусатов, боже мой! Я же совсем тебя не узнала!
  - Вера Алексеевна!
  - Ренатик, дай я тебя обниму. Боже, ты изменился! Как изменился! Ведь худенький был такой, долговязый головастик...
  - Вера Алексеевна, а вы совсем не изменились.
  - Ой, Ренатик, Ренатик, мило врешь и не краснеешь. А раньше всегда краснел. Десять лет прошло с вашего выпуска, ведь так?
  - Да, кажется.
  - Это мой бывший студент, - объяснила я Норкину, улыбающемуся удивленно, но терпеливо-сдержанно. - Лучший выпуск. Я преподавала у них литературу, историю театра и кино.
  - Замечательно, - пробормотал режиссер. - Однако же...
  - Да-да, Велиамин Родионович, конечно... По поводу пьесы...
  - По поводу пьесы, - вдруг повторил за мной Ренат. - Велиамин Родионович, я тоже здесь по поводу 'Любви Дель-арте'. Вера Алексеевна, могу я взять на себя смелость и переговорить с Велиамином Родионовичем тет-а-тет, так сказать? Всего пара минут.
  Я кивнула. Раскрыв рот, смотрела, как Ренат берет Норкина под руку и отводит к сцене. Мне показалось, или мой бывший студент упомянул мою пьесу? Норкин тоже выглядел изумленным. Ренат что-то ему втолковывал. Лицо у режиссера сначала вытянулось, потом сморщилось, потом разгладилось, и он затряс собеседнику руку.
  Сумка беззвучно завибрировала. Я выудила из нее мобильник, ответила на звонок Валеры:
  - Что?! Зая, я не могу! Ты же знаешь, я на встрече!
  - Тебе на домашний раз пять звонил какой-то Ренат, - возбужденно затараторил муж. - Сказал, что это по поводу постановки 'Любви Дель-арте'. Очень жаждал услышать знаменитую Веру Мацко и переживал, что не застал тебя дома. Ему в отделе культуры дали только твой домашний. Он оставил свой номер. Продиктовать? Верочка, мне кажется, он хочет поставить твою пьесу! Это ж надо! За тебя идет борьба! Я же говорил! Соглашайся на все! Лишь бы не Норкин! Номер продиктовать?
  - Зая, не надо ничего диктовать. Он здесь. Это мой бывший студент. Ренат, помнишь, я тебе о нем рассказывала?
  - Из той самой группы?
  - Да. Ой, Зая, не могу говорить. Перезвоню, как только будут новости.
  Я отключилась. Ренат уже поднимался ко мне по ступенькам. Я невольно им залюбовалась. В университете он был узкоплечим, большеголовым, прыщавым и долговязым. (Но девочкам он все равно нравился, хотя сам, по-моему, об этом не подозревал - застенчив Ренат был патологически). Я помню его руки, крупные, нервные, жилистые. Он клал их перед собой на парту, чтобы легче было жестикулировать. Я и заприметила его благодаря этой отчаянной, выразительной жестикуляции. Жизнь, страсть, вера, неуверенность - его руки могли выразить все. Артистизм - это не только лицо и движения тела. И я не ошиблась. Он все-таки каким-то образом связал свою жизнь с театром. Сейчас узнаем, каким.
  Ренат на ходу развел руками, подошел и покаянно склонил голову. Норкин остался у сцены. Он говорил по телефону. В мою сторону режиссер уже не смотрел.
  - Вера Алексеевна, я, наверное, ужасно самонадеян. Но вы не представляете, что я почувствовал, когда узнал, что вашу пьесу... - Ренат оборвал предложение на середине и бросил взгляд на Норкина, - мы можем где-нибудь спокойно поговорить?
  - Ренатик, - сказала я, - у меня не окончен разговор с Велиамином Родионовичем.
  - Окончен, - мягко возразил Ренат. - Велиамин Родионович не будет ставить 'Любовь Дель-арте'... Как насчет замечательного кафе на набережной? Только что открылось. Какой там штрудель!
  - Ренат... - начала я.
  - Я говорил с вашим мужем. Вы не хотели, чтобы Норкин вас ставил. Штрудель, - сказал мой бывший студент, подхватывая меня под локоть и увлекая к выходу. - Вы не пожалеете. Здесь, недалеко, довезу вас с ветерком. Сегодня жарко, не правда ли?
  Норкин махнул нам рукой, не отрываясь от телефона. И я с облегчением махнула ему в ответ, послушно следуя за Ренатом. Что здесь вообще происходит?...
  
  ...
  Штрудель был хорош. Мы запивали его красным ройбушем, пахнущим африканской саванной. Я смотрела в окно на белые кораблики, застывшие на сапфировом полотне моря. Шум города, звон чашек о блюдца, крики чаек - среди всего этого многоголосия на меня вдруг нашел странный покой. Мне уже ни о чем не хотелось говорить, хотя полчаса назад я изнывала от любопытства. Пьеса эта, чего я так переживала? Вот пришел юноша из прошлой жизни, разом обрубил туго натянутые мои нервы и они обвисли, как оборванные в бурю провода. Нет проводов - нет напряжения.
  Ренат первым прервал молчание, совсем, однако, не казавшееся неловким или затянувшимся:
  - А вы замужем. Поздравляю.
  - Спасибо, Ренатик. Уже девять лет как.
  - Рад за вас, очень. Ваш муж очень приятный в общении человек. И очень терпеливый. Кто-нибудь другой просто послал бы меня сегодня утром, когда я обрывал ваш телефон.
  - Мой муж - святой, - без всякой иронии согласилась я. - И все же, Ренат, как все ...это...получилось? Как ты узнал? И как ты оказался в Мергелевске? Ты же жил в общежитии? Ты же из...
  - Альметьевска, - подсказал Ренат. - Все верно. Здесь живет моя тетя. И мы с сестрой переехали к ней, еще когда я учился в университете. Но ездить до студенческого городка было далеко. Это сейчас город разросся, а тогда казалось, полжизни проходят в электричках.
  - Это верно, - согласилась я, вспомнив свой хронический недосып и холодные утра в насквозь продуваемых вагонах. - Но как же получилось, что мы не разу не встретились за десять лет?
  - Меня носило туда-сюда, - Ренат взял ложечку и принялся водить ею по бумажной салфетке, вырисовывая узоры чайными каплями. - Я здесь всерьез осел только год назад, когда бизнес пошел в гору. А до этого где только не был!
  - Женился?
  - Собираюсь, - ложечка выскользнула из пальцев и задребезжала на стеклянной столешнице. - Из нашей театральной группы почти все поуезжали, многие в Москву. Я тоже там пожил, понравилось, но не прижился... Коля Мухин - клипмейкер, может видели рекламу моющего средства... ну...глупая такая...где у пленки жира, плавающей в раковине, появляются рот и глаза, и она начинает разговаривать: 'Ты никогда не победишь меня в холодной воде!'
  - Боже мой! Конечно видела, просто фильм ужасов! И это наш Коля? Ну кто бы подумал! Хотя у него всегда была тяга к апокалиптическому гротеску.
  - Вы помните? - Ренат заразительно захохотал. - А Люду Житкинскую помните? Вышла замуж, родила близнецов, мальчиков. Я заезжал к ней в Краснодар. Сама с трудом своих пацанов различает.
  - Неужели? Люда? Бойкая такая была девочка, все время смеялась.
  - Она и сейчас смеется, не переставая. А Игорь? Игорь Ферцман! Тот, что пел Доктора! Басом! Помните: 'Всем нам нужно без опаски в брак вступать - и это ясно, и это ясно!'? Уехал в Израиль. Работает там в продюсерском центре. А знаете, где мы с ним встретились? В Штатах! В аэропорту Кеннеди! Вот судьба, представляете! А Надя Колесова? Тоже вернулась в Мергелевск год назад. Дочке ее уже четырнадцать. Помните Лизу, мы ее всей группой нянчили! Ну с Надей-то вы встречались?
  Я покачала головой.
  - Встретитесь, она тоже в теме.
  - Ваш выпуск был необыкновенным, - я поморгала, чтобы убрать из глаз непрошенную влагу. - И театр наш студенческий... В университете до сих пор вас вспоминают. Вы тогда просто...
  - Зажгли, - пробормотал Ренат с волнением. - Это было самое счастливое время в моей жизни. Помните нашу оперу, 'Сын-Соперник'. Мы пели. Мы ничего не боялись.
  Ренат замолчал, глядя в окно, глаза его тоже подозрительно блестели. Я тихо сказала:
  - Это было чудесное время, Ренат. Жаль, что оно прошло.
  - Оно не прошло, - сказал Ренат. - Об этом и речь. Вера Алексеевна, наша сегодняшняя встреча - это просто...
  Тонкий золотистый телефон запрыгал по столу. Ренат бросил взгляд на экран:
  - Извините, Вера Алексеевна, я должен ответить.
  Он вышел на террасу, белые полотнища, свисающие с тента кафе, хлопали вокруг него на ветру, как паруса. Я достала телефон, быстро подключилась к вай-фаю, пароль к которому был на карточке, поданной вместе с заказом. Итак, Ренат Мусатов. Ого! Википедия: 'Тридцать два года. Бизнесмен, владелец популярного на южном побережье клуба 'Твайлайт'. Основатель и меценат детского театра 'Взморье'. Продюсерская деятельность Мусатова включает в себя такие проекты, как...'
  - Там все вранье, - вкрадчиво произнес Ренат над моим ухом.
  Он улыбался. Я вздрогнула, сунула телефон в сумку и смущенно пробормотала:
  - Ренат, о тебе пишут в Википедии. Ты известная личность, оказывается. Теперь я понимаю, почему Норкин был с тобой так любезен.
  - Норкин был со мной любезен, потому что любит покушать на халяву, - поморщившись, бросил Ренат. - Завсегдатай в 'Твайлайте'. Ведет блог и хает там наши постановки и выступления под ником 'Ираклий Мельпоменов'.
  - У тебя свой театр, - сказала я. - Поверить не могу. Я ведь видела сюжет о 'Твайлайте', краем глаза, правда. Но тебя там не показали.
  - Это я раньше лез в телевизор при каждом удобном случае, - объяснил Ренат, - когда реклама нужна была, а сейчас не успеваю отвечать отказом на просьбы об интервью. Вот и сейчас... - он кивнул на телефон, - очередное эксклюзивное предложение, отключу-ка я звук, чтобы нам не помешали...'Твайлайт' - это не совсем театр, на столь высокий статус мое детище никогда не претендовало. Это клуб с хорошей едой и хорошей сценой. Я приглашаю в него музыкантов и танцоров, тех, кого ХОЧУ пригласить, вне зависимости от популярности и бабла. И да - сейчас 'Твайлайт' - это хороший способ раскрутиться. Вы даже не представляете, кто теперь обрывает мой телефон. Но я разборчив, как богатая невеста, - Ренат рассмеялся. - Недавно отказал Дусе, знаете такую? Дусю? 'Без тебя, тра-ля-ля'. Нимфетка с диапазоном в ноль октавы. Зато группа 'Угли' - моя находка, ребята сейчас уже вышли на краевой уровень...
  Он продолжал рассказывать о своем клубе, сыпя неизвестными мне именами. Боже, как я стара. Я никого из них не знаю. Я ощущала неловкость. Легкость, которая сопровождала начала нашего разговора, куда-то исчезла. Несколько минут назад это был мой студент, милый Ренатик Мусатов, а сейчас передо мной сидел богатый, известный человек, небрежно рассуждающий о славе и популярности. Ренат словно почувствовал напряжение, повисшее между нами, замолчал на середине предложения, прокашлялся и продолжил совсем другим тоном:
  - Вера Алексеевна, я обещал Норкину деньги на постановку его эротической лабуды. Он не будет к вам больше лезть, с управлением культуры я уже договорился, пришлось даже звонить в Швецию и общаться с этим...нездоровым на голову драматургом, он приедет к нам в город в рамках культурного обмена, все довольны, - Ренат слегка откинулся назад. - Но это все ерунда.... Я читаю все, что вы пишете, я подписан на ваш 'Твиттер', я слежу за вашим творчеством с того дня, как вы написали 'Фею в магазине дешевых товаров'. Я читал 'Любовь дель-арте'. Я выучил ее наизусть. Знакомый в управлении рассказал мне о проекте постановки только вчера. Я прилетел первым же рейсом, прямо из аэропорта стал названивать к вам домой, но вас не застал. Норкин убил бы вашу книгу, а она...она прекрасна. Вера Алексеевна, я предлагаю вам ставить 'Любовь дель-арте' в 'Твайлайте'. Это не бог весть какое престижное место, но я готов слушаться вас во всем. Я даже готов на время закрыть клуб, если это помешает репетициям. Единственное мое условие, нет, просьба, нижайшая просьба - герои 'Любви дель-арте' должны запеть. Вы согласны переделать вашу новеллу в мюзикл? Вера Алексеевна? Я не жду, что вы мне сразу ответите, подумайте, любое ваше замечание... выбор актеров...все... Вера Алексеевна.
  Он испугался, мой бедный мальчик - я, видимо, смотрела сквозь него в тот момент. Он встревоженно повторял: 'Так как же, Вера Алексеевна?' Он не понял. Боялся, что лауреат престижной премии 'Вавилон' шокирована и возмущена предложением ставить ее пьесу в кафе-шантан. А я просто услышала, как запели мои герои: и Скарамуш, и Капитан, и Героиня, и милая Субретка, все они. И это было здорово, черт побери.
  - Ренат, - сказала я. - Я согласна.
  ...
  
  - Ты не боишься, что он превратит твою пьесу в самодеятельность? - спросил вечером Валера. - Одно дело - студенческий театр, совсем другое - серьезное драматическое произведение.
  Пока я творчески самореализовывалась, Валера дозвонился таки в компанию, в которой мы еще две недели назад заказали сплит-систему, и теперь мы отдыхали в прохладе своей спальни, а Савва тайком играл на планшете в своей. Тимоша пометался между комнатами и принял решение в пользу детской. Вот и хорошо, пусть соревнуется с Саввой в мастерстве пукания под одеялом. Кыся спала у нас в ногах. Она никогда не предаст наши ноги. Это только кажется, что она просто мурчит. На самом деле, она перерабатывает исходящую от нас негативную энергию. Поэтому ее так сильно мучает голод в пять часов утра. Перерабатывание негативной энергии - тяжкий труд. Сегодня Валерина очередь кормить Кысю на рассвете.
  - В моей пьесе нет ничего серьезного и драматического, это же комедия, - отшутилась я.
  - Я не это имел в виду, - сказал муж. - Я имел в виду подход.
  - Боюсь, - призналась я. - Ренат очень милый мальчик, но я не могу заглянуть к нему в голову и рассмотреть, как именно он видит 'Любовь дель-арте' в качестве мюзикла. Я не хочу очередной бурлеск, вокруг меня в жизни и так много канкана.
  - Для милого мальчика твой Ренат неприлично богат, - проворчал Валера, листая страницы в планшете. - Не иначе, он отмывает деньги в своем клубе. Или торгует наркотиками. Невозможно так разбогатеть за год.
  - Ренат мне все рассказал. Несколько лет назад он получил наследство. Какой-то родственник в Америке оставил ему какие-то акции, - разъяснила я.
  - Деньги к деньгам, - веско заметил муж, потом хмыкнул, пробежав глазами по строчкам на экране планшета. - Местная желтая пресса лезет из шкуры, чтобы узнать побольше о его личной жизни. Уже год его не видели ни с одной девушкой. Одни издания приписывают ему тайный роман, другие утверждают, что Мусатов переквалифицировался в гея под влиянием близости к творческой элите. Год назад он расстался со своей невестой, и с тех пор ничего...Такого парня женщины должны рвать на части. Самый завидный жених в нашем городе. Что молчишь? - Валера посмотрел на меня поверх полукружия своих элегантных очков. - Ты что-то знаешь?
  - Знаю, - медленно произнесла я. - Кое-что я знаю. И помню.
  - Вера, - сказал муж, - что за загадочный тон? Мусатов тебе что-то рассказывал?
  - Валера, - сказала я. - Мы с ним разговаривали больше четырех часов. Ну конечно он мне много чего рассказывал. Почти всю свою жизнь после университета рассказал... Это так печально и радостно, и романтично... Валера, я хочу начать новую книгу.
  Муж снял очки и потер переносицу:
  - А то я думаю: что ты такая тихая весь вечер. С таинственным блеском в глазах. Что ж, я рад. О чем будет книга?
  - В мире существуют только три темы, достойные писательского труда: любовь, любовь и любовь. Выберу одну из трех и начну. Но если серьезно, я хочу рассказать историю Рената. И не только. Все так переплетено...
  - А как же пьеса? Как же ваш мюзикл?
  - Валера, одно без другого не получится. Я буду работать в клубе, буду встречаться с актерами - а они и есть та самая история. Знаешь, я так хотела, чтобы Ренат мне рассказал о себе. А он все ходил кругами. А потом вдруг открылся и говорил, говорил...
  - А Ренат не против того, что ты поведаешь читателям его печально-радостно-романтическую историю?
  - Нет, конечно, нет.
  'Он еще об этом не знает', - мысленно договорила я.
  - Я с трудом представляю тебя в роли писателя любовных романов.
  - Любовный роман? - задумчиво сказала я, -Нет, Зая. Моя задумка скорее укладывается в сюжетную схему классической комедии. В ней столько масок: и Купец, и Слуга, и Влюбленные, и даже Скупой Старик.
  - Ты же сказала, там все грустно.
  Я философски пожала плечами:
  - Никто этого не знает. История еще не окончена.
  Валера помолчал:
  - Удачи тебе, Верочка.
  - Спасибо, - сказала я, обнимая подушку и зевая.
  У Валеры какое-то время горел торшер. Я слышала, как он листает своего любимого Воннегута, похмыкивая и наклоняясь, чтобы почесать Кысю за ушком.
  - Вера, ты не спишь?
  - М-м-м?
  - И кто же девушка? Та загадочная, за которой охотится желтая пресса.
  - Марина. Тоже училась...они были однокурсники. Марина. Леонора.
  - Кто?
  - Леонора. Невеста Дона Педро.
  - Это который из Бразилии, где много диких обезьян?
  - М-м-м?
  - Ясно, ты уже спишь. Приятных сновидений
  Я хотела сказать, что это не из сна, но потом засомневалась и промолчала, потому что уже шагнула в свою будущую книгу. Мне снился Ренат, который стоял среди хлопающих на ветру парусов, как Грей, высматривающий на берегу свою Ассоль. Это был хороший сон. Первая глава.
  
  Глава 1
  
  Мергелевск 1993 год
  
  Всю дорогу от остановки мама оглядывалась по сторонам и хмурилась. Музыкальная школа была построена далеко от центра, почему-то все детские учреждения в городе, включая музыкалку и дворец пионеров, в последние годы возводились почти у самой городской черты, и все творческие дети, как со скорбными вздохами приговаривали их родители, 'по полдня разъезжали по городу и запускали учебу'. Здание школы было окружено самым настоящим лесом, и Марина подумала, что это здорово. Она любила лес. У ворот росли сосны, и во дворе пахло речной водой.
  Троллейбус высадил их а остановке у военной части, и большую часть пути мама спрашивала у Марины, не слишком ли далеко им приходится идти, и не лучше было бы проехать до поворота. Марине было все равно, а мама косилась на заросли самшита у дороги. За весь путь вдоль плавней им никто не встретился, но у ворот школы было оживленно: подъезжали автомобили, из них бодро выскакивали или неохотно вылезали дети и подростки всех возрастов, многие волокли музыкальные инструменты в футлярах, и где-то впереди по коридору, в который они с мамой попали по ошибке, Марине на глаза все время попадался очень полный мальчик с гитарой за спиной. В другое время она бы фыркнула ему в спину: "жиртрест", но гитара все меняла, она придавала значительности, и проходя мимо мальчика, Марина бросила на него уважительный взгляд.
  Преподавательница вокала, к которой их по знакомству записала на прослушивание мамина подруга, была на больничном. Секретарь , молодая, длинноносая барышня, выслушала мамины объяснения с милой, но равнодушной улыбкой и доверительным тоном с явным удовольствием ее отчитала : "Но вы же взрослая женщина, что за идея приходить на прослушивание через два месяца после начала учебного года. У нас прослушивания еще в мае состоялись. И дополнительные уже закончились. На вокал всегда большой конкурс. Все по результатам конкурсного отбора, исключений не делаем. С Ольгой Вячеславовной договаривались? А кто вам сказал, что Ольга Вячеславовна здесь что-то решает?". Свидетелем разговора оказалась хрупкая невысокая дама с детским личиком. Она рылась в стопке пыльных папок на подоконнике и иногда чихала, органично попадая в ритм словам секретарши. Мама выслушала поучения с каменным лицом, бросила: "Спасибо, милочка", оборвав барышню на полуслове, и вышла, потянув Марину за руку.
  Что ж, дорогая, сказала она, нервно наматывая на шею шарфик, по крайней мере я не буду волноваться по поводу того, что эта школа черт-знает-где и черт-знает-кто тут по кабинетам...Марина удивленно посмотрела на маму - та никогда раньше не чертыхалась и не любила, когда это делали при ней другие. Они пошли по коридору. Их догнала дама с детским личиком. Под мышкой она держала стопку тетрадей с надписью "Ноты" на обложках. Тетради были новенькие. Марина любила новые тетрадки, острозаточенные карандаши и мягкие стирательные резинки. Ей хотелось бы учиться музыке и пению, быть причастной к той тайне, что объединяла всех этих непривычно серьезных детей, владеющих секретным языком музыки.
  Дама с тетрадками кивнула маме, открыла одну из крашеных в строгий коричневый цвет дверей и сделала приглашающий жест. Это был крошечный класс с разномастными партами и потертым фортепиано. Мама дернула плечом, но подтолкнула вперед Марину. Та оглянулась с волнением, ожидая, что маму попросят остаться в коридоре, но преподавательница, очевидно, не была против ее присутствия. От этого Марина почувствовала себя гораздо уверенней. Дверь медленно закрылась сама, оставив все звуки школы, создававшие приятную какофонию, плескаться у порога.
  Мама, нарочито спокойная, с прямой спиной, готовая, как чувствовалось Марине, в любую секунду покинуть негостеприимное заведение, присела на стульчик у парты. Преподавательница открыла крышку пианино и повернулась к ней вполоборота на лаковом табурете:
  - На музыкальном инструменте играете?
  - Нет, - сухо ответила мама, - мы хотели на сольное.
  - Песенки поем? Запоминаем? С телевизора, радио, -заученно обратилась учительница к Марине.
  Та кивнула.
  - А говорить умеем? - с ласковым упреком спросила дама. - Голосок есть?
  - Умеем, - неожиданно хрипло отозвалась Марина и покраснела.
  - Она хорошо поет, очень красиво. Нам посоветовали Ольгу Вячеславну, - вдруг заволновалась мама.
  - Славно, славно, - сказала учительница равнодушно. - А меня зовут Лилия Анатольевна. Ну что, начнем?
  Марина опять кивнула. От волнения перед глазами у ее поплыло. Черно-белые клавиши вдруг показались зловещими драконьими зубами. Они не только звенели, но и зевали, пыхтели, проваливаясь под пальцами пианистки. Но по мере того, как Марина пропевала ноты, следуя за игрой Лилии Анатольевны, ее голос становился все уверенней. Сначала она 'дула' голосом через горло, как ее учили в школе на уроках музыки, но потом, увлекшись, привычно опустила 'точку опоры' под ребра: так ей было удобнее, горло не сохло и не жгло, она дышала свободно, и поток воздуха превращался в звук, будто проходя через самое сердце. Марина заметила, что в тот момент Лилия Анатольевна удивленно вскинула на нее глаза от клавиш, но продолжила играть. Марина, как всегда, увлеклась собственным пением, ей хотелось, чтобы эта игра никогда не заканчивалась. Нотные переливы представлялись ей лестницей из разноцветных ступенек, по которой девочка прыгала, как по классикам в школьном дворе, и нужно было не ошибиться, и если прыгаешь через две ступеньки, то это должны быть две ступеньки, а не три или четыре. С каждым разом задание становилось сложнее, и в конце концов Марина все-таки ошиблась - пропустила ступеньки и запуталась. Лилия Анатольевна опустила руки на колени, на щеках у нее проступили красные пятна. У Марины кружилась голова. Она медленно возвращалась в реальность, словно опускалась на землю с еще трепещущими за спиной крыльями.
  Лилия Анатольевна ожила и сунула маме анкету. Она проводила их до самых ворот, кутаясь в свою старушечью кружевную шаль и вкрадчиво втолковывая маме что-то, от чего та приходила во все большее волнение. С этого дня для Марины началась учеба, дававшаяся ей так легко, что бабушка Нина, водившая ее в музшколу до того дня, пока напротив него не сделали остановку троллейбуса и автобуса, крестилась и говорила: ' Не проболвань, не проболвань, бог лентяям таланту как даст, так и забэрэ'.
  Шли годы. Не забрал, оставил. Лучше бы забрал.
  
  .....
  
  
  Для того, чтобы выяснить, где находится тот самый предел человеческих возможностей, необязательно отправляться на край света. Марина убедилась в этом сама, работая по 14 часов в сутки и без выходных, в самое пекло, когда плавится асфальт на дорогах. Когда дышишь жаром, исходишь потом, и головные боли превращаются в обязательные издержки профессии.
  Марина никогда не любила летнее солнце на побережье, не испытывала особого пристрастия к загару и пряталась от него под шляпой и тентом, но все равно успевала схватить за день свою дозу, и лицо ее теперь было медное и сухое, как изюм.
  Она торговала всякой всячиной на 'Каталке': сувенирами, раковинами, надувными кругами. А что? Нормальное место, если бы не жара и покупатели с латентными психозами, активированными несусветным зноем.
  'Каталкой' звался пляж неподалеку от поселка Лесенки, облюбованный серфингистами и прочими представителями спортивной молодежи. Местные иногда именовали его 'Катафалка', потому как здесь каждый год кто-нибудь погибал, в шторм, в штиль, на камнях и под водой. Лесенки, небольшой поселок с инфраструктурой, развитой исключительно под нужды отдыхающих, свое название получил от скал с выбеленными ветром выступами. Пару лет назад его почти полностью смыло смерчем и селем, но он возродился к новой жизни с двухэтажными домиками, куда в сезон набиваются отдыхающие, кафешками, рыночками и даже небольшим торговым центром.
  Поначалу Марина каждый день ездила на 'Каталку' из Дивноморска. Снимала там комнатушку у Вазгеновых родственников, недорого. Спала, соответственно, по пять часов. Иногда, правда, ей удавалось покемарить в маршрутке, если М-4 застревала в пробке, но в шесть утра такое случалось редко. Обратно ее подвозили Соломон и Дейв, студенты габонцы, фотографирующиеся на Каталке со всеми желающими. По пляжу Сол и Дейв бродили в 'леопардовых' набедренных повязках, коронах из перьев и с барабаном, приставали к отдыхающим: 'Чего голий малиш дьержишь? Нильзя так. Пи-пи закрой ему. Это святое'. 'Ты бьелая красавица. Ты дольжна со мной фотографироваться. Эбони энд айвэри. Красиво будьет'. 'Ау, бабушка. Ничайна наступаль. Пугать не хотель. Спи спокойна'. После заката, поев в шумной забегаловке у выхода и переодевшись в джины и футболки с надписью 'I love Russia', сонные Сол и Дейв возвращались в Дивноморск. Марина бы и по утрам с ними ездила, но вставали они не раньше девяти и утренние, непроспавшиеся и заторможенные, были за рулем еще хуже вечерних, уставших.
  Помучившись, Марина решила послать Вазгена с его точкой к чертям и поискать работу в Дивноморске или дальше по берегу. Тогда хозяин нашел для нее жилье в старом корпусе базы отдыха, предназначенной под снос в скором времени. Там в советскую эпоху был профилакторий для работников медицинской сферы, и жила теперь Марина в некогда роскошном номере 'со всеми удобствами'. От прежнего гостиничного уюта, впрочем, ничего не осталось. Везде царила разруха. Санузел был выкрашен ярко-зеленой краской поверх древнего кафеля. От старости и влаги краска пузырилась. Марина цепляла зеленое крошево на локти и спину, когда принимала душ. Балкон осыпался, и она старалась поменьше на него выходить, даже постиранное белье развешивала, стоя на приступке. Кухни не было, но Марине было все равно - она почти ничего не готовила - на жаре есть не хотелось, лишь вечерами крошила огурцы, лук и помидор в миску с отбитой эмалью, заправляла салат горьковатым оливковым маслом и ела перед окном с трещиной, в которую в штормовые дни задувал ветер. Был холодильник, постоянно зарастающий льдом и снегом и от того отключавшийся в самый неподходящий момент. Двери в номере были картонные - судя по заплаткам у замка, их уже не раз выбивали прежние жильцы, но Марина и по этому поводу не переживала: у нее нечего было брать, все заработанные деньги она клала на карту, которую всегда носила с собой. На карте за все это время скопилась приличная сумма, но ей не на что ее тратить, разве что пришло время купить новые шорты и полечить зуб слева - он начал ее беспокоить в последнее время. Вся ее одежда помещалась в один рюкзак. Пройдет лето, она ее выбросит и купит пару свитеров и джинсов. Пройдет зима - отоварится шортами и футболками. Самым главным достоинством ее комнаты был кондиционер в форточке - старенький, дребезжащий, оставленный кем-то из прежних жильцов Де-Лонги с миниатюрным пультом. Она включала его по ночам. Рай. В соседях у нее оказались в основном гастарбайтеры, смуглые, густобровые, улыбчивые парни. Они иногда заходили попросить пакетик чая или помидор. Никогда не возвращали. Хорошие, спокойные ребята.
  В восемь на пляже уже было жарко. Две девушки-дагестанки, Лейла и Заира, жарили пирожки в небольшой пристройке у лимана. Вот где был сущий ад. Девушки по очереди выходили от своих духовок на воздух и блаженно вздыхали - хорошо, прохладно. Вот тебе и 'выведи козу' - все познается в сравнении. Иногда они бежали к морю и окунались прямо в своих платьях-балахонах. Но ткань сохла на глазах. Каждый вечер Марина получала от них большую самсу с пылу с жару - Вазген велел им ее подкармливать. Боялся, что ее ветром сдует. Правильно боялся. Ветер нынче был неслаб и переменчив.
  Рядом с Мариной в массажном кабинете работал Боря. Ему было лет двадцать восемь - тридцать, красавчик, чистый Голливуд-Болливуд - бицепсы, трицепсы, кубики, мужественные черты лица, зеленые глаза. Поначалу Марина с ним почти не общалась, страшно было. Так и казалось, что как только она с ним заговорит, из-за стоек с парео и надувных кроватей в соседних павильончиках полезут операторы и прочие режиссеры: 'Дубль один. Сцена на пляже. Массовка готова? Борис, дорогой мой, в роль вжились?'. Боря сам сделал первый шаг навстречу - попросил разменять пятитысячную купюру. Вблизи сосед показался Марине вообще нереальным - Колин Фаррелл, да и только. Сначала они перебрасывались отдельными словами, жарко, мол, покупателей много сегодня, ветрено, мол, покупателей вообще нет. Постепенно подружились. Если бы не Боря, Марине было бы совсем тоскливо. Вместе с другом она неожиданно приобрела врага, не очень страшного, но надоедливого: Катя из павильона с молочными коктейлями ее всерьез возненавидела. А не стоило, это была настоящая дружба без шашней, та самая, о возможности которой спорят блоггеры и участники ток-шоу, хотя Боря не был геем, скорее наоборот. Просто ему было не до курортных романов - все его силы отнимала работа в две смены. О втором его заработке знала на всей Каталке лишь Марина. Он сообщил ей о нем с тем же непроницаемо-мягким выражением лица, с каким обычно встречал и 'работал' хихикающих, полураздетых, истекающих при виде него негой пляжных девиц.
  Это случилось в самый пик июльской жары, когда даже болтать стало невмоготу - из глотки ничего, кроме молитвы о дожде, не лезло. Они сидели под вентилятором, нагонявшем больше тоски, чем прохлады. У Бори в массажном кабинете был кондиционер, однако из солидарности он просиживал всю свою смену до пяти вечера рядом с Мариной. В два часа дня на пляже было мало самоубийц - охотников за тепловыми ударами или раком кожи, но сиеста в контракте Марины не была предусмотрена, вдруг какой-нибудь меланиновый маньяк возжелал бы хачапури или раковину с морскими стонами.
  Боря достал из картонного пакета небольшую коробку. Заглянул внутрь, присвистнул. Марина наблюдала за ним сквозь полуопущенные веки и размышляла, стоит ли сбегать к воде и окунуться или лучше потерпеть до вечера, чтобы не чесаться от соли.
  - Маринка, хочешь подарю тебе свой смартфон? - спросил Боря.
  - Да, - сказала Марина лениво. - Конечно. Подари.
  Она думала, он шутит. Ожидала, что скажет, как обычно, в ответ что-то вроде: ' А ты меня за это убей и прикопай у мола, чем так мучиться, лучше обрести ВЕЧНЫЙ, ПРОХЛАДНЫЙ покой. Помимо телефона завещаю тебе свою любимую губную гармошку'.
  Боря достал из кармана джинсовых бриджей свой мобильник, поддел ногтем крышку, вытащил симку и протянул смартфон Марине со словами:
  - Только зарядка дома, потом принесу. Ну? Берешь?
  - Ты че, Боря, перегрелся? - спросила Марина, выпрямившись в кресле-шезлонге.
  - Я серьезно, - сказал Боря. - Бери. Предложение века. Хороший смартфон. Камера хорошая. Знаешь, сколько мегапикселей?
  - В смысле...просто так? Без денег? - она машинально взяла в руки мобильник. - Я могу заплатить, если что...
  - Не, - сказал Боря. - Надо хоть иногда творить добро. Может, моя жертва будет засчитана - он посмотрел на безоблачное небо и поморщился. - Тем более, что я тоже в накладе не остаюсь. И вообще, тот, что я тебе отдаю - старье, три месяца уже пользуюсь, и топил спьяну, и бил, работает, правда.
  -- Спасибо, -- сказала Марина безо всякой иронии.
  Боря вынул из коробки тонкий смартфон, провел пальцем по экрану, хмыкнул:
  -- А вот это - новьё. Почти штука баксов. Меня ценят.
  Марина молчала. Все это было для нее странно и непонятно.
  -- Знаешь, Маринка, -- сказал Боря задумчиво. - Я раньше такое все продавал. Брал себе что-нибудь подешевле. Мне деньги нужны. Хочу квартиру купить, дело собственное открыть, галерею. Это моя мечта - галерея искусств. Для курортного города - самое то. Мечта моя, да. Люблю искусство, учился даже на искусствоведа. Ты знала?
  Марина помотала головой. Для нее Боря открывался с новой стороны.
  -- А вот этот, пожалуй, оставлю себе, -- продолжал он равнодушно. - Нужно рисануться кое перед кем.
  -- Боря, -- сказала Марина, -- ты не обидишься, если я кое-что личное спрошу.
  -- Не обижусь. Прекрасно знаю, о чем ты меня спросишь. Откуда у меня все это? -- бросил Боря, без особого воодушевления кликающий по экрану. - Мобилы и шмотки. Тачка. Парфюмы.
  -- Ну... -- смущенно пробормотала она. - У тебя вчера за весь день был только один клиент. И так часто бывает. А ты каждый вечер ужинаешь в суши-баре и...Блин, я лезу не в свое дело, да? Прости. Забудь.
  Боря посмотрел на нее с улыбкой.
  -- Та, не проблема. Вот это все, -- он махнул рукой на массажный павильончик, -- шмарство официальное, налоги там, все тип-топ, законно, медицинское образование мое, опять же. Что, зря учился? Только нифига это все не покрывает, потребности у меня большие. Поэтому с семи и до конца ненормированного рабочего дня моего я чпокаю медуз.
  Картина, вставшая перед глазами Марины, была так ярка и непотребна, что у нее вырвалось:
  -- Медузы размножаются ртами. Иногда. А так они почковаться могут.
  Боря подумал и кивнул:
  -- Ну да, такое у меня тоже случается. В смысле, и ртами, и просто так почковаться-чпокаться.
  Марина молчала. Аллегория до нее не доходила. Наверное из-за жары. Боря посмотрел на нее, наклонив голову к плечу и терпеливо пояснил:
  -- Там дальше, по берегу, за строящимся отелем - закрытый пляж. Нудистский, клубный. Очень дорогой. Я там пасусь. Цепляю только тех, кому за сорок-пятьдесят - медуз. Поняла?
  Марина кивнула. Пробормотала:
  -- Шмарство неофициальное?
  -- Умная девочка. Я раньше думал, Вазген так в тебя из-за твоей харизмы вцепился... А ну скажи что-нибудь.
  -- Что?
  -- Эх, харизма...Так сидел бы и слушал тебя целый день. Но ты еще и умная. Ум и голос твой - страшное сочетание. Скажи еще что-нибудь.
  -- Отстань.
  -- Они, когда в одежде - бабы как бабы, симпатичные, ухоженные. Разденутся - медузы. Не потому что некрасивые, нет. Некоторые и детей с собой притаскивают - приобщают. С такими я рядом с#ать не сяду. Дура ты, что сидишь здесь, у Вазгена. В стюардессы бы пошла. -- Боря опять уткнулся в смартфон. Это было вполне в его духе - перескакивать с темы на тему. --Уважаемые пассажиры, экипаж корабля рад приветствовать вас на борту нашего самолета. Убедительная просьба пристегнуться ремнями безопасности до момента, когда наш лайнер наберет высоту. А ну, скажи.
  -- Отстань, -- повторила Марина.
  Что-то такое о Борисе она подозревала с первого дня знакомства. Иногда ему звонили - он уходил в кабинет, и было слышно, как он разговаривает там нежно-воркующе. А однажды дверь открылась от ветра, и Марина увидела, как он смотрит в окно, растопырив пальцам жалюзи и лаская голосом собеседницу на том конце линии - пустой, равнодушный взгляд.
  Марина подумала и достала симку из своего старого телефона. Борин подарок запиликал, как ручной зверек в руках у хозяйки, раскрыл несколько цветных рамочек, будто хвастаясь ярким оперением.
  -- Как можно без интернета? - буркнул Боря, наблюдая за ней искоса. - У тебя хоть почта на гэмэйле есть?
  -- Была, -- неуверенно ответила Марина. - Заблокировалась, наверное, давно.
  -- А ты восстанови, -- Боря пожал плечами, -- раз плюнуть, если пароль помнишь. Как можно жить без почты? Ты вообще в фейсбуке есть? А в инстаграме?
  -- Меня нигде нет, -- сказала Марина. - Нигде.
  

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Пальцева "Зима с характером" (Любовное фэнтези) | | М.Мистеру "Всё дело в традициях" (Любовное фэнтези) | | Ж.Штиль "Стервами не рождаются. Падь" (Любовные романы) | | А.Хоуп "Тайна Чёрного дракона" (Любовная фантастика) | | А.Анонимов "Второй Шанс" (ЛитРПГ) | | Лаэндэл "Заханд. Аннексии" (ЛитРПГ) | | Д.Елизарьева "Верить – не верить (Следом за судьбой - 3)" (Любовное фэнтези) | | М.Ваниль "Накажи меня нежно" (Романтическая проза) | | А.Кувайкова "Жмурик или Спящий красавец по-корейски" (Современный любовный роман) | | Ш.Лайон "Покорность не для меня" (Городское фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Ершова "Неживая вода" С.Лысак "Дымы над Атлантикой" А.Сокол "На неведомых тропинках.Шаг в пустоту" А.Сычева "Час перед рассветом" А.Ирмата "Лорды гор.Огненная кровь" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на учебе" В.Шихарева "Чертополох.Лесовичка" Д.Кузнецова "Песня Вуалей" И.Котова "Королевская кровь.Проклятый трон" В.Кучеренко, И.Ольховская "Бета-тестеры поневоле" Э.Бланк "Приманка для спуктума.Инструкция по выживанию на Зогге" А.Лис "Школа гейш"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"