# Верни меня из Зазеркалья

Наталья Навроцкая

Кто о чем, а я о том же - все происходит из детства. Все происходит, возвращается и продолжается. Все. В том числе и первая любовь. Как ни странно, тоже пишется )))только оооочень медленно.

Верни меня из Зазеркалья .

Я знаю красивейшего человека, который шарахается от зеркал, как от чумы.

Я знаю девушку, которая носит на шее целую коллекцию маленьких зеркал. Она чаще глядит в них, чем вокруг, и видит все фрагментами, в перевернутом виде.

Я знаю незрячего, иногда настороженно замирающего перед собственным отражением.

И помню хомяка, бросавшегося на свое отражение с яростью берсеркера.

Так что пусть мне не говорят, что в зеркалах не прячется магия. Она там есть, даже когда ты устал и ни на что не способен

'Дом, в котором...' Мариам Петросян


Пролог

Агата присела на кровать. Идеально расстеленное покрывало смялось, съехало набок под ее весом, открывая выглаженные простыни цвета сливочного масла. Агата провела по ним рукой, потерла ткань между пальцами, как делают придирчивые покупательницы в магазинах текстиля. Хмыкнула, увидев на подушках наволочки с кружевом! Комфорт и уют. Нелька не зря прошерстила перед поездкой бабушки все курортные сайты и скрупулезно перечитала отзывы на форумах. Пансионат был славным, в элитно-советском, в лучшем смысле этого определения, стиле: с мраморными колоннами, дубовыми скамейками и духом интеллигентности, за много лет пропитавшим панели вишневого дерева.

Пока подготавливали ее номер, Агата успела пройтись по парку и оценить обстановку. В конце концов, куковать ей тут четырнадцать дней. Молодежи в пансионате почти не водилось. Бродили по тропинкам между соснами немолодые дамы и господа, ухоженные, со статусом, нормальные. Агата про себя думала, что вводит их относительно себя в заблуждение. Вот думают они: а кто эта представительная мадам, хорошо одетая и явно вхожая в 'приличное общество'? А вся ее 'нормальность' лишь хорошо отрепетированная мимикрия. Агата годами покрывала себя 'статусом' как грязинка в раковине слоями перламутра. Но теперь она может собой гордится. Войдя в номер, она подошла к зеркалу на трюмо. Лицо все в морщинах вокруг костлявого носа, словно изрытая оврагами земля у горы. Тонкие губы. Глаза непонятные: то ли зеленые, то ли серые. Но и ее такую, неидеальную, любили, и она любила. Каждая морщинка тому знак. У кого-то вокруг глаз лишь следы мудрого прищура - скрупулезной оценки всех и вся, носогубные складки - пристальное внимание, подчас неодобрительное, складки на лбу - тягости жизни. А у Агаты - смех, удивление, сострадание, умиление. Лет ей уже много. Она любила. Со стороны вроде как отдала себя чужой судьбе, неродному ребенку, но это не так. Любовь без эгоизма - самая благодарная, награждающая неземными благословениями.

Агата посмотрела в окно. Отдых - одна из наград. О ней она никогда не просила, так уж вышло, что внучке в ее медовый месяц захотелось подарить бабушке десять дней уюта. 'Вот, смотри, какой классный пансионат. Ведь ты всегда мечтала пару недель у плиты не стоять, не стирать, не гладить, планы учебные не составлять. И никаких звонков. Чтоб о тебе забыли. Чтобы гулять до изнеможения, а потом валяться в постели с книжкой, и еда четыре раза в день, приготовленная не тобой '. Агата согласилась. С наигранной радостью выслушала список предстоящих ей невиданных блаженств. А теперь стоит у окна, смотрит на праздно гуляющих отдыхающих, престарелых актрис, вдов академиков и военных в отставке, и думает, чем бы занять день. Какой смысл в минутах, если они, эти минуты, не отвоеваны у жизненной рутины, не уложены, как бесценный трофей, на алтарь душевного покоя и удовлетворенности от сделанного? Впрочем, она уже знает, чем займется. Тем, на что у нее никогда не хватало времени.

Агата раскрыла чемодан, в который сама могла бы поместиться, свернувшись клубочком. Половину его пространства занимала коробка из обтянутого тканью картона, из тех что в сложенном виде продаются в хозяйственных магазинах, а дома хранят в себе тысячи мелочей россыпью. В эту коробку Агата перед самым отъездом в пансионат сложила содержимое некогда щегольского чемоданчика времен ее советской молодости. С чемоданчика желтой трухой осыпалась высохшая от времени кожа. Все внутри было разложено по годам, скреплено поржавевшими скрепками. Скрепки оставляли на бумаге рыжие пятна. Это была ее коллекция, ее Denkwürdigkeiten, меморабилия, память в записях и фотографиях, буклетах, открытках и даже магазинных чеках. Поначалу Агата просто складывала в папку все, за что цеплялся ее взгляд, что не поднималась рука отправить в корзину для бумаг - молодость ее в ту пору не верила в старость и вот в эти самые, уже наступившие, дни воспоминаний, но глаза и тогда жаждали смотреть, впитывать, воскрешать.

Детские рисунки, засохшие цветы, салфетка с уже давно не существующим номером фиолетовыми чернилами, горсть сосновых игл в пожелтевшем конвертике. Каждый клочок бумаги - веха, каждая фотография - сладко-горький спазм в груди. Плохих воспоминаний Агата не хранила. Но некоторые фото и сейчас откладывала в сторону, не просмотрев, - ее врожденный перфекционизм не давал ей от них избавиться, а душа не хотела лишний раз тревожиться.

Агата уселась в изголовье кровати, подоткнув под спину подушки в кружевных наволочках. Она перебирала листки морщинистыми пальцами. А если и вправду жизнь только иллюзия, сон, от которого пробуждает смерть. Откроешь глаза и смотришь вокруг: кем я была, что творила? А тут подоспели проснувшиеся друзья. А помнишь...? А как ты тогда...? Но потом опять тянет спать. И новая жизнь: от первого крика до последнего вздоха. Агата задумалась и не заметила, как задремала. Разбудила ее горничная, предложив на время уборки прогуляться по саду. В сад, все в сад. Агата вышла, чувствуя себя старой и уставшей. Но теперь ей было ясно, чем заняться в отпуске: она будет вспоминать.


***

На окраине Мергелевска, с недавних пор в городской черте, стоит небольшой поселок Строительный. В городе поселок, иногда с любовью, иногда с нескрываемым раздражением, называют 'Курятниками'. От Гагаринского кольца до Строительного каждый час ходит пыхтящий микроавтобус с говорящим номером 13. Автобусик взбирается на бугры, минует старое кладбище и виноградники, обязательно высаживает нескольких пассажиров у дачного поселка Родники и разворачивается на площади у небольшого супермаркета, перестроенного из старого сельпо. При желании от Курятников до первой остановки троллейбуса можно спуститься пешком, дорога займет минут двадцать, но подняться к Шестому Ущелью, особенно с тяжелыми сумками, по силам не каждому. Иногда Курятниковских обитателей за пятьдесят рублей доставляют наверх раздолбанные легковушки-такси, что с незапамятных времен развозят жителей по привыкшим к бездорожью районам, но в последнее время администрация Мергелевска, привыкшая выплескивать с грязной водой все, что незаметно приносит комфорт и пользу, нацелилась на 'армянскую мафию' таксистов. Курятниковские жители активно борются за свои права, и жутко воющие, присевшие под тяжестью сумок в багажнике, раздолбанные колымаги еще ползают туда-сюда по склонам Мергелевских бугров, а таксисты, в жизни не платившие никаких налогов и владеющие магией толкача и матерного слова, развлекают пассажиров в пути слезливым описанием своего бедственного положения.

Рабочими местами жителей Курятников испокон веков, а точнее, с середины двадцатого века (который многие обитатели поселка никак не привыкнут называть 'прошлым'), обеспечивает станция Сортировочная, до которой по восточному склону ущелья всего десять минут ходу. На станции гремят составы, проносятся мимо поезда с истерзанными долгой дорогой курортниками в предвкушении конечного пункта и загорелыми гражданам-уже-отдохнувшими, напившимися в киосках железнодорожного вокзала холодненького, кисленького 'мохито', отлично утоляющего жажду по жаре, и теперь с тоской ожидающими окончания санитарной зоны.

Курятники были построены в конце сороковых, когда весь Мергелевск, уже очищенный от руин, стоял на земле, каждая пядь которой была пропитана кровью. От старого города уцелело несколько зданий в центре и кусочек порта, через который в город пошла новая жизнь. Но прав был классик: кровь ушла в землю и там, где она пролилась, проросли виноградные лозы. И только в человеческих сердцах и на книжных страницах хранились страшные воспоминания о том, что было.

Тамара Игнатьевна, одна из старейших обитательниц Курятников, заставшая войну юной девушкой и в пятнадцать лет ушедшая в Причерноморский партизанский отряд, принимает у себя в гостях депутатские делегации и школьников с букетами и рассказывает о том, как героически воевали в ее отряде ребята, чуть постарше тех, кто слушает ее теперь. Она всегда говорит о героях и подвигах, но охотно променяла бы свои регалии, ордена, медали и доплаты к пенсии на сны без сновидений, в которых настырная, ненадежная старушечья память не хочет замалчивать то, о чем Тамара Игнатьевна не может и не желает рассказать своим юным посетителям. Все чаще в ее сны, заслоняя окровавленные лица всех, кого потеряла она в войну, почему-то приходит сосед и одноклассник Митя Соколов, показательно расстрелянный фашистами в страшный августовский день 1942 вместе со всеми мужчинами старше двенадцати, жившими по левой стороне улицы Ленина. Митя был маленький и щупленький для своих четырнадцати лет, но во снах Тамары Игнатьевны он взрослый и крепкий молодой мужчина, и она спрашивает его, чувствуя, как сочатся из сомкнутых век, текут по сморщенным щекам слезы: 'Так ты жив, жив?' Он отвечает, улыбаясь: 'Жив, Тамарка, жив'. 'Ждешь меня?' 'Жду'. И Тамара Игнатьевна, в прошлом партийный работник и атеистка, засыпает крепким сном, бормоча выученную на старости лет молитву 'Господь мой - пастырь'.

Поселок был построен для строителей, восстанавливающих город после бомбежек. У Мергелевска объявился влиятельный покровитель в высших советских правительственных кругах. Средства на восстановление города не жалелись. Для строителей будущего города-сада, по особому распоряжению сверху, были выделены и в кратчайшие сроки возведены сборные деревянные домики, предназначенные для северных широт. Некоторые домики были на сваях. Так поселок Строительный стал Курятниками. Слово 'Курятники' первое десятилетие после постройки произносилось с уважением, следующие четыре десятилетия - с пренебрежением, и последние два - с интересом и даже благоговением.

Курятники любили и ненавидели, из них уезжали, не оглядываясь, по ним тосковали, они снились и вспоминались, о них писались восторженные стихи и неодобрительные статьи. Никто и никогда не оставался к ним равнодушным. И дело было не в том, что крепкие срубы с годами потемнели под южными дождями, приобретя сказочный древнерусский колорит, и не в том, что в двойных стенах, в щелях, предназначенных для вбивания утеплителя, водились мыши, и даже не в том, что жителям иногда приходилось брать воду не из уныло стонущих по расписанию кранов, а из источника с характерным тухловато- лечебным запахом. Дело было в особой курятниковской атмосфере: в запахах мокрого дерева, свежей краски, жареных каштанов, в отзвуках знакомых голосов на закате, в свистках локомотивов, огибающих Корчень-гору, в лягушачьих песнях из запруд и вое северо-восточного ветра во время 'боры'. Мергелевск был 'внизу', Курятники были 'наверху'. Люди, продавшие свои приватизированные жилые площади и ушедшие жить 'вниз', с презрением именовались 'выползнями'.

Когда было решено снести Курятники и построить на их месте современный микрорайон, тетя Агата, пожевав мундштук от трубки, покачавшись в кресле и обхмыкав все попытки Нелли обсудить с ней погоду, попросила внучку показать ей, как делать, ну, этот... ну, когда много людей собирается через интернет и идет что-нибудь позиционировать...

- Флэшмоб?

- Ну да, вроде.

Понаблюдав за неумелыми попытками бабушки разобраться в системе интернет коммуникации, Нелли отправила ту заварить чаю, а сама уселась за ноутбук. В результате ее усилий к назначенному дню в Курятники, прямо на глаза комиссии во главе с местным депутатом-самовыдвиженцем Егоровым, завалилась целая толпа разновозрастных энтузиастов, прихвативших по дороге пару иностранных туристов с набережной и журналистов газеты 'Большой Цемент'. У входа на территорию поселка комиссию встречали тетя Элла и тетя Дуня с плакатом 'КУРЯТНИКИ - ЭТО НАША ОБЩАЯ ПАМЯТЬ'. Играл приглашенный музыкантом дядей Семеном оркестр еврейской народной музыки. Коллеги тети Агаты по институту жевали испеченные ею пирожки и одобрительно выкрикивали: 'Курятникам быть!' Туристы-немцы с горящими глазами фотографировали 'памятник русского зодчества', журналисты вопрошали, местные жители вопияли. Через четыре месяца ссор, статей, походов по инстанциям, 'срача в комментах' и прочих радостей общественной-полезной работы Курятникам был окончательно присвоен статус 'объекта культурного наследия регионального значения'.

Федор Голиков тоже приехал поучаствовать в акции. Ему было плевать на Курятники и их судьбу. Он молча стоял в толпе и ждал. Не дождался. Она так и не появилась. Федю в толпе разглядела молодая журналистка:

- А вы не хотели бы прокомментировать происходящее?

Федор помолчал, мягко улыбнулся (журналистка мило покраснела) и сказал:

- Вокс попули - вокс деи.

Он выглядел ужасно умным, загадочным и симпатичным в тот момент, журналистка долго высматривала его пламенеющую макушку в фестивальной курятниковской толчее после окончания флэшмоба, но он уехал, почти сразу забыв о милой девушке и ее к нему интересе.


Часть Первая. Зазеркалье.

## Глава 1. Нелли и очистка родовой кармы.

Мергелевск, конец 90-ых


Как-то солнечным майским утром тетя Агата и тетя Леля пили кофе у раскрытого балкона на втором этаже дома номер шесть, именуемого в Курятниках 'Поповским'. В Курятниках у каждого дома, помимо номера, имелось еще и имя. Дом тети Эллы и тети Дуни, к примеру, именовался в народе 'Фестивальным', а дом дяди Семы 'Щербинкинским', по фамилии некогда жившего там академика Щербинкина. От чего дом номер шесть прозвали 'Поповским', уже никто не помнил. Может, жил там когда-то поп, что служил в деревянной Курятниковской церкви до того, как та превратилась в развалины.

Тетя Леля, пренебрегая честью приобщиться к поповской святости, была экстрасенсом, сводницей, гадалкой и помощником в нерешаемых делах, 'профессиональной доброй ведьмой', как любила она повторять. Из трех слов, входящих в это определение, тетя Агата была согласно только с последним. Иногда, правда, она с неохотой признавала, что морочить людям головы у тети Лели действительно получалось профессионально.

Агата курила трубку, набитую душистым табаком. Леля наблюдала за ней с удовольствием и завистью. Сама она бросила курить и пить с клиентами крепкий, угольно-черный кофе несколько лет назад, когда ее прилежное, работящее сердце вдруг заявило о себе странным перестуком и тревожными паузами. Иногда она делала исключение для чашки кофе, вот, как сейчас, но прежде обожаемые ею тонкие, длинные сигареты теперь называла с презрением 'фаллическим символом для женщин, не знающих чем замазать свою невостребованность'.

Дым от трубки поднимался к потолку загадочными клубами и тянулся к шевелящимся от ветра занавескам. Умиротворяюще тикали настенные часы; с эзотерических безделушек, выставленных на комоде и свечном камине, взлетали в воздух блестящие пылинки. На каминной полке пламенел оранжевыми одеждами очередной лысый и морщинистый гуру в рамке с засохшей цветочной гирляндой. Рядом хитро щурился немного выгоревший на солнце вождь мирового пролетариата. Перехватив его добрый-добрый взгляд, Агата в который раз спросила:

- На хер тебе, Лелечка, дедушка Ленин?

- Чтобы спрашивали, - бесхитростно ответила Леля. - Небось у всех на стенках Ванги да Джуны. Сейчас этим никого не удивишь. А про Ильича удивляются. А я им: Великая Душа, провидец, все знал, как жить надо, да только мы не готовы были, и сейчас не готовы.

- Угу, - сказала Агата. - Провидец. Не лучше тебя провидец.

- Да в чем-то похуже даже, - покладисто согласилась Леля, поправляя на плацдарме груди нефритовые бусы. - Так еще не вечер.

- Лель, займи пятьсот рублей до зарплаты, - попросила Агата.

- Займу. А ты за это дай тебе и Нельке погадать.

- Не надо, - сказала Агата, пыхая дымом. - Я передумала, у Варьки перехвачу.

- Ну дай. Зря я что-ли с тобой кофе хлебаю - здоровье порчу, мне ж нельзя.

- Жертвенная ты наша, - хмыкнула Агата.

- Давай чашку, - с нетерпеньем сказала Леля.

Агата доцедила кофе до самой гущи и отдала чашку подруге. Та опрокинула остатки напитка на блюдце и жадно вгляделась в узор на фарфоровых стенках, а гостья раздраженно скинула со штанины белую Лелину крысу, которую хозяйка звала Марго, а сама Агата с презреньем именовала Сыкухой. Марго, внимательно посмотрев на гостью с ковра красноватыми глазками, обошла стол и вкарабкалась на него по гобеленовой скатерти. На столе она принялась шнырять среди посуды.

- Убери свою тварь хвостатую, - недовольно произнесла Агата.

- Да пусть кофейку хлебнет, - рассеянно пробормотала Леля, не отрываясь от чашки, - оно ж хочется.

Агата забрала со стола свое блюдце с курабье, на которое как раз нацелилась Сыкуха.

Леля поставила чашку на стол и побарабанила пальцами по подлокотнику кресла. Марго, прихлебывающая молоко из сливочника, подняла голову и пошевелила усиками.

- Глянь, - потребовала гадалка.

Агата подкатила глаза, но заглянула в чашку.

- На блюдце тоже глянь.

- Тут написано 'помой меня', - попыталась пошутить Агата.

Леля сосредоточенно ждала.

- Дерево какое-то, вроде, - неуверенно пробормотала Агата

- Вот! - возбужденно воскликнула гадалка. - Древо. Корни, вот и вот, - она потыкала пальцем в черточки-разводы, действительно напоминавшие узловатые корневища, - в землю глубоко уходят, глубоко. Листва смотри какая - густая, крепкая. Она, Нелька твоя - древо! Избавительница от всех ваших грехов, всю карму на себя взяла, дитя безгрешное, всю, от того так и мучается!

Агата почему-то заволновалась, но не показала виду, а плеснула в гадальную чашку остывшего кофе из джезвы и продегустированного крысой молока. Кармическое дерево растворилось в молочной мути.

- Когда было такое, чтобы по вашему гнилому Крапивниковскому роду такое дерево рисовалась? - допытывалась гадалка.

- Никогда, - с усмешкой подтвердила Агата, возвращаясь в свое привычное ироничное настроение. - Вечно всякая хрень рисуется.

- Древо - это жизнь, - успокоившись, продолжила Леля. - И твоя жизнь в нем тоже. Ты, Гася, такое великое дело совершила, не побоялась, взяла к себе дитя, - гадалка взволнованно покачала головой. - Не пожалеешь. Через нее все у тебя будет. Только не проси многого. Твоя судьба - порченная, а ее - страдальческая, но счастливая.

Агата благодушно присвистнула:

- Ну ты, мать, договорилась. Все в кучу.

- А ты на блюдце посмотри. Узел там, во тьме.

Агата кивнула. Кофейную тьму она увидела, узел - нет. Под столом к ее ноге в открытых шлепанцах подкралась Сыкуха. Месть Марго за пренебрежительное к ней отношение была сладка и кровава. Агата подпрыгнула, давясь курабье, схватившись рукой за прокушенный мизинец. Крыса сбежала, воспользовавшись переполохом.

На прощанье Леля, убирая в трюмо флакончик с йодом, сказала:

- Чего тебе понадобится в жизни, все через Нельку придет. Счастливый билет ты вытянула, Гася.

Агата, морщась от боли и противного привкуса во рту, оскалилась в ответ. Прихрамывая, спустилась этажом ниже, вошла в свою квартиру. Нелли спала в детской. В свои пять лет она засыпала там, где ее положат, спала столько, сколько требовалось, и вставала без слез и капризов, с улыбкой на пухленьком личике. Агата считала, что нет ничего лучше пары часов сна в обеденное время, особенно когда день начинается рано, солнце уже по-летнему разогревает землю, а вечера предназначены для игр.

- Дневной сон лечит печали не хуже курорта, а мы уже и так на курорте, что нам еще с тобой нужно для счастья? - пробормотала она, склоняясь над спящей девочкой и поправляя байковую простынку с веселыми мишками.

Вздохнув, Агата произвела ревизию в холодильнике. Пятьсот рублей, прижатые в серванте пустым стаканом, уже сейчас казались эфемерными. Агата мысленно конвертировала их в продукты и новые вьетнамки для Нелли. Она сварила бульон из куриного потрошка, бросила в него картошки, рубленого щавеля с собственной грядки и заправила суп взбитым яйцом. В хлебнице нашлось печенье, в холодильнике - початая банка кизилового варенья. День был обеспечен, и не о чем было тревожиться. Агата ждала, когда проснется Нелли. Она обрадуется свежему зеленому борщику. Она всему всегда радуется...

***

Три года спустя Агата провожала Лелю, покидавшую мир в дорогом гробу и с раковой опухолью в желудке. На кладбище было людно. Благодарные клиенты прощались с 'человеком, приоткрывшим для них окошко в другие миры'. Теперь тетя Леля отправлялась в те миры собственным ходом, через официально открытую (Агата очень на это надеялась) дверь. В отличие от Агаты, остро любящей любые проявления жизни, Леля была фаталисткой и к смерти относилась как к кардинальным бытовым переменам, вроде переезда или ремонта. Она даже любимому племяннику своему, Косте, единственному близкому ей человеку, причем и родственно, и духовно, не стала сообщать о своем близком конце, сказала лишь, что приболела. Племянника разыскивали по всей густонаселенной Индии, но отыскали только на третий день после похорон.

Агата сама относила в морг погребальное: одежду и ритуальный набор. Выбрала самую любимую Лелей яркую индийскую юбку - подарок Кости. На юбке по низу были нашиты зеркальца. Молодой патологоанатом принял от Агаты деньги и пакетик с вещами. Буркнул:

- Там у нее газики были, раздуло тетю, дополнительно вскрыли, вот строка, распишитесь, что оплатили.

Агата расписалась. Уже выйдя из кабинета, засомневалась и вернулась.

- Там кофточка... не помню, положила ли... - она сунулась в пакет, поворошила, не в силах сосредоточиться и вспомнить, как выглядела кофта.

- Женщина, - раздраженно начал патологоанатом, наблюдая за Агатой. - Что вы панику разводите? Успокойтесь уже...

- Заткнись, пацан! - рявкнула Агата через плечо. - Газики! Чтоб тебя так провожали!

Парень заткнулся, мрачно проводил Агату взглядом. Та хлопнула дверью. На улице, выдувая из ноздрей запахи прозекторской, закурила первый раз за год - бросала, бросала, да не бросила.

- Прости, Леля.

Это были единственные слова сожаления, сказанные ею с самой смерти подруги.

В гробу Леля выглядела достойно. Зеркальца на юбке отражали брызжущие из-за серых туч лучи весеннего солнца, то и дело проникающие под навес. По лицам других покойников, выставленных на отпевание, скакали солнечные зайчики.

Немолодая пара, седоватый крепыш и пухленькая дама, приблизились к Агате и доверительно развздыхались:

- Человек от Бога, от Бога. Людям столько счастья принесла, нас, вот, соединила, - супруги трепетно улыбнулись друг другу. - И все по звездам, по звездам. У нас такие, знаете ли, звезды, и в именах такие, знаете ли, вибрации. Кто б знал, что так...? Грехи наши тяжкие. Царствие ей небесное.

Агата многозначительно покивала. По воле случая, она стала свидетелем того, как Леля соединяла 'по звездам' как раз эту пару.

- Две заики косноязычные, - бормотала гадалка, разложив перед собой фотографии потенциальных супругов. - Бэ-мэ. Пока че добьешься. Зато бездетные. И квартирки обе на Молодежной. Одну сдадут - опять же к пенсии прибавка.

Леля набрала номер 'невесты'.

- Душечка, так прекрасно все сошлось! Такой мужчина! Такая сложная судьба, просто, как у вас, один в один! Звезды все мне рассказали - Сатурн в седьмом Доме, Черная Луна и Посейдон в перигелии. И не раздумывайте, ни одной секунды не раздумывайте!

И вот, надо же, сошлось. И еще кое-что тоже сошлось и сбылось, что предсказала Леля. В самый разгар отпевания из толпы провожающих выдвинулась стройная молодая дама в алом плаще и с полупустой бутылкой водки в руках. С трудом доковыляв до покойницы на кристальных, прозрачных каблуках, дама сосредоточилась и плюнула в гроб. Не попала - водка, источник беспрецедентной решимости, подвела с координацией и глазомером. В толпе ахнули и запричитали. Горестно махнув ручкой с дюймовыми ноготками, дама выкрикнула 'Ниче тебя не берет, ведьма!', обошла толпу по косой и скрылась в переулках похоронного комплекса. Где-то завелась и взвизгнула, отъезжая, машина. Невозмутимый поп снова запел густым, скучным голосом. Агата пожалела, что не прихватила из дома трубку - можно было бы пожевать мундштук, чтобы скрыть расползшуюся по лицу улыбку.

- Давай, Лелька, - пробормотала Агата, - держись там. Надеюсь, в следующей жизни тебе будет так же весело, как нам здесь в этой.


***

Все мы приходим в этот мир по-разному. Не для всех у входа расстелена красная ковровая дорожка.

Нелли родилась за несколько лет до окончания тревожного двадцатого века и начала еще более тревожного двадцать первого. Гнилой Крапивниковский род, о котором так любила рассуждать экстрасенс тетя Леля Ухабина, подставил ей подножку у самого входа...


Мергелевск, конец 90-ых


...В душный летний полдень у жилконторы толпилась очередь. Ольга Валерьевна, учительница химии и биологии, продававшая земельный участок, уже которую неделю пыталась получить какую-то особо ценную справку. Часть очереди, с номерами от семидесяти до ста четырех, тушилась внутри под вялое дребезжание оконного кондиционера БК-2300, часть медленно запекалась на солнце. Ольга Валерьевна с тоской ждала, когда подойдет ее сто тридцать второй номер и нужно будет зайти внутрь. Во дворе конторы хотя бы изредка пролетал ветерок, сухой и жаркий, но чуть холодящий потную влагу на теле.

В очереди велись разговоры на актуальные во все времена темы. Говорили о царе (дураке и пропойце), войне на Кавказе, ценах на хлеб, скандальном разводе известной певички и лечении геморроя. Как только подошла очередь Ольги Валерьевне заходить внутрь, контора закрылась на перерыв. Волна очумелых от духоты и криков людей выплеснулась во дворик. Энергичная тетка в розовой кофте с люрексом устроила перекличку. Подтвердив присутствие и получив жирный номер чернильной ручкой на руку, Ольга Валерьевна наконец-то смогла отойти в тень и присесть на грязный бордюр - все остальные сидячие места были уже заняты. Она расстелила на бордюре свежий номер газеты 'Аргументы и Факты', махнув рукой на то, что ее светлая бежевая юбка может испачкаться типографской краской.

К ней подошла молодая женщина, курносенькая, симпатичная и на удивление бодрая. В очереди она стояла на три человека впереди, и Ольга с одобрением прислушивалась к ее остроумным замечаниям в тянувшемся уже больше часа, то затихавшем, то вспыхивающем с новой силой, обсуждении продажности и бюрократизма российской жилищно-коммунальной системы. Женщина с улыбкой попросила:

- Можно мне тоже у вас... листочек...?

Ольга кивнула, приподнялась и поделила газету на две равные части. Соседка по очереди села и со стоном вытянула ноги.

- Ад какой-то, - проговорила женщина, обмахиваясь пластиковой папкой.

Ольга кивнула. В другой раз она с удовольствием пообщалась бы с милой дамой, но сейчас мечтала только о том, чтобы хватило сил выстоять живой хвост. Она бездумно смотрела на детскую площадку во дворе соседствующей с жилконторой пятиэтажке. Только дети могут радоваться жизни в такую жару. Стайка мальчишек прыгала по подгнившим бревнам на месте какой-то полуразвалившейся спортивной конструкции, девочки лет семи-восьми пеленали на лавочке уродливую куклу-младенца в розовых панталонах, у самой дороги в старенькой полинявшей коляске спала девочка в желтой панамке, - должно быть, кто-то из игравших детей совмещал приятное с обязанностями няньки для младшей сестры. Открылось окно, и женский голос что-то выкрикнул во двор. Площадка мигом опустела, под скамейкой белела оброненная кукольная распашонка. Ольга вспомнила, что по телевизору начинается мультсериал про роботов, ее сын тоже смотрел его на каникулах. Девочка в коляске спала под деревом. Солнце сдвинуло тени, и лицо девочки было наполовину под его жалящими лучами.

- Странно, - услышала Ольга над ухом.

Она повернулась. Ее соседка по бордюру тоже смотрела на детскую площадку.

- Она там уже несколько часов сидит. Девочка в коляске. Сначала играла, потом заснула. Я как-то внимание обратила, когда мужа пришла сменить.

Ольга привстала и огляделась. Шумела листва, где-то дребезжала музыка, двор был пуст - даже непременные бабушки у подъезда предпочли остаться дома в такую жару.

- Может, кто-то из окна присматривает? - пробормотала Ольга, осознавая нелепость своего предположения.

Оставить ребенка, которому на вид не больше года, одного во дворе - кто на такое решится?

- Я подойду посмотрю, что там, - вдруг произнесла молодая дама, вставая.

Она двинулась через двор прямо по газону, проваливаясь каблучками в растрескавшуюся землю. Ольга неуверенно оглянулась на людей в очереди и последовала за ней. Вдвоем они подошли к коляске. Девочка проснулась. Она дергала ручками пряжку на ремешках. Пряжка была обвязана поверх свободным концом лямки. Девочка внимательно посмотрела на подошедших к коляске женщин и захныкала.

- Пить хочет, - с уверенностью сказала новая знакомая Ольге. - Меня, кстати, Леной зовут.

- Оля.

- У вас есть вода?

Ольга достала из сумки бутылку с минералкой. Девочка ухватилась за нее обеими руками и жадно пила, проливая воду на платьице.

- Что же это такое? - бормотала Елена, оглядываясь. - С кем же она?

Во двор въехала машина, водитель припарковался передними колесами на детской площадке. Елена подошла к вышедшему из нее молодому мужчине, заговорила с ним, указывая рукой на коляску. Мужчина покачал головой. Елена вернулась к Ольге, та как раз почти распутала узел из лямок на животе у девочки. Краем глаза Ольга наблюдала, как оживилась очередь у конторы, дама в розовой кофте носилась вдоль толпы, проверяя номера на руках - близился к окончанию получасовой перерыв.

- Не знает, - сказала Елена. - Двор большой. Может, из этой пятиэтажке, может, из той. Что будем делать?

Ольга распутала завязки и взяла девочку на руки, принюхалась, задрала подол платьица и охнула: подгузник раздулся, ножки ребенка были пережаты его краями, покраснела и воспалилась кожа вокруг.

- Да что же это такое! - воскликнула она, повторяя слова Елены. - Нужно немедленно звонить в милицию! Если и есть у ребенка мать, то это... кукушка какая-то!

Женщины устроились в тени под липой. Они обе забыли о своей очереди, и только Елена с досадой пробормотала:

- Ну надо же, денек! Муж, надеюсь, поймет.

Она сбегала в аптеку на углу, разговорилась с работающими там девушками, организовала кампанию по обеспечению ребенка подгузниками, присыпкой и детским питанием. Оттуда же, из аптеки, Елена позвонила в милицию, потом по номеру социальной службы, подсказанному девушкой за милицейским пультом, и услышала в трубке:

- А, опять Пролетарская семнадцать? Едем.

Ольга тем временем пыталась выяснить, кто оставил ребенка во дворе. Помогла ей старушка с микроскопическим абрикосовым пудельком на розовом поводке. Старушка несколько минут рассматривала ребенка на руках у Ольги, потом приоткрыла напомаженный ротик и выдала:

- Так это ж Желькино дите. Ну Желька, из сорок четвертой, бл... махровая, давалка пифагорова.

- Почему пифагорова? - растерялась Ольга.

Бабка потянула на себя пуделька и хохотнула:

- Потому что во все стороны равна. Соседка херова. Совсем ох.ела. Раньше в другой комнате девку запирала, а сейчас во дворе стала бросать.

- А как зовут ребенка?

- А х.. его знает. У них там у всего семейства имена - срань господня.

Старушка удалилась, пуделек дергал ее из стороны в сторону.

- Афа, - сказала девочка, показывая на собачку.

Ольга умилилась.

- Надо же, - подошедшая Елена услышала конец разговора с бабулькой, - а на вид такая приличная женщина. Давайте малышку оботрем и покормим, а потом пойдем к этой... мамаше. Еще неизвестно, в каком там она там... виде.

В руках Елена держала пакет из аптеки. Женщины надели на ребенка чистый подгузник и развели смесь в бутылочке. Девочка сосредоточено ела, спокойно, но с интересом разглядывая новообретенных нянек.

- Какая хорошенькая, - вздохнула Елена. - Глазки какие. Почему такие милые дети достаются таким ужасным родителям.

Желька дверь не открывала.

- Дома она, дома, - приговаривал вышедший на шум сосед. - Только что на лестнице встретились. Из магазина шла. С полной торбой. Может, надралась уже с хахалем своим. Слышь, Желька, открывай! Сокровище твое вернули, за вознаграждение! Открывай, а то я сам не поленюсь, ментов вызову!

К стучавшим и звонившим вскоре присоединилась социальный работник, дама лет сорока с еще не замыленными картинами детской обездоленности живыми глазами.

- Анжелика Павловна, - крикнула она в замочную скважину. - Открывайте! Мы знаем, что вы дома. Сейчас подъедет комиссия. Будем составлять акт.

Заскрипел ключ в замке. Анжелика Павловна, девушка лет двадцати двух, стояла на пороге, хлопая сонными глазами. Ее можно было назвать хорошенькой, если бы не общая запущенность облика и не огромный, обвисший под собственной тяжестью, бюст, живущий своей насыщенно-непотребной жизнью под маечкой с тонкими бретельками. Из-за него девушка казалась неестественно полной, желеобразной. Вот тебе и Желя, подумала Ольга.

Анжелика подкатила глаза и причмокнула пухлыми губами:

- Здрасьте, Роза Ивановна. А че, отдохнуть нельзя? Че сразу орать? Я, может, устала как собака. Я как раз собиралась идти забирать ее со двора.

Девушка потянулась к ребенку на руках у Ольги. Девочка потянулась к маме. Ольга отступила назад.

- Это надо ж было додуматься?!-возмущенно произнесла Роза Ивановна. - Бросить ребенка одного на улице, без присмотра!

- Я же говорю, устала я, - окрысилась Желя. - Прилегла и заснула. С кем не бывает?

- С вами уж больно часто бывает!.. Я войду? Анжелика Павловна, и где же вы так устали, позвольте спросить? - с ядовитым сарказмом спросила Роза Ивановна, входя в квартиру как к себе домой.

- Бегаю, хлопочу. Хочу квартиру продать, - томно протянула Анжелика, зевая и натягивая маечку на живот.

Она поплелась вслед за инспектором, покачивая бедрами. Ноги ее в обтягивающих лосинах, по сравнению с верхней часть тела, казались удивительно стройными и красивыми. Ольга и Елена, переглянувшись, вошли в коридор с ободранными обоями и запахом кошек.

- Я, Роза Ивановна, хочу Нельку в деревню перевезти, дом куплю, в своем доме - овощи, фрукты, свежий воздух.

- Сначала подберите дом, - наставительно произнесла инспектор, - потом квартиру продавайте. Ваша малолетняя дочь на новом месте должна получить не худшие условия для проживания. Хотя, куда уж хуже... Будем ставить вопрос о целесообразности воспитания вами ребенка.

Анжелика пожала пухлыми плечами. Квартира представляла собой свалку поломанной, наверняка принесенной с помойки, мебели и старья, разбросанного по углам. С кухни несло чем-то кислым. Ольга колебалась, прежде чем опустить девочку на пол, но та принялась извиваться и сползать вниз. Оказавшись на полу, Нелька шустро устремилась к креслу, вскарабкалась, оттопырив попку в подгузнике, и извлекла из пыльных глубин сидения резиновую собачку с разрисованным шариковой ручкой носом.

- Афа! - торжествующе сказала она, обращаясь к Ольге. - Там! Аф-аф! - девочка показала на окно.

Роза Ивановна что-то писала, положив на колени черный планшет с желтоватыми бланками. Желя кормила девочку грудью. Ольга и Елена стояли, старательно отводя глаза от 'мадонны с младенцем'. Уже в прихожей Ольга спросила у Розы Ивановны:

- Может, нам пока забрать девочку домой? Вдруг она ее опять бросит!

Инспектор с заметным сожалением покачала головой:

- Не имеем права. Будем передавать данные в местные органы, а потом в суд. А там уж встанет вопрос об опеке. Я поговорю с Анжеликой. У нее вроде тетя есть в городе. Если уж ей так невмоготу следить за ребенком, пусть пока устроит ее у родственников.

Дома Ольга в красках рассказала мужу о происшествии. Муж расстроился. Ему, конечно, было жаль незнакомого ребенка, нашлось, что рассказать за пивом мужикам в гараже, сетуя на нравы современной молодежи и хвастаясь спасительной ролью жены, но продажа участка откладывалась на неопределенное время. Ольга подошла к нему, когда он пил чай на кухне, уныло хрустя баранкой, и обняла за шею:

- А может, ну его, участок? Не будем продавать? Дом построим.

Муж поперхнулся бубликом.

- Дом? Зачем нам дом? Куда нам...я, ты да Димка.

- Для нас в старости, для детей. Давай еще одного ребеночка заведем?

- Тебе ж...вроде...нельзя...

- Возьмем в детдоме. Там столько хороших детей.

- Ну, мать, - муж глотнул чаю. - Умеешь ты... на ночь глядя озадачить.

Ольга чмокнула мужа в макушку:

- Ну, ты подумай. Потом скажешь.

Три года спустя дом был достроен. Задержал стройку очередной кризис, но он же помог Ольге и ее мужу без лишних сложностей удочерить пятилетнюю девочку, родители которой погибли при взрыве бытового газа. Ольга и Елена часто созванивались. Елена какое-то время продолжала отслеживать судьбу Нелли с Пролетарской улицы, даже ездила к ней на новое место жительства и познакомилась с ее двоюродной бабушкой, своеобразной, но, по всем признакам, доброй женщиной.

Шли годы.