Тихонова Татьяна Викторовна: другие произведения.

Гонки на дирижаблях

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Черновик. Самый первый вариант Дирижаблей

  
  Пролог
  
  Сеялся мелкий дождь. По почти безлюдной улице прогремела конка. Парень торопился, шагал напропалую по лужам. В доме, куда он вошёл, двери ещё не запирали. Хозяин ночлежки усмехнулся:
  - Зачастили к нам, сэр. Ваша матушка опять приходила и оплатила все счета.
  - Оставь, Бенбоу. Плохой из тебя проповедник, - сказал пришедший, протягивая два пенса.
  Сняв пальто, он остался в мятой рубашке, парчовом жилете с дорогой серебряной отделкой по краю. Луковица часов в кармашке, мятые же, забрызганные грязью брюки. Хозяин предложил посушить пальто, кивнул на печь и паровой котел, который гонял едва тёплый пар по трубам. Однако гость, ничего не сказав, свернул пальто и, подложив его под голову, занял свободное место.
  В большой комнате многоэтажные деревянные настилы заполняли всё пространство. Люди здесь обычно спали вповалку.
  - Вам повезло, мистер Карнэби, - хозяин изобразил улыбку на бульдожьем красном лице, когда монеты исчезли в руке, - время раннее, народу мало. Ещё немного, и вам не удалось бы даже присесть. Будете ужинать?
  Постоялец уже закрыл глаза, вытянувшись на кровати и свесив ноги в высоких кожаных ботинках. Но теперь смотрел из темноты, из-под настила.
  - У меня нет таких денег, Бенбоу. Иначе не было бы меня здесь, - сказал он и опять закрыл глаза.
  - А-а! - раздался пьяный возглас от дверей, раскатился визгливый смех. - Красавчик Карнэби опять улегся на место Крошки Дика! Плохой мальчик Максимилиан, - заправляя смятые деньги в подвязку чулка, женщина покачнулась, икнула, - не слушаетесь старших, - оттого и все ваши беды.
  - Ты много пьёшь, Молли, оттого твоё лицо похоже на печёное яблоко, - не открывая глаз, сказал Макс. - Удивительно, как у тебя могло родиться такое чудо, как Джинни.
  Женщина побагровела.
  - Гадёныш, - протянула она, прищурившись, - тебе приглянулась моя Джинни, мой ангелочек.
  - Не мешай отдыхать человеку, Молли, - бросил Бенбоу и встал между ней и постояльцем, - сэр Максимилиан оплатил место, а кто на нём будет дрыхнуть, Дик или кто другой, нравится ему твоя дочурка или какая другая девка, мне всё равно.
  - Девка?! Моя Джинни - девка?! - завизжала Молли, попытавшись вцепиться ногтями в физиономию Бенбоу, промазала и тут же получила от него затрещину.
  И усмехнулась. Когда-то красивая, белокожая, с ямочками на щеках, русые волосы, как она ни прибирала их, стояли пушистым венчиком. Теперь её можно было узнать только по отчаянным синим глазам и веснушкам на скулах. По-прежнему весёлая и крикливая, она любила выпить, но никогда не унывала, почти никогда, или этого никто не видел. Ночью скребла полы в ночлежке, днём мыла посуду и чистила овощи на кухне. А вечером Бенбоу закрывал глаза на то, что она обчистила карманы какому-нибудь мастеровому, и потом тот не знал, чем расплатиться. Бенбоу выталкивал его на улицу, наваляв крепко по шее. Себе Молли брала только пятую часть ворованого, остальное отдавала хозяину. А в последнее время Бенбоу разрешил ей оставлять четверть. Утром измотанная, протрезвевшая и злая Молли плелась в лавку за съестным и кульком карамели - она всегда была здесь самым первым покупателем. А потом отправлялась в свою конуру.
  Дочерей Молли любила, но виду не подавала и была с ними обычно груба. Старшей Джинни частенько обещалось "дровиной по хребту" - как Молли кричала в запале и размахивала поленом. Та лишь смотрела на мать исподлобья, и мать отворачивалась и усмехалась. Вспоминала, как девчонка тащила вчера её пьяную домой, снег к ночи выпал, ведь сдохла бы под забором к утру. Папаша, шкипер с ост-индского судна, хорошую по себе память оставил, грех жаловаться. "Красива - в мать, взгляд насмешлив и тяжёл - в отца", - говорили все про старшую дочь. Он и имя дочери дал в честь своей матери - Дженифер, да сгинул потом в какой-то Новой Гвинее, подхватив лихорадку.
  Вторая, Оливия, была младше Джинни на девять лет, обожала сестру, побаивалась тумаков матери. Смешливая и шустрая, будто открытая всем ветрам, обхватит мать ручонками и смеётся. Молли её по голове погладит и отпихнёт, рассмеявшись, а сама подумает: "Душа заходится. Улыбка эта... точно сам Роб с того света вернулся". Роб был вором, сгинул на каторге.
  Сейчас она взбесилась от слов этого "ненормального сынка Карнэби". Но, получив оплеуху, убралась на безопасное расстояние от хозяина и как ни в чём не бывало игриво хихикнула:
  - Что ты задумал, Бен? Крошка Дик вытрясет из него душу, а ты примеришь его шикарные сапоги?
  - Не болтай ерунду, Молли, - рявкнул Бенбоу и толкнул к выходу, - иди-иди, время - деньги, сама знаешь.
  Молли усмехнулась и пошла вглубь коридора. Задрав голову, она вдруг отчаянно запела, потом выругалась и открыла дверь в кабак. Ворвались на мгновение пьяные голоса и женский визг, вслед за Молли ушёл и Бенбоу. Стало тихо.
  Парень, казалось, задремал. Но его руки, демонстративно скрещенные на груди, дрожали, челюсти были крепко сжаты, не позволяя зубам заплясать от озноба. Промокшая одежда и еле топившаяся печь не давали согреться. "Если завтра Маккензи не продлит аренду ангара, всё будет кончено", - думал он.
  
  Ангар Маккензи высился громадой на окраине города. Вереница кустов отделяла его от поля, тянущегося до самого горизонта. Строение было возведено под новый цех ткацкой фабрики на земле Маккензи, но сын Маккензи погиб на фабрике. И вот уже два года, как строение пустовало, пока Максимилиан Карнэби не снял его внаём.
  Внутри ангара принялось расти, вытягиваться, распухать нечто. Маккензи в первый раз ошарашено отметил потрясающих размеров деревянный остов, затем появились огромные лоскуты промасленной плотной материи, бухты канатов и тросов, огромная килевая ферма, собранная из стальных шпангоутов, скреплённых продольным стрингером. Такое он видел только на судоверфи, когда рёбра будущего корабля торчат ещё не обшитые оснасткой.
  Маккензи качал головой, сверлил проходивших работников взглядом и сплёвывал на пол. Он считал самоубийцей каждого, кто приближался к механизмам.
  Время шло, и вскоре внутри ангара надулся пузырём тряпичный кокон.
  Веретёнообразное, почти тридцатиметровое туловище чудовища с обвисшими боками, в стропах и настилах деревянных переходов, занимало теперь всё пространство ангара и заставляло Маккензи жаться к двери, когда он приходил требовать деньги. Неприязнь к этой необъятной машине поселилась в нём сразу, как только он увидел её.
  Неприязнь у него была ко всем машинам. К паровозу, дымившему чёрными клубами на станции, к счётной машинке в конторе у мистера Карринга, к станкам на ткацкой фабрике, что утянули в себя его сына, уборщика обрези и мусора. Мальчишка только получил работу, прошло лишь два дня, и им с матерью выдали его искорёженное машиной худенькое тело.
  Глубоко посаженные глаза Маккензи злобно смотрели из-под бровей. Узкие губы жевали щетину усов. Он вздрагивал, когда младший Карнэби выныривал откуда-то из-под брюха полотняной туши, то вздыхающей и гудевшей, а то висевшей неподвижно. Карнэби в замасленной рубахе и прожжённых штанах протягивал деньги, осторожно подталкивая к выходу.
  Маккензи уходил, бормоча себе под нос: "Безумец!"
  Карнэби жадно вдыхал холодный воздух после душного ангара, смотрел ему в спину и улыбался. Осталось всего ничего. Он представлял, как поплывёт в гондоле, прикреплённой под брюхом "Севера", поплывет над всеми ними, минует пролив...
  Негоциант из Внеземелья, как и все оттуда, был болтлив. Он сыпал незнакомыми словечками, куражился, крутил в руках чертёж Макса и ухмылялся. Тыкал пальцем с длинным ногтем то в сигарообразное туловище аппарата, то в люльку под ним и спрашивал:
  - Чем будешь накачивать?
  - Воздухом... Нагретым воздухом, - ответил быстро Макс.
  - Лучше газом. Почему тебе не сделать шар? - негоциант махнул на парня рукой: - Признайся, ты где-то увидел наши цеппелины и теперь пытаешься меня убедить в том, что придумал эту штуку сам?
  Макс дёрнулся вперед:
  - Где?! Где я мог их увидеть?!
  - В лавке старика Джошуа, конечно, - губы негоцианта язвительно скривились, - или ты будешь утверждать, что не знаешь такого и никогда не был там?
  - Гравюры Джошуа не вымысел?! - прошептал растерянно Максимилиан.
  - Гонки на дирижаблях? - расхохотался продавец, с торжествующим видом откидываясь назад. - Значит, ты всё-таки видел их?
   - На дирижаблях, - повторил Макс, - ты их не так назвал.
   - Дирижабли, вернее, цеппелины с жёстким корпусом выпускал граф Цеппелин.
   - С жёстким корпусом. Значит, ли это...
  - Это значит, что вместо вот этого твоего "фактур", - негоциант ткнул пальцем в чертёж, где сбоку баллона была надпись, - будет стоять ваше, не знаю что, мой мальчик. Потому что дюралюминий вы ещё не изобрели. А вот что ты хотел от меня?
  Максимилиан ошарашено молчал. Потом повертел головой и проговорил, уставившись в чёрные глаза иноземца:
  - Паровой двигатель! Или хотя бы чертёж его, если просьба моя покажется слишком наглой! Я обращался к Глумфельду, хозяину депо, он наотрез отказался мне помочь, и мне посоветовали обратиться к тебе. Говорят, самые лучшие их привозят от вас, из Внеземелья!
  - Эх, глупыш, ты глупыш... думаешь просто притащить его к вам? - покачал головой негоциант. - Но... будет тебе паровой двигатель. А вот гондолу свою, - и он придвинул чертёж к себе, - раздели надвое, на пассажирскую и мотогондолу, для двигателей. И ещё... Тело дирижабля лучше разделить на отсеки, баллоны, тогда, если один повреждён и спускает газ, то тебя удержит на плаву исправный. Но больше всего мне у тебя понравилась идея о стальной ферме, этого ты не мог увидеть на гравюре Джошуа.
  Внеземелец с улыбкой посмотрел на Макса, тот оказался не готов к похвале. Лицо его залилось краской от удовольствия.
  - А ты мне привези чертёж самого-самого цеппелина? - выпалил он.
  - Привезу, - хохотнул негоциант и отхлебнул пива, - только вот что ты с ним делать будешь?
  Макс пропустил насмешку мимо ушей и спросил:
  - А гонки на дирижаблях?.. У вас бывают?
  - Всё реже. Мало кто балуется ими теперь.
  Допив пиво, негоциант заторопился. Забрал все деньги, какие были у Карнэби, усмехнувшись при этом:
  - На границе пойдёт любая валюта. Лекарство от людской жадности не придумали ни в одном подлунном мире.
  И ушёл.
  А Макс ещё долго сидел один, машинально набрасывая карандашом маленькие фигурки дирижаблей, виденные им однажды на старой гравюре. Эти плывущие в чужом небе машины вскоре заполнили весь чертёж. Ветер далёкой неведомой земли гнал огромных цветных птиц вперёд. И Максу казалось, что на одном из них находится он.
  
  Он уже засыпал, когда услышал вкрадчивый голос хозяина за дверью подсобки:
  - Ты, Джинни, такая красотка. С таким личиком ты легко заработаешь большие деньги. Я мог бы тебе помочь.
  В ответ не слышалось ни слова. Макс перевернулся на другой бок, но невольно продолжал вслушиваться. Джинни, дочь Молли. Неулыбчивая, худющая, с рассыпающимся узлом русых гладких волос. Она работала посудомойкой в пабе при ночлежке Бенбоу. Первый раз он её увидел с полгода назад. Тогда Макс отдал все деньги негоцианту и пришёл ночевать сюда.
  - Имея деньги, ты могла бы помочь матери, которой давно пора на покой. Тебе не жаль мать, Джинни? Посмотри, на кого она стала похожа. Ей требуется отдых. А мне не нужна такая посудомойка, от которой приходится отгонять посетителей.
  Тишина по-прежнему была ему в ответ. Только плеск воды и стук кружек, тарелок.
  - Всё молчишь, Джинни. А зря отказываешься от моей помощи. Ты такая гладенькая...
  Пауза. Грохот посуды и перевёрнутого таза на пол. Мыльная жирная вода потекла по полу из-под двери в подсобку. Макс вскочил и рывком открыл дверь.
  Бенбоу мокрый и злой, отирая помои с лица, выдавил:
  - Ладно, Джинни, передай Молли, что оплату за жильё я не намерен больше ждать. Или пусть платит, или убирайтесь вон. Что хотели, сэр Максимилиан? - он повернулся всей массивной кормой к постояльцу, словно давая понять, что встревать ему в это дело не стоит.
  Злой взгляд девчонки достался и Карнэби. Но видя, что Бенбоу собирается уходить, Макс лишь сказал, кивнув на лужу:
  - У вас потекло, Бенбоу.
  Челюсть Бенбоу выдвинулась на пару дюймов вперёд от злости, но он промолчал и потом прошипел под нос:
  - Щенок... Гадёныш!..
  
  Максимилиан проснулся оттого, что кто-то обхватил его за шею и прижал к деревянной стойке двухъярусных нар. Нож больно ткнулся в шею. Темно как в могиле. Кто-то пьяно наваливается на него и шарит по карманам. Другой толкает кляп в рот.
  - Куссается, гадёнышш! - шипит Бенбоу.
  И его тяжёлый кулак садит пару ударов по ребрам. Макс дёргается, пытаясь скинуть навалившееся тело. С него тянут сапоги, хихикая.
  - Жилет... Отдайте мне жилет.
  Глухой удар по телу, лежавшему на нём.
  - А-а-а!
  Нож падает на пол.
  - Часы мне... - голос незнакомый.
  Короткий удар по голове...
  
  Дождь лупил по нему, а кто-то тащил его по грязи, подхватив под мышки. Голова сильно кружилась. Открыв на мгновение глаза, Макс зажмурился оттого, что небо перевернулось и оказалось под ним, а земля - сверху. Джинни смотрела на него оттуда, сверху.
  - Да очнись ты, очнись, - шептала Джинни.
  Небо с землёй вращались. Гудело пламя.
  Старик Маккензи смотрел, как прогорает ангар, как оголяются в огне рёбра огромного чудовища, и плакал потому, что не мог сжечь также все машины в мире и вернуть своего сына. Но вот Маккензи ушёл, тяжело ступая и наворачивая на старые дырявые башмаки комья сырой и липкой грязи. Его ещё долго было видно в наступающих сумерках и руки его - взлетающие возмущённо в разговоре с самим собой.
  В поле носились обрывки горелой ткани, кричали вороны. Догорал ангар. Сквозь стальные рёбра виднелся край багрового солнца. "Ничего, Джинни, это ерунда... лишь бы внеземелец не подвёл", - шептал Макс.
  
  1. В укрытии
  
  Возле пепелища тепло. Всю ночь угли вспыхивали и гасли, шипели под мелким холодным дождём. Обтянутые полотном, обшитые снизу досками бока дирижабля сгорели почти полностью, оголив рёбра шпангоутов.
  Но пошёл дождь, и пожар стал стихать. В нижней своей части, у хвоста, доски не сгорели до конца, образовав навес над обуглившимся полом ангара.
  Забравшись туда, затащив за собой Макса, Джинни затихла, дрожа от усталости и холода. Но дерево было тёплым, дождь стучал по обшивке, и лишь с порывами ветра попадал в убежище. "Потеряла работу, опасно возвращаться домой, одна в поле с человеком, которого видела только несколько раз в жизни, - думала она, - мать бы сейчас сказала всё, что она думает об этом. Куда уж хуже?"
  Но парень валялся без сознания, с кляпом во рту в дальнем углу ночлежки под кроватью, а ночью его должны были закопать там, на заднем дворе, как обычно Бенбоу поступает с ненужными трупами, почти трупами и теми, кому следовало, по его мнению, стать трупом.
  Когда Джинни случайно нашла парня, забравшись со шваброй в дальний конец "норы", Карнэби ещё дышал. "Живьём закопают", - подумала она. Голова его была неловко запрокинута, признаков жизни он не подавал, но на шее прощупывался пульс.
  В ночлежке часто пропадали люди. Бездомные, умершие от истощения или болезни, богатые, избитые собутыльниками или должниками Бенбоу. Джинни передёрнулась, вспомнив, как ещё долго шевелилась земля во дворе, за сараем.
  Она хотела лишь оттащить Макса подальше от ночлежки, потом поняла, что бросить его не может, жалко. Так и дотащила до ангара. Слышала однажды, что красавчик Макс Карнэби обитает здесь, на окраине, в ангаре Маккензи.
   Дождь прекратился. Тучи бежали по низко нависшему небу. Быстро темнело. Капли срывались в тишине с огромных железяк и тяжело шлёпались на землю. Холодом подуло вслед за ушедшим дождём, захлопало на ветру сырое недогоревшее полотнище. Но здесь, в укрытии, пока было тепло. Джинни ладонью провела по лицу Макса. Дышит.
  Макс... Красавчик Макс. Черты его лица, казалось бы, неправильные - длинноватый нос, небольшие глаза, - складывались странным образом в ощущение правильности и "белой кости", как говорила про таких мать. Молли "белой костью" называла любого, на ком был надет цилиндр или в кармашке поблёскивали часы. Ей дела не было до того, что цилиндр "джентльмен" откопал в мусорной куче, а часы сорваны полчаса назад с нагрудного кармашка фрака хозяина в толчее на Роуз стрит. Но когда при встрече с Карнэби, Молли завистливо шипела "белая кость", Джинни ловила себя на том, что согласна с нею.
   Высокий, худой. Чёрные длинные волосы. Длинное пальто, белые чудесные рубашки, роскошные жилеты, часто перепачканные и порванные. Вечно вздёрнутый независимо кверху подбородок. Размашистая походка... Она всегда тайком следила за ним взглядом, когда встречала.
   Уже к концу лета пошли разговоры, что Карнэби к осени таки полетит. К тому же, летал ведь он воздушном шаре, их у него было несколько. А теперь вот вздумал построить эту неуклюжую машину. Непутёвый сынок богатого судовладельца Карнэби, спускавший деньги папаши на своё странное летательное устройство, что сделает он, когда придёт в себя? Кто ж его знает, понятно лишь, что он не останется здесь. Ему есть, куда идти. А вот ей... Джинни закрыла глаза.
  Ей идти некуда. Бенбоу будет искать Макса. И её. Ведь Макс придёт в себя и всё вспомнит, и будет опасен, а она пропала, когда исчез Макс. Бенбоу сразу поймёт, что это она помогла Карнэби...
  Парень очнулся оттого, что сильно замёрз. На горизонте еле заметной полосой обозначился рассвет. Джинни свернулась калачиком и спала тут же, рядом. Макс некоторое время смотрел на неё, с трудом вспоминая вчерашнее. И вздрогнул, уставившись в почерневшие доски навеса над собой. Дирижабль... Боль в голове проснулась и заворочалась. Поморщившись, Карнэби приподнялся на локте, пытаясь охватить взглядом весь бок сгоревшего дирижабля, но было ещё слишком темно. И холод... Холод собачий. Дрожь набегами сотрясала тело.
  Максимилиан откинулся назад и покосился на девушку. В слабых предрассветных сумерках еле угадывались черты лица. Сжавшаяся от холода под мокрым, грубого сукна, пальто она казалась маленькой, щуплой. Дотащила его сюда, его, который почти на голову выше. Замёрзнет.
  Потянувшись к ней, Макс чертыхнулся - от головы по спине жаром разлилась боль, поплыло перед глазами. Однако, всё же перебравшись к Джинни ближе, обхватил её рукой. Девушка зашевелилась, но не проснулась. Прижал к себе и прошептал ей на ухо:
  - Так теплее будет, спи.
  Затих, слушая дыхание Джинни. И нахмурился вдруг.
  Вспомнил, что негоциант должен появиться в Азгое через месяц с обещанным паровым двигателем, а у него нет даже крыши над головой. Надо проверить, уцелел ли подвал, найти Леона, Алекса. Почему их здесь не оказалось вчера? Или что-то случилось, и пожар застал их здесь врасплох? Макс отбросил эту мысль. Не дай, бог.
  Боль, свернувшись в тугой пульсирующий узел на затылке, словно замерзала вместе с ним. Но доски за спиной ещё тлели. От них шёл пар. "Ещё немного поспим, Джинни", - шепнул он и, мрачно уставившись в светлеющее на горизонте небо, с хрустом зевнул. Через пару мгновений Макс спал, обхватив уткнувшуюся ему в грудь Джинни.
  
  2. Непрошеные гости
  
  Утро принесло ветер со снегом. Мокрые хлопья летели, густо устилая землю. Город еле виднелся в снежной пелене. Хлопали на ветру обрывки огромного купола. Кострище остыло.
   Джинни проснулась от холода. Ледяной ветер задувал в их убежище. Лежать больше не было сил, однако и пошевелиться страшно, коснуться застывающей одежды. Открыв, наконец, глаза, и увидев перед собой лицо спавшего парня, она отшатнулась. Макс скривился, застонал. И Джи притихла, испугавшись, что причиняет ему боль.
  Макс проговорил, не открывая глаз:
  - Не бойся, - и улыбнулся, - рука затекла.
  - А чего мне бояться? - пробормотала она, пытаясь унять дрожь.
  - Хватит лежать! - вдруг проговорил Макс, по-прежнему не открывая глаз, но уже через мгновение они, светлые и насмешливые, уставились на неё. - Холод собачий! -парень неожиданно принялся её тормошить. - Джинни, скажи мне, что хватит лежать!
  Стал тяжело подниматься.
  - Разве ты сможешь встать? И куда босиком? - практично покачала головой Джинни, кутаясь в застывшие рукава. - Сапоги с тебя, парень, вчера сняли. И твоё шикарное пальто.
  - Я должен, - пробормотал он, остановившись и держась за стенку дирижабля, стоя в носках в грязи, он оглянулся на девушку и махнул рукой, - там есть подвал. Там найдём что-нибудь переодеться.
  И пошёл. Голова закружилась, его сильно занесло в сторону. Он ударился о стенку. Джинни вскочила и подхватила его под руку.
  Макс, держась одной рукой за стенку дирижабля, другой - опираясь на Джинни, потянул её вдоль сгоревшего борта. Оглядывая его и мрачнея всё больше, он обошёл остов, увязая ногами в грязи, и принялся перебираться через ледяные шпангоуты.
  Возле восьмого он остановился.
   - Здесь.
  Опустившись на колени, принялся разгребать полусгоревшие доски, балки, грязь и золу.
  - Здесь должен быть люк... Прямо здесь.
  Джинни помогала ему. Глаза парня и девушки встретились.
  Её перепачканное замёрзшее лицо было совсем рядом. Макс почему-то отметил, что у неё совсем обычные карие глаза, только очень светлые, и родинка - справа маленькой точкой возле внешнего края глаза, что делало её взгляд забавным, лукавым. Губы мягкие, чуть припухлые, обветренные. Вот взгляд едва заметно и испуганно дёрнулся с одного его глаза на другой, так всегда бывает, когда слишком близко.
  Он улыбнулся и ничего не сказал. Лишь рывком откинул дверцу люка за показавшуюся, наконец, скользкую дугу ручки. Отдёрнул руку, кожу в раз прихватило к холодному металлу. Потом перевёл взгляд на дорогу к городу. С тревогой стал всматриваться в белую пелену снега, потому что несколько фигур двигалось по направлению к пожарищу.
  - Быстро вниз! - скомандовал он.
  Джинни, едва нащупывая ногой ступеньки, торопясь и оскальзываясь, стала спускаться. Макс же разглядывал приближавшихся, прикинув, что с дороги его сейчас вряд ли видно среди этих развалин.
  Пятеро незнакомцев. По первому взгляду - бродяги, ищущие еды и крова, но они решительно удалялись от города, где это всё есть, направлялись в сторону дирижабля и настороженно оглядывались. Остановились и принялись что-то обсуждать.
  "Видимо, впечатлил сгоревший ангар и труп моего дирижабля", - криво улыбнулся Максимилиан. Стал спускаться - непрошеные гости были совсем рядом. Он торопливо принялся шарить по полкам стеллажа, стоявшего у входа.
  Джинни стояла здесь же, и он едва не сбил её с ног, разогнавшись.
  - Темно.
  - Да-да, немного позже обязательно зажжём свечи, - пробормотал Макс, достав стоптанные сапоги и продолжая что-то искать, - где-то здесь они были. Лучше бы немного проветрить, могут быть повреждены трубы с газом. Хотя то, что во время пожара не рвануло, хороший признак.
  И тут же торопливо потянул на себя дверцу люка, перехватив её на лету, чтобы не хлопнула, плотно закрыл. Щёлкнул замок.
  - Всё-таки сюда идут, - прошептал Макс.
  Топот над головой был глухой, словно издалека. Джинни стояла рядом, затаив дыхание. Он взял её за руку и потянул за собой вглубь подвала.
  Раздались шаги над головой. Но Макс уводил всё дальше от входа.
  Послышались удары в крышку люка. На короткое время стихли, и опять возобновились с новой силой.
  - Оставайся здесь. - Он прихватил из темноты со стеллажа что-то и рванул вперёд, уходя совсем в другую сторону от входа.
  Джинни не видела его в темноте, лишь слышала быстрые шаги. Щелчок замка. Яркий свет через открытый другой люк снопом обрушился вниз. Раздались выстрелы, пули зажикали о крышку люка.
  Макс выстрелил в воздух... присел, спрятавшись. Кричали. Кажется, кто-то ранен. Опять стреляли. И ещё... и ещё. Джинни в просвете отверстия увидела, что Макс с винтовкой наперевес всё также бос - так и не успел надеть сапоги. Он всё медлил. Вот вскинул винтовку, выстрелил. В ответ град пуль обрушился с такой силой, что Макс присел. Потом поднялся, залёг, прикрываясь выступающей балкой, и принялся стрелять подряд, быстро и прицельно.
  Вскоре снаружи закричали:
  - Не стреляй! Не стреляй! - голос визгливый и неприятный замер, почуяв, что стрелявший слушает его. - Мне нет дела до того, что вы не поделили с Бенбоу! Клянусь, я не скажу ему, что ты здесь с девчонкой.
  - С какой ещё девчонкой? - щелкнул затвором Макс. - Ты что-то путаешь, парень.
  И выстрелил.
  - А! - взвизгнул голос. - Не стреляйте! Да, я ошибся! Я понял свою ошибку, мистер Карнэби! Нет здесь никакой девчонки!
  Макс молчал, лишь щёлкнул затвором.
  - Не стреляйте! - вопил голос и стал удаляться. - Вы не пожалеете, мистер Карнэби! Не стреляйте!
  Голос становился всё тише.
  Макс выбрался наверх. Через некоторое время его лицо показалось в проёме люка.
  - Не бойся! - сказал он. - Здесь одни мертвецы, но лучше оставайся пока там.
  Джинни стояла некоторое время неподвижно в тёмном подвале, боясь пошевелиться. Глаза привыкли к темноте, еле разгоняемой светом из люка. В одной стороне угадывался широкий топчан, дальше шли шкафы и стеллажи.
  Кажется, прошла целая вечность, и Джинни уже было пошла по проходу к люку, чтобы выбраться по лестнице, когда в просвете люка опять появилось хмурое лицо Макса. Он молча спустился и вытянул со стеллажа справа кирку и лопату, подобрал брошенные им высокие кожаные сапоги. Старые, стоптанные. Сбросил носки, больше походившие на комья грязи, и, торопливо натягивая сапоги, хмуро глянул на девушку. Та в ожидании смотрела на него.
  - Вряд ли тебе понравится то, что ты увидишь, - сказал он. - Побудь здесь. Здесь теплее.
  - Я не хочу быть одна.
  - Ничего не поделаешь, Джинни, - тихо сказал Макс, - мне надо похоронить их, и вызвать полицию, погиб мой друг.
  Он вытащил пару одеял с топчана и кусок брезента откуда-то из угла. Джинни забрала у него одеяла. Они поднялись наверх.
  Убитых было четверо. Бедолаги, худые и грязные, в обносках с чужого плеча, но вооруженные до зубов. Бенбоу постарался. Макс оружие собрал в кучу - три ланкастера, две смитовские винтовки, один обрез, четыре кастета, пять ножей, три магазина. Всё это лучше закопать, чем полиции объяснять, откуда оно здесь.
  Возле пятого трупа, обгоревшего и страшного, Макс стоял долго, опёршись о лопату.
  - Это Леон. Сгорел. Наверное, как всегда, уснул в гондоле. Он всегда... там спал. Я бы его не узнал, если бы не часы, - хрипло сказал он и принялся стелить брезент, на него постелил одеяло и остановился: - Господи, что я делаю, нельзя ведь его трогать до приезда полиции...
  Почерневшая луковица часов буквально вкипела в обугленное тело. Джинни тихо заплакала.
  Макс растерянно рассматривал окрестности, хмурясь и щурясь на хлопья снега, летевшие в лицо, и будто не видел ничего. Потом заторопился, укрыл погибшего одеялом. Потерев ожесточенно замерзшие ладони, Карнэби прихватил первый труп под мышки и потянул его в сторону к кустам, тянувшимся вдоль поля, - здесь весной не распашут землю. Собрал оружие во второе одеяло и туда же потащил куль. Он слышал, как девчонка молча взяла лопату и кирку и потянулась за ним. С трудом справляясь с ней, начала остервенело долбить землю
  Копать сначала было тяжело - сильно кружилась голова, и боль тюкала в такт его движениям. Комья сырой земли липли к лопате, грязное месиво с трудом подавалось.
  Снег валил стеной, укрывая чёрный остов дирижабля, видневшийся смутно невдалеке. Перетащили трупы в яму, закидали их. Закопав и оружие, Карнэби ушёл в посёлок за полицией.
  Джинни спустилась в подвал, время тянулось очень медленно. Она вставала, принималась кружить по подземелью, чтобы согреться.
  Но всё-таки полиция оказалась расторопнее, чем обычно, заявление о поджоге и гибели друга от сына Сомса Карнэби как никак. Сынок конечно со странностями, но ответ держать-то перед отцом.
  Походили, с сомнением оглядывая пожарище. Фотограф мелькал вспышкой, фотографируя место происшествия. Составили протокол. Дело уже было к вечеру, когда увезли Леона. Констебль поехал в деревню, искать свидетелей. Карнэби забрали до выяснения обстоятельств.
  Но отпустили часов через шесть, уже под вечер. Карнэби рассказал, что Леон жил у него давно, что про родителей его он почти ничего не знал, потому что Леон не любил рассказывать. Знал, что отец его погиб на строительстве, он был каменщик. А мать вскоре вышла замуж за его брата. Отчим крепко поколачивал Леона, и ещё мальчишкой тот сбежал. Адреса точного Макс не знал. Отвечал Карнэби односложно - не знаю, кто мог поджечь, может, и газ, но тогда-бы рвануло, ссоры не было, пьяной драки тоже... На него смотрели с сожалением и даже пренебрежением. "Как же... не было пьяной драки, сам-то, может, и не выглядит выпивохой, но вот его работнички... Пока не было хозяина, перепились, прибили этого бедолагу, испугались и подожгли. А может, и сам. Непутёвый, одно слово, но держится хорошо..." - думал, поглядывая на опрашиваемого, констебль. Он то и дело подходил к печи и грел ладони.
  Карнэби вернулся к ночи. Снег перестал идти, похолодало. Земля схватилась стылой коркой.
  
  3. Тесак на коленях
  
  - Единственное, что в подвале есть из еды, - тихо сказал Макс, отрешённо уставившись на сырой холм, - это бочка солонины в погребе, вино, кстати, очень неплохое, и мешок картошки. Благодаря Леону...
   И посмотрел на Джинни:
  - Ты очень устала.
   Она кивнула.
  - Макс, - вдруг сказала Джинни, - мне нельзя возвращаться назад.
  - Не возвращайся.
   Она молчала. "Как сказать, что мне нельзя туда идти... словно напрашиваюсь, чтобы остаться. Что он подумает?" Ветер легко пробирался через мокрое пальто, заставляя сильно дрожать.
  - К тому же, ты замерзла. Пошли вниз.
   Максимилиан обхватил её за плечи и потянул к люку.
  - Мне бы только переночевать, - пробормотала она.
  - Ночуй, сколько хочешь, - отрезал Макс, - и хватит об этом.
   Он уже спустился вниз и зажёг свечу. И теперь глядел на неё снизу вверх.
  - Неужели ты думаешь, я тебя прогоню? - сказал он, когда она уже стояла рядом, и хмуро улыбнулся: - Даже не надейся.
   Отвернувшись, он присел на корточки и открыл кованую дверцу железной печи. Печка была удивительно хороша и казалась лишней здесь, в этом подвале. Бока, покрытые вязью чугунного литья, в полусумраке отливали холодным блеском. Узенькая и аккуратная, башенкой, она высилась на метра полтора от пола, имела три маленькие дверцы - одна под другой.
  - Лучше перенеси свечу поближе, - сказал Максимилиан, уже не поворачиваясь, и Джинни обошла его со свечой в руках.
  - Откуда такая красота? - спросила она и кивнула на печку, когда Макс оглянулся вопросительно на неё.
  - А! Из дома привёз, - улыбнулся он, - мать настояла. Кажется, разве такая может обогреть зимой целый ангар. Но когда разгорится, жар от неё немалый. Наверху, в ангаре, у меня было газовое отопление. И здесь трубы проведены, - он кивнул куда-то в темноту, сунул ещё одно поленце в узкую дверцу, продолжая говорить: - Не очень удобная, зато быстро растапливается. И, пока котёл и трубы не проверю, газовую горелку запускать опасно. Снимай пальто, возьми свечу и вон там, в шкафу, ищи сухое. Бери всё, что хочешь, - крикнул он ей вдогонку.
   Джинни прошла со второй зажжённой свечой к противоположной стене. Стеллажи у входа перегораживали подвал надвое. Большое помещение тянулось почти до самого конца бывшего ангара. Стены обшиты тёсом. Пол покрыт широкой двухдюймовой доской. Стеллажи вдоль стен. Заваленные оружием всякого калибра, молотками, пилами, долотами, свёрлами, паяльными лампами, обрезками металлических труб разного диаметра, листами железа и прочим, они "съедали" собой всё пространство, оставляя лишь малую часть у второго из трёх имеющихся люков.
  Здесь, за стеллажами, перегораживающими подвал поперёк, стоял широкий топчан со скомканными одеялами и подушками, печка с кучей дров, стол из четырех обрезков металлических труб, перекрытых листом клёпанного толстого железа, заваленный грязной посудой, такие же клёпанные три стула. Дальше в темноту уходили два старых шкафа. Большие, трёхдверные, они оказались набитыми тряпьём. За ними виднелась бочка и наполовину пустой мешок. "Единственное, что в подвале есть из еды, это бочка солонины, вино, кстати, очень неплохое, и мешок картошки", - вспомнилось Джинни.
  - В первом - верхняя одежда, - говорил за спиной Максимилиан, - женское будет вряд ли, конечно.
   Джинни уже достала рабочую куртку... Тонкая слишком. Пальто длинное, тяжёлое. Старинный камзол с галунами... Какая древность... Фрак с оторванными фалдами... Ещё пальто, твидовое... Дорогущее, наверное. Очень большого размера. И вернулась к первому, длинному, пальто. Оно было на узкого в плечах мужчину. Пойдёт.
  Скинув своё, мокрое, аккуратно повесив одежду на спинку сломанного деревянного стула, валявшегося в куче дров, Джинни встряхнула слежавшееся пальто из шкафа и нырнула в его рукава. Растерянно уставилась на рукава, они были на целую ладонь ей велики.
  - Ну, как? - спросил Макс, подходя к ней. - Смешная какая, - улыбнулся он.
  - Зато тепло, - запахнувшись полами, Джинни продолжала сильно дрожать.
   Максимилиан быстро выдернул откуда-то сбоку чистую рубашку, штаны. Сдёрнул с себя грязную, перепачканную в крови. Джинни отвела глаза и отошла, увидев его раздетого по пояс.
   Макс, усмехнувшись, снял вымокшие штаны и переоделся. Пытаясь скрыть сильный озноб, бивший его, он натянул поверх рубашки связанный матерью серый пуловер из шерсти, поверх натянул тёплую рабочую куртку. В этом ворохе одежды, казалось, холод отступит вот-вот, и скоро станет теплее. Макс вернулся к печке, затолкал в неё грязную рубашку. Задымило. Но вскоре огонь справился и с этой порцией и опять весело затрещал.
   Сев на деревянные чурбаки возле открытой дверцы, они некоторое время молчали. Выставив руки к огню, Максимилиан проговорил:
  - Грязные. Надо бы воды согреть.
   А сил у него почти не было. Пока некогда было раздумывать о боли, она словно затаилась. Сейчас же голова пульсировала, казалось, вся. Кроме того, саднило плечо и спину. Теперь он уже был не рад, что Джинни здесь. Хотелось отключиться, забыться, гибель Леона, сгоревший дирижабль вызывали злость и горечь, четверо убитых стояли в глазах. А её присутствие заставляло думать о всякой ерунде - как её накормить, одеть. Пряди её гладких волос блестели в бликах огня, припухлые обветренные губы не давали покоя, мелькнувшая в полусумраке грудь в расстегнувшемся глухом вороте унылого серого платья и тут же скрывшаяся под пальто... Вряд ли Джинни прыгнет к нему в кровать так же быстро, как Хельга... Если Хельга застанет здесь Джинни, девчонке не сдобровать... Вообще-то она не выглядит беззащитной... И Макс вспомнил её злой взгляд в мойке у Бенбоу, таз ему на голову она сумела надеть... Но всё равно им лучше не встречаться...Эх, Леон, как же так тебя угораздило...
   Мысли Макса прыгали лихорадочно с одного на другое. Он сидел, облокотившись о колени, голова его клонилась всё ниже. Парень задремал.
  Джинни чувствовала, что согревается и тоже расслабленно закрыла глаза. И вдруг опять открыла их, сбоку настороженно посмотрела на Макса. Ей показалось, что он коснулся её.
   Он же, оседая, клонился вбок.
  - Ты чего? - прошептала она. - Э-эй!
  Парень ухнул мешком на пол, непонятным образом уклонившись в сторону от раскалившейся до красно-бурого цвета печки. Джинни начала тормошить его. Спохватившись, выбралась на улицу, набрала в подол платья снег и вернулась бегом, спотыкаясь, путаясь в пальто. Подумала, что надо бы его снять, но страшно было потерять время.
  Высыпав снег на пол, растёрла синюшно-бледное лицо и рванула ворот свитера. Толстая шерсть не подалась. Однако щеки Максимилиана порозовели, он вдруг тяжело вздохнул, задышал ровнее, но глаза его были закрыты.
  Джинни подумала, что на ледяном полу опасно его оставлять, к тому же неизвестно, когда он придёт в себя. Кое-как дотянув парня до топчана, останавливаясь и вновь цепляясь за него, Джинни уложила сначала его голову на невысокий топчан, потом попыталась затащить ноги. Получилось не сразу, отчаянно пыхтя и упираясь из последних сил, она всё-таки затолкала Макса на топчан.
  Оглядела его голову. Рана неглубокая, кровь из неё уже не шла. Большой кровяной сгусток засох. Больше ран она не нашла, лишь багрово-синие полосы на спине и синяки на руках. Вытерла мокрое лицо насухо рубашкой из тряпья. Укрыла Карнэби одеялами и тяжёлым твидовым пальто.
  - Что же мне с тобой делать? - шептала она, проталкивая толстое полено в печь и поглядывая на Максимилиана. - Надо искать врача, но где взять денег? И ночь на улице.
   Закрыв на засовы оба люка, она вернулась к топчану. Стянула мокрые ботинки с Макса и некоторое время смотрела на него. Свеча, стоявшая на полу в железной кружке, горела ровно. Гудела печь, светясь красным глазом щели приоткрытой дверцы. Лицо Максимилиана виднелось бледным пятном. В помещении пахло гарью, было холодно и сыро, спасало тепло, шедшее от печки.
   "Нужно отыскать воду, что-нибудь поесть и... дать ему вина. Может быть, вино и не нужно, но оно хотя бы согреет его, разгонит кровь", - подумала Джинни, вспоминая, что в таких случаях говорила мать. Её дружков не раз с толком поколачивали.
  Устало сгорбившись на топчане с ботинком Макса в руках, она думала ещё о том, что если Макс не придёт в себя, придётся идти в город за врачом. Одной. Ей не хотелось. Хотелось свернуться клубочком, здесь, рядом с Максом, пригреться, закрыть глаза и спать, спать. Но страшно было закрыть глаза, провалиться в сон... и проснуться утром, а Макс умер... Нет, спать нельзя.
  Она подошла к столу. Грязные тарелки, кружки с остатками вина. Начав сгребать остатки пищи в помойное ведро, заметила на полу, возле стола, большую стеклянную бутыль с тёмной жидкостью. Вино. Но чистой посуды не было.
  Вздохнув, Джинни скинула пальто, бросив его на стул, закатала рукава платья. Обнаружив расстегнутые маленькие пуговицы застёжки, она старательно их застегнула - мать её здорово отхлестала бы по щекам за такую распущенность.
  Схватив большой медный таз, она взобралась по лестнице и открыла люк. Стылый воздух и снежная крошка ворвались в проём. Джи поёжилась, но выбралась на улицу и принялась пригоршнями бросать в таз снег, не успевший растаять и оставшийся лежать шапками на комьях застывшей земли, на балках ангара. Из-за снега этой тёмной безлунной ночью казалось светло. Набрав его с горой, Джинни спустилась вниз, поставила таз на печь.
  Маленькая печурка, предназначенная для обогрева кокетливых спален леди и джентльменов, не вмещала на себя эту большую посудину. Джинни держала таз, задумчиво уставившись в стену. И вздрогнула.
   Скрипнул люк. Открылся. Потянуло холодом. "Забыла закрыть дура!" - подумала Джинни и испуганно оглянулась.
  - Макс? Леон? - раздался мужской голос пьяный и настороженный одновременно.
   Сначала на лестнице показались ноги в высоких сапогах, потом - лицо мужчины. Исподлобья взглянув на Джинни, он пьяно сморщился, покачнулся, но удержался на ногах:
  - А-а... - протянул он и ткнул пальцем в сторону Джинни, - понял... ты с Леоном. Слушайте, что тут у вас... пожар, что ли? - он пьяно хохотнул, но махнул рукой и двинулся на Джинни.
  - Нет больше Леона, сгорел он, - проговорила Джинни, ставя на пол таз и пятясь к топчану с Максом, не спуская глаз с гостя.
   Высокий рослый парень в рабочей куртке, такие носят на фабрике. Очень пьяный. Обвисшие мощные плечи, тяжёлые неуверенные шаги. Светловолосый и светлоглазый, может быть, он и был хорош, но сейчас он был ужасен.
   И единственный, кто мог объяснить этому уроду, кто она такая, без сознания.
   Незнакомец, казалось, не слышал слов Джинни, надвигался на неё тушей, выдыхал крутую смесь лука, табака и перегара вместе со словами:
  - Так это хорошо, что Леона нет, - бормотал он, - ну-ну, моя девочка, не бойся, - улыбался он, идя к ней, расставив широко руки, задевая за всё подряд.
   Джинни, зажав испуганно рот рукой, понимая, что надо бы наоборот кричать и будить Макса, чуяла, что не может выдавить из себя ни звука. Под колени ткнулся топчан, она замерла - дальше ходу нет. Осталась одна надежда, что горилла узнает всё-таки Макса. Но тот ничего не видел и пёр на неё. Вяло махнул ручищей, оказавшись рядом, и зацепил ворот её платья. Пуговицы полетели с треском.
  - Что ж ты такая пуганная? - он выругался, язык его ворочался тяжело, будто прилипая к гортани, и слова едва можно было разобрать. - Я хорошо заплачу... Деньги у меня есть.
   Он принялся искать деньги, шарить по карманам.
   Джинни скользнула вниз, под его руку. Незнакомец согнулся, чтобы её поймать. Поймал за шиворот, подтянул, душа воротом, и, крутанув её вокруг собственной оси, толкнул спиной на пол. Но не удержался на ногах и повалился на спину, на топчан, поверх Макса. Опять выругался, а подняться не смог. Лежал некоторое время с открытыми глазами, тупо уставившись в потолок и дёргая огромными ногами в сапогах. И затих, всхрапнув вдруг.
  Джинни замерла, видя только эти сапоги перед собой, безумно боясь, что сейчас непременно что-нибудь упадёт, стукнет, Макс пошевелится, ветер завоет или даже... гром прогремит... и горилла проснётся. Тишина повисла. А через минуту раздался густой, длинный всхрап. И ещё.
   Джинни закрыла руками лицо. Долго так сидела на полу, пока совсем не замерзла. Поднявшись, наконец, она подошла к топчану. Некоторое время смотрела на здоровяка, спавшего поперёк Макса. Положив руку на шею Макса, туда, где бился пульс, она вздохнула. Ещё дышит. "Пусть так спят. Мне не стащить этого. Зато не замёрзнут".
   Самой ей уже было не до сна. И, закрыв люк на засов, принялась опять топить снег, в тёплой воде мыть посуду. Перемыла всю. Сменила оплывшую на дне кружки свечу. Налила в чистую железную кружку вина и согрела его.
   Подняв голову Макса, оглядываясь настороженно на пьяную, хрипло дышащую гору мышц поверх него, попыталась ложкой влить вина Максу в рот. Удалось. Правда, пролила половину мимо. Максимилиан бредил. Что-то говорил, вино глотал, а в себя не приходил.
  Выпоив ему пол кружки, Джинни несколько раз подходила к нему со свечой. Лицо Макса порозовело, и заострившиеся было, посеревшие черты лица размякли, расправились.
  "Даже хорошо, что этот урод на тебя свалился, - усмехнулась она, и поняла, что улыбается в первый раз за весь день, - мне бы тебя так не отогреть". И, покраснев, рассмеялась.
  "Утром пойду за врачом в посёлок", - решила она, глядя на Макса. Тени под глазами полукружьями, пересохшие губы. Жар начинается? Смочив их, Джинни отошла к печке. Та прогорала быстро, опять становилось холодно и сыро. И Джинни, дрожа, подкладывала дрова.
   Уже глубокой ночью в маленькой кастрюльке сварилась картошка с небольшим куском вымоченной немного солонины. Но есть Джи не стала. Накинув пальто на плечи, привалившись к стеллажу, она долго сидела на чурбаке перед открытой дверцей печи. На коленях её лежал тесак с длинной ручкой.
  Сначала она раздумывала, хватит ли у неё духу воспользоваться им и даже взмахнула тесаком довольно сильно, так что воздух свистнул под острым лезвием тяжёлой железяки. Потом забыла про него, и вновь подумала о том, что матери с сестрой придётся плохо из-за неё.
  Образы младшей сестры и матери заслонил Макс. Он отчего-то ей виделся таким, как за стеллажом, когда снял рубашку. Потом она пыталась отогнать его, его губы, руки. Потом оказалось, что это губы Бенбоу. Губы у него холодные и слюнявые. Он ими тянулся к ней и совал в расстёгнутый лиф платья холодными, влажными, как лягушки, руками деньги. Она взмахнула тесаком и опустила его на голову Бенбоу... И проснулась от грохота. Тесак лежал у её ног, на полу. Джи подобрала его, взглянула в сторону топчана. Спят. Здоровяк почти сполз на пол.
   Джинни положила тесак на колени и опять закрыла глаза. Через некоторое время её голова склонилась. Она спала.
  
  
  4. Обитатели ангара
  
   Сознание к Максимилиану возвращалось урывками. Он открывал глаза, долго соображал, где находится, и почему так тяжело дышать. Пытался встать, но не мог. Несколько раз пробовал столкнуть с себя что-то, отдавившее ноги. Вдруг это что-то выругалось.
  - Алекс, придурок! - рявкнул в темноту Макс и окончательно пришёл в себя. - Ноги отдавил!
   Пихнул друга. Тот заворочался и, не открывая глаза, выставив ладони вперёд, забормотал:
  - Я щас, щас... Тих... Тих...
   И провалился опять в сон.
  Алекс, сын плотника с верфи старшего Карнэби. Познакомились они, когда Максимилиан подолгу торчал в конторе и ждал отца. Отец всё надеялся, что сын заинтересуется семейным делом и с раннего детства брал его то в контору, то на верфь. Однажды отец Алекса пришёл готовить рамы в конторе к зиме, Алекс уже числился у него подмастерьем, но пока только мешался под ногами. Была хорошая погода, солнечно, ветер гнал рябь по реке, будто взъерошивал её. Макс на берегу строил корабль. Кораблём была поваленная давно сосна, прибившаяся к берегу. Макс перебирался по стволу, натягивал паруса на высохшие сучья, штурвалом стало колесо, которое мальчишка нашёл в сарае во дворе конторы.
  Алекс наблюдал из окна два дня. На третий - не выдержал, когда отец сел обедать, развязав узел с солониной, луковицей и хлебом, попросился сходить на берег. Отец разрешил. Мальчишка остановился возле сосны, отставив ногу в латаном ботинке. Потом забрался на "корму" и некоторое время сидел на ветке, крутя головой вслед за Максом. Тот давно заметил, что за ним наблюдают, но усиленно делал вид, что ему не до этого, он ставил парус. Косой латинский, из отреза белого льна, который отдала ему мать. Алекс перебрался ближе. Ветка попалась тонкая, он свалился, ломая сучья.
  Макс нагнулся и протянул ему руку. Мальчишка схватился и, упёршись в ствол, подтянулся. Вскоре парус затрепетал на ветру. Алекс разговорился, пересказал все новости с улицы.
  На следующий день работа его отцом была выполнена, и мальчишка не пришёл. Но он пришёл вечером.
  - Якорь нашёл, настоящий, с буксира, там, на кладбище кораблей старых. А дотащить не смог, - рассмеялся он, его щербатая на один выбитый в драке зуб улыбка была добродушной, а глаза - хитрыми.
  Им тогда было по восемь лет. Потом они виделись всё реже. Алекс появился в ангаре, когда над полем возле рабочего посёлка повис воздушный шар. Оказалось, аэростат принадлежал молодому Карнэби.
   Максимилиан вытянул ноги с трудом из-под Алекса. Сел на топчане. Перед глазами всё плыло.
  Темно и холодно. Это ничего. Здесь, в подвале, всегда так. Но память понемногу прорисовывала прошедший день. Образ девчонки, склонившейся над ним с кружкой, заставил резко повернуться в сторону печки. Слишком темно. Однако в свете от тлевших углей, тянувшемся из щели приоткрытой дверцы печи, рядом с ней кто-то смутно виднелся. Макс с трудом поднялся и подошёл ближе.
   Джинни, навалившись на стену, прижав к себе тесак, спала.
  - Вооружилась. Кто такая, Макс? - незаметно подошедший Алекс чиркнул спичкой и поднёс её к лицу девушки. - Леон притащил? Дикая какая-то.
  - Она со мной, - коротко ответил Максимилиан, отбрасывая руку со спичкой, - не пугай её.
   Джинни проснулась.
  - А! Чёрт! - спичка догорела и обожгла пальцы. - С тобой, так с тобой! Надо выпить, - коротко хохотнул Алекс. - Вот Хельга обрадуется.
   Загремев посудой в темноте, он принялся шарить по столу.
   Макс зажёг свечку в кружке. Язычок пламени заплясал, отбрасывая рваные тени. Макс, держа её перед Джинни, спросил, кивнув на тесак:
  - Он приставал к тебе?
  Джи исподлобья посмотрела на него и промолчала.
  - Значит, приставал. Алекс!
  - Ну? - булькающий звук возвестил, что выпивка найдена. Громкие глотки последовали за ним.
   Максимилиан прошёл за стеллаж. Опять бульканье.
  - Тебе хватит.
  - Не. Горит всё, Макс.
  - Леон погиб. Сгорел вместе с дирижаблем.
   Тишина.
  - Чёрт... Чёрт, чёрт, чёрт! Я ведь... Ох, Леон. Наверное, опять уснул в гондоле.
   Максимилиан молчал.
  - Надо похоронить!
  - Полиция увезла его.
  - А-а, даже полиция... У тебя кровь.
  - Бенбоу. Я в ночлежке хотел заночевать. Если бы не Джинни, думаю, закопали бы живьём.
  - То-то лицо мне её сейчас показалось знакомым! Ночью-то я того.
  - Я так и понял. Убью.
   Джинни сидела, не шелохнувшись, на чурбаке. Послышался беззвучный топот, один напирающий, другой быстро отступающий, словно загрудки взяли и к стенке припёрли. В стеллаж с той стороны тяжело буцкнулись. Стеллаж содрогнулся, качнулся, но устоял.
   Она тихо встала и поднялась по лестнице к люку. Потянув лязгнувший засов, замерла.
  - Куда ты пойдёшь?! - требовательно спросил Макс за спиной.
   Он и с невинным взором, словно ангелок, Алекс, выйдя из-за стеллажа, смотрели на неё. Алекс уже жевал что-то, Макс, бледный и болезненный в неровном свете огарка у него в руках, в кружке, повторил:
  - Куда ты пойдёшь?
   Она перевела взгляд с одного на другого и молчала. Потом пожала плечами:
  - Зачем я вам здесь?
  Алекс шумно выдохнул, взъерошив волосы пятернёй:
  - Начинается. Нет, ребята, я пас. А ты вообще подумала бы, куда пойдёшь. Мамаша у тебя шлюха, ты ночь дома не ночевала. Да тебе теперь проходу не даст Бенбоу! И это... - он вдруг изменил своей решительности, - я мог погорячиться ночью. Не держи зла, если что.
  Она молчала. Алекс отошёл за стеллаж и загремел там кастрюлькой, в которой Джинни ночью варила картошку с мясом.
  - Значит, - проговорил Максимилиан, расценив по-своему её молчание, - оставим решение этого вопроса до лучших времён. У нас теперь будет много работы, друзья. Чем это ты там гремишь?!
  - Я не могу слушать, когда ты так выражаешься, - пробубнил тот с набитым ртом, - запи-и-шем, друзья-я-я! Скажи по-человечески, что надо сделать!
  - Оставь мне мяса, гад! - Макс скрылся за стеллажом в закутке, который Джинни про себя уже стала называть кухней.
   Она тоскливо улыбнулась. "Горилла прав, домой возвращаться нельзя". Сейчас парень был не так противен, как ночью.
  Она обвела глазами подвал. Откуда сочился свет? То пропадал, то опять становилось светло. И сильно дуло. Откуда-то с потолка. А-а... Прореха открывалась и закрывалась под порывами ветра над вторым люком.
  Открыв второй люк, под которым стояла, Джинни зажмурилась от снега, полетевшего в лицо. Сильный ветер мёл тучи снежной крошки в сторону города. Метель бушевала вовсю. И солнечный свет едва попадал на землю сквозь тучи, грязной разбухшей ватой устилавшие небо.
  - Совсем спятил из-за этой, - ворчал Алекс, вылавливая пальцами остатки картошки.
  - Заткнись. - Максимилиан сидел на табурете возле стола за стеллажом. - Лучше, скажи, где можно найти рабочих для постройки ангара?
  - Я заткнулся, - буркнул Алекс, но, покосившись на друга, сказал: - На верфях, в доках, как и в прошлый раз. Там, конечно, из народа твой папаша жилы тянет, но всегда можно найти охочих до заработка, - он помолчал, загибая толстые, короткие пальцы на правой руке, что-то подсчитывая, - пятерых могу привести. Только надо сразу оговорить оплату.
  - Оплату, - задумчиво повторил Макс, - буду платить за день в два раза больше, чем в доке. Две кроны в день. За срочность.
  - С ума сошёл! - ахнул Алекс, уставившись на него в темноте подвала. - Где деньги брать будешь? Вроде папаша тебе отказал в содержании ещё полгода назад?
   Макс поёжился.
  - Откуда дует? Чёрт, наверное, перекрытие на яме ветром сорвало! Алекс, откуда я деньги буду брать, это моё дело.
   Он, пошатываясь, прошёл по подвалу, оглядывая потолок. В это время порыв ветра опять открыл щель. Снежная пыль посыпалась вниз. Макс чертыхнулся.
  - У нас же смотровая яма не закрыта!
   В это время чья-то рука там, наверху, принялась расправлять промасленное полотно и закреплять его.
  - Джинни! - позвал Макс, задрав голову кверху. - Не надо!
   Кусок ткани приподнялся, и показалось лицо Джинни.
  - Дует, здесь дыра! - проговорила она, наклонившись, заглядывая в темноту. Со света ей ничего не было видно внизу.
  - Там надо досками, оставь! - крикнул Макс.
   Она кивнула молча и исчезла.
   Алекс язвительно хмыкнул.
  - Нашёлся ремонтник. Я схожу, ты ещё свалишься, доходяга.
  - Доски от обшивки кое-где остались, - Максимилиан шёл за другом и говорил ему в спину.
  - Посмотрю, ночью-то я вообще ничего не понял.
   Парень, натянув рабочую куртку, подняв воротник, искал что-то на стеллаже.
  - Где топор? А-а... Куда гвозди все подевались? Я же их видел на прошлой неделе. Макс, что... парней уже звать или пока рано?
  - Зови, сегодня пойду к отцу. Деньги будут.
  - Думаешь? - Алекс обернулся и с сомнением покачал головой. - Что-то сомневаюсь я, что Сомс Карнэби так просто отступится от своего слова.
   Максимилиан рассмеялся и поморщился от боли.
  - У него есть одно достоинство, если на него работают, он платит.
  - Это да, не было еще ни разу, чтобы он не заплатил.
   Придавив обломком балки ткань, прикрывавшую смотровую яму, Джинни стояла возле дверцы среднего люка. Тучи ползли по небу, вытрясая из себя тонны мокрого снега.
  А там, за снежной пеленой, притихший и мрачный лежал город. Грязный переулок в рабочем посёлке. Тесная конура, именуемая домом. Вечно пьяная мать и голодная плачущая сестра. Пощёчины и побои, скулящий и жрущий сам себя желудок и холод, промозглый холод. Ей не хотелось туда, но тоскливо становилось, когда она вспоминала мать и сестру.
   Хлопнула дверца люка, вынырнула голова Алекса, парень увидел её, но демонстративно отвернулся и мрачно стал осматривать то, что осталось от дирижабля.
  - Чего мёрзнешь? - будто между прочим, не оборачиваясь, спросил он. - Иди в тепло. И не злись. Не ты первая, кто нашёл здесь приют.
  - Я не злюсь, - ответила Джинни, кутаясь в своё длиннющее пальто. - Сколько вас здесь живёт обычно?
  Алекс обернулся, удивлённо сморщившись.
  - А тебе зачем?
  - Ужин приготовлю.
  - О! Вот это дело! Раньше нас больше было. Макс всегда, когда затевает что-нибудь, собирает народ. В последнее время вчетвером жили, теперь вот Леона не стало. Стало быть...
  - Стало быть, со мной четверо, - Джинни пожала плечами, - а кто кроме Леона с вами жил?
  - Хельга.
  Алекс больше ничего не сказал, а Джинни не спросила.
  Помрачнела ещё больше и пошла вниз. "Стало быть, эта девица, Хельга, живёт здесь постоянно".
  
  5. Монета на ребро
  
   Город мрачный и мокрый от наступившей вдруг оттепели пыхтел трубами. Трещали гудки автомобилей. Оседал липкий смог, делал лица прохожих серыми, неулыбчивыми, словно надевал на них маски. Высокие стрельчатые окна многоэтажных домов центральной его части холодно поблескивали стёклами.
  Снег растаял. Грязные потоки шумели в сточных канавах. Комья сырой грязи на обочинах мостовой наворачивались на колёса машин, летели в кутающихся в пальто прохожих.
  Максимилиан шёл быстро. Иногда налетал на прохожего, извинялся, не взглянув на него, шагал дальше. Лишь засовывал руки глубже в карманы широкого ему пальто, которое откопала в старом тряпье Джинни.
  Богатые особняки виднелись в глубине парков сквозь кованые решётки оград, медлительные омнибусы и четырехколёсные брумы ползли по мостовой. Дорогие сюртуки, крахмальные стоячие воротнички и пышные юбки с кринолинами... леди и джентльмены, чопорные и застёгнутые на все пуговицы.
  Всё та же дымная, влажная взвесь в воздухе, чёрные хвосты над видневшимися вдалеке трубами.
  Макс чертыхнулся. Ещё два квартала.
  Можно бы доехать в бруме, конкой или омнибусом, но в кармане не было ни пенса.
  Полицейские, вооружённые дубинками и "бычьими глазами" - старомодными масляными фонарями - провожали его подозрительными взглядами. Некоторые тут же узнавали и отводили взгляд.
  Лицо Карнэби кривила злая улыбка.
   "До чего докатился младший Карнэби... совсем опустился младший Карнэби..."
  Ему казалось, он слышит их, но так было всегда. Он давно привык к тому, что о нём судачили люди. "Людям нравится говорить о других людях, а если тех преследуют неудачи, то это забавно вдвойне".
  Широкие ворота, перед которыми он остановился, были заперты. Калитка дёрнулась судорожно, словно её хотели открыть и не смогли.
  "Старина Бигз сражается с пневматическим замком", - улыбнулся Макс. Наконец, калитка распахнулась, из сторожки заспешил старик.
  - Сэр Максимилиан! Какая радость! Как обрадуются мистер и миссис Карнэби!
   Макс похлопал старика по плечу:
  - Рад тебя видеть, Бигз. Как поживают твои птицы?
   Бигз радостно закивал, подслеповато вглядываясь в лицо старшего отпрыска хозяев:
  - Пять малиновок, сэр Максимилиан, два соловья, четыре коноплянки и что-то около десятка щеглов. Малышке мисс Карнэби очень нравится бывать у меня, она, как и вы, сэр, каждое утро прибегает, едва проснётся.
  - Да, помню, Бигз, и я сегодня, может, загляну к тебе, - Макс улыбнулся и, ещё раз оглянувшись и махнув старику рукой, пошёл по посыпанной толчёным кирпичом дороге к дому.
   Каменный особняк Карнэби стоял в глубине заросшего липами и елями парка. Двухэтажное здание из светло-коричневого камня с главным входом под тянущейся почти вдоль всего дома террасой. Башенки и шпили во множестве украшали крышу. Снег ещё лежал на газонах и бордюрах с бархатцами и алисумом. Розы обрезаны к зиме. Парк скучен и мрачен. Только всегда зелёные ели в дальнем конце сада радуют глаз.
  В большом доме, отапливаемом старыми каминами, всегда было холодно. Лишь помещение кухни на первом этаже и спальни - на втором, обогревались горячим паром по трубам от большого котла в бойлерной.
  Войдя в квадратный холл, застеленный персидским ковром, Максимилиан удивился, что его никто не встретил у входа. Звуки музыки и запахи кухни заставили его вздохнуть глубоко и остановиться. Но лишь на мгновение.
   Пройдя в коридор, Макс увидел распахнутые настежь двери гостиной. Горничные и камердинер стояли у входа, заглядывая внутрь. Звуки музыки доносились из-за их спин. Заглянув через головы, Макс усмехнулся: "Как Летиция выросла".
   Десятилетняя сестра, прилежно выпрямив спину и склонив набок голову, играла на рояле. Распахнутая крышка его отсвечивала тускло в сером дневном свете, скупо падающем из-за тяжёлых портьер. Горела газовая лампа на стене.
   Стоявшая возле девочки мать, миссис Сомс Карнэби, всплеснула руками, увидев маячившего за слугами Макса.
   Он улыбнулся ей и пошёл в свою комнату. Здесь, едва пробежав глазами по комнате, сбросил тяжёлое пальто, стянул промокшие сапоги, и, пройдя в ванную комнату, стоя на холодном кафеле босиком, открыл кран. Вода фыркнула и полилась, булькая пузырями. Кипяток. Ему повезло - на кухне готовят обед, и бойлер давно включен, не пришлось просить растопить котёл.
   На подносе, на столике лежала почта. Длинные, сантиметров пятнадцать, цилиндры, пришедшие по пневмопочте за время его отсутствия. Он принялся разбирать их, быстро распечатывая алюминиевые цилиндры в кожаных пакетах. Пять писем о долгах, одно - приглашение на Ежегодную выставку достижений в аэронавтике, так пышно называлось довольно скромное начинание кучки любителей, одно - от университетского друга.
   Быстрые каблучки простучали к его комнате. Миссис Ирэн Карнэби спешила увидеть сына. В последнее время это удавалось ей редко. И, едва рассмотрев его осунувшееся, совершенно измученное лицо там, в гостиной, она испугалась. Таким она его ещё не видела. И раздражение на Сомса отозвалось глухой болью с новой силой.
  Последний разговор сына с отцом она вспоминала каждый день. Вела нескончаемые монологи с мужем, спорила, убеждала, молила за сына... но вряд ли решилась бы всё это сказать вслух.
   Ирэн Карнэби была болезненной и крайне хрупкой на вид женщиной средних лет. Мягкая и нерешительная, она в обход традиций умела иногда сама принять решение и привести его в действие. Однако даже она, имевшая влияние на своего властного мужа, понимала, что либо сын одумается и станет помогать отцу на верфи, либо муж, расценивавший его уход из семейного дела, как измену родине, никогда не простит сына.
  Сейчас же она была так рада, что не хотела думать больше ни о чём, и едва Максимиллиан вышел из ванной навстречу ей, она расцеловала его в обе щёки, пытаясь наглядеться на него вблизи, каждой чёрточкой любуясь и одновременно пугаясь чего-то нового в сыне, непонятного ей.
  - Максимиллиан, как ты исхудал, - она не договорила, свои тревожные приметы оставила при себе, - что-то произошло?
   Почерневшее, заострившееся лицо сына, эта ожесточённость в глазах, многодневная щетина, ссадины на щеке... нет, ей не показалось. Она не видела его ещё таким.
  - Рад тебя видеть, мама, - улыбнулся Макс и отстранёно добавил: - Ничего особенного, мама, просто сбылась давнишняя мечта отца, можешь обрадовать его. Дирижабль мой сгорел. Как он и хотел... вместе с ним сгорел мой друг, а я...
  "... стал убийцей". Но не сказал этого вслух. Замолчал и отвернулся.
  - Как сгорел друг?! Господи, упокой его душу... Но... Где же ты теперь живёшь? Если сгорел дирижабль, сгорел и этот ангар. Ты опять ночевал в ночлежке у Бенбоу?
  - Ну да, ты ведь опять оплатила ему все мои долги, - улыбнулся криво Макс, - но, кажется, уже вода набралась.
  - Да-да, конечно, тебе нужно принять ванну, я пришлю Энн с полотенцами и бельём, - торопливо сказала миссис Карнэби, - можно, я выброшу эти... вещи?
   Один раз она уже выбросила без спроса вещи сына и долго потом слышала его упрёки. Теперь она спрашивала его каждый раз, а Сомс язвительно смеялся над ней "всё деликатничаешь, Ирэн, а он плюёт на твою заботу, одевается как бродяга, водится со всяким сбродом, спит в ночлежках и позорит семью".
  - Если ты дашь мне что-нибудь взамен... И кстати, не переживай, под ангаром есть отличное помещение, я там и живу теперь. У меня всё есть, - он наклонился и неловко поцеловал мать в макушку, - кроме вот, пожалуй, горячей ванны.
   У неё по-детски дрогнули губы, но миссис Карнэби сдержалась, и лишь погладила руку сына.
  - Ты сегодня добр, - тихо сказала она и оборвала сама себя, - и не кричишь на меня.
   Максимиллиан поморщился и быстро прошёл в ванную. Через мгновение уже послышался плеск воды.
   Сидя в горячей мыльной воде, расслабленно закрыв глаза, Максимиллиан затих. Он слышал, как мать ходит по комнате, собирает его вещи, наверное, рассматривает его почту. Нет, мама не будет читать, вот отец, он бы не упустил такой возможности.
   Отчего-то было ужасно жаль мать, и это рождало страшное раздражение... на себя, на неё, на отца.
  Он в который раз представлял свой разговор с отцом, и в который раз бросал это занятие на полпути. От него ждут раскаяния... за тон, за манеры. Ему дадут денег, если он будет вести себя хорошо. Накормят, оденут и позволят принимать ванну, горячую и с мылом.
  Но жизнь его словно монета, которая встала на ребро. Монета некоторое время стоит на ребре, дрожит, удерживаясь на весу, хочет покатиться... катится. И падает...
  Самое малое через час миссис Карнэби зашла в комнату сына. Однако его там не нашла. Не было и одежды, белья, что успела принести служанка по её просьбе.
   "Прости, мама. Мы увидимся обязательно, к тому же ты ведь знаешь, где меня искать. Максимилиан".
  Записка лежала на пустом подносе для почты.
  
  
  6. Мансарда
  
   Максимилиан видел, как мать подошла к окну в надежде ещё увидеть его. Её силуэт долго виднелся в мрачном квадрате окна.
  Старый Бигз в это время за спиной что-то радостно говорил Максу. Молодой Карнэби появился неожиданно в его небольшом доме с ветхой мансардой в глубине парка, у южной ограды.
  Обветшавший гостевой домик давно отдали старику под жилище, под садовый инвентарь. Секаторы с короткими ручками, с длинными - для обрезки крон высоких деревьев, двуручные пилы и тонкие пилочки, грабли и лопаты. Много здесь было всяких станков и приспособ, на которых Бигз постоянно что-то мастерил, выпиливал. Макс всегда любил здесь бывать.
  Птицы словно сошли с ума и наперебой чирикали, прыгая по жёрдочкам. Клетки, подвешенные под невысоким потолком, раскачивались. Косые слабые лучи осеннего солнца едва попадали на них. В небольшой, захламлёной старыми вещами, комнате, было тесно. И тепло шло от железной печурки, весело трещавшей дровами.
  - Вот эта хороша, - задумчиво сказал Макс, кивнув на малиновку, которая вела себя тише других, не мельтешила, не прыгала, но всё пыталась запеть.
   Её короткая трель то и дело вырывалась из общего гвалта, перекрывала на короткое мгновение шум. Поднималась переливчатой восторженной нотой высоко и стихала. Будто вдруг испугавшись собственной смелости, птица замолкала, вжав головку в плечи.
  - Почему она такая пугливая, Бигз? - улыбнулся Макс.
  - А клюют её остальные, пришлось отсадить. Вот погодите, - старик засуетился, торопливо принялся расправлять какую-то тряпку и накинул её на три клетки, висевшие рядом.
   И ещё одну закрыл. Осталась открытой лишь та, где на самом дне, возле выдолбленной из куска коры поилки, сидела испуганно притихшая малиновка.
  - Сейчас, погодите немного, мистер Карнэби. Мы заговорим, и она затренькает, завторит, а потом и вовсе зальётся.
   Максимилиан улыбался. Кроха-птица влажными глазами-бусинами смотрела на него, поворачивая голову, следила. Потом встрепенулась, попила и чвикнула. Громко, задиристо. И ещё раз.
   Бигз, вытянув губы трубочкой, тихонько засвистел. Малиновка слушала его и ерошила перья, расправляла крылья.
  - Отпустить бы её, Бигз, - задумчиво сказал Максимилиан, - на воле лучше поётся.
   Старик удивлённо на него оглянулся:
  - Так ведь не летает она. Я нашёл её в начале лета помятую, со сломанными крыльями, то ли кошки, то ли собаки поигрались, а ей удалось от них как-то спрятаться. Еле живая была. Ей теперь на волю нельзя. Щеглов вот силками ловлю на продажу, а коноплянку ещё птенцом подобрал.
   Малиновка, сидя на жёрдочке, тренькнула слабо. Бигз поднял указательный голос и засмеялся беззвучно.
  - Поговорить захотелось, - сказал он негромко, боясь спугнуть.
  Птица, вытянувшись в сторону окна, выдала трель подлиннее. И опять пауза.
  - Нас ждёт.
  - А что, Бигз, в мансарде моей всё по-прежнему? - вдруг спросил Максимилиан.
  - Всё, как при вас было, сэр Максимилиан, всё, как при вас. Мы туда не ходим, миссис Карнэби не велит. Ключ у неё.
   Птаха уже разошлась не на шутку. Словно ручьём по камушкам переливались длинные коленца, то усиливаясь, то ослабевая, почти стихая, чтобы подняться кверху с новой силой.
  - А я что говорил?! - улыбаясь, Бигз присел на деревянный, ручной работы, табурет.
  - Надо же, пигалица, как поёт, - Максимилиан рассмеялся, трель радостно рассыпалась в ответ звонкой капелью, птаха сидела уже, развернувшись к людям, и вторила им, подражала, вертелась вправо и влево к собеседникам, поблёскивая бусинками-глазами. - Я поднимусь наверх, мне нужно кое-что забрать.
  - Ключ у матушки вашей, - развёл руками Бигз, - я схожу!
  - Нет! У меня есть свой, - остановил его Максимилиан, - и ещё, Бигз... не говори матери, что я был здесь.
   Тот недоумённо пожал плечами:
  - Наше дело маленькое, раз просите, не скажу. Это раньше нельзя было, потому, как малы вы были, а теперь, поди, ведаете, что творите... в тайне от родителей.
  - Ты осуждаешь меня?
  - Чего мне осуждать, да только нехорошо это - от отца с матерью бегать, по ночлежкам слоняться, с тёмным людом дело иметь, ещё того хуже говорят про вас...
  - Что же говорят, Бигз?
   Старик махнул рукой:
  - А-а, всякое... мол, водитесь с внеземельцами. А границу с Внеземельем прикрыть хотят, слухи ходят, мол, смута от него идёт, люди о другой жизни мечтать стали.
  - Болтают всё, пустое, не слушай их, - Максимилиан хмуро смотрел на притихшую малиновку, солнце спряталось за тучи, в комнате стало сумрачно, и птице петь расхотелось, она сидела, нахохлившись, глаза её сонно закрывались, затягиваясь тонкой плёнкой. - Ты мне всегда верил, Бигз... и мама. А Внеземелье... Там ведь тоже люди живут. От людей можно закрыться, конечно, от себя вот не закроешься. Это как виноградный сок, что с ним не делай, он всё равно забродит. Так и мысли. Если люди стали задумываться о том, что жизнь у них плохая, то хоть закрывай Внеземелье, хоть не закрывай...
  - Вон щеглы, набросил им тряпку, и молчат они. Загляни, увидишь, что спят. А только что пели.
  - А ведь ты прав, старина, - задумчиво кивнул Макс, - да только я не хочу, чтобы на меня тряпку набрасывали. Я скоро.
  И вышел.
  Второй пролёт скрипучей лестницы упирался в низенькую дверь. Пошарив на притолоке, забравшись пальцами в щель между венцами, Максимилиан достал ключ. Толкнув дверь, он оказался в полутёмном помещении. Труба печи снизу тянулась на крышу сквозь мансарду и немного отапливала её. И холодов больших ещё не было.
  В затхлом воздухе давно непроветриваемого жилья сохранились запахи тех дней, когда Макс подолгу пропадал здесь. И сейчас он с улыбкой провёл пальцем по пыльной столешнице с рулонами чертежей. Инструменты. Обрезки металлических листов, куски проволоки, тиски, миниатюрная плавильня. Блюдце с засохшим огрызком яблока, мама часто посылала сюда Энн с едой. Энн, кряхтя и ворча, взбиралась по лестнице и равнодушно разглядывала странные рисунки и поделки чудаковатого старшего отпрыска богача Карнэби. В глазах её читалось непонимание и насмешка.
  Однажды она увидела божью коровку из серёжки миссис Карнэби. Золотую застёжку Макс старательно переплавил в ножки и крылышки жучка, во всё её брюшко красовался аметист, а на спинке понаклеил винтики и шестерёнки из маминых наручных часов.
  Что тут поднялось! Переполох на весь дом. Младший Карнэби - вор. Неслыханно!
  А он готовил подарок матери на день рождения. Серёжка была давно утеряна ею, найдена Максом на террасе и припрятана "на всякий случай". На его счастье часы давно не шли, а золотой браслет от них он не успел использовать. Не знал он, что золото не просто красивый металл, который к тому же легко плавится.
  Мама тогда лишь рассмеялась и положила жучка на видное место на комоде в спальной комнате. Отец долго рассматривал странного вида букашку, спрашивал, отчего у неё такая спина, ведь такой в природе у неё нет. Мрачно выслушал ответ, что это, чтобы букашка летала. Отец возразил, что на это ей даны крылья. Сын же возразил, что его божья коровка неживая, как же она воспользуется крыльями. Отец промолчал, потом вздохнул: "Ну-ну, а у тебя она, значит, непременно полетит".
  Став старше и уже учась в университете, Макс подолгу пропадал в мансарде старого Бигза, спускаясь лишь поесть. Аэростаты и подводные лодки бороздили воды его океанов. Букашки, которых он делал в те дни, уже летали, страшно жужжа и приземляясь, куда попало, путаясь в волосах и разбиваясь о стёкла, ломая хрупкие свои механизмы. Как давно это было.
   Всё осталось на местах, словно он и не отсутствовал столько времени. Только пыль и паутина в углах. Карандаши, лекала и линейки, циркули, логарифмические линейки, транспортиры. На мольберте для уроков рисования приколот лист с выцветшим чертежом.
   Теперь он уже знал, что то, что здесь нарисовано, не работает. Ни один его двигатель не работал. Ни один.
  Но он здесь не за этим.
  Приподняв половицу в полу, Максимилиан вытащил деревянный ящик. Откинул крючок, открыл крышку и вздохнул с облегчением. Чертежи все в сохранности. И золотые вещицы в углу ящика тоже. Майский жук с раскрытыми крыльями и богомол в боевой стойке.
   Затронув невидимую пружинку у богомола, Макс замер. Это таинство оживания механической игрушки его всегда завораживало. Сейчас он боялся, что безделица сломалась, но нет.
   Богомол повёл рогатой головой вправо-влево и сделал шаг. Молниеносное движение жвалой, и ещё шаг. Работает.
   Жук вздрогнул, и золотые крылья мягко поползли в стороны, открывая его механические внутренности. Зажужжал, взлетел и завис на полметра в воздухе, тускло блеснуло рубиновое брюшко.
   И этот работает.
   Положив доски обратно, подхватив ящик под мышку, Макс ещё раз окинул взглядом мансарду. Заходить к Бигзу он больше не стал. На улице моросил дождь. Но, переодетый в сухую, тёплую одежду, Максимилиан уже по-другому взглянул на парк. Вдохнул с наслаждением холодный, пахнущий хвоёй и прелым листом, воздух, поднял воротник старого пальто, которое он уже давно не носил. Но что такое старое пальто в доме богача Карнэби? "Это пальто, которое Джинни назовёт шикарным", - подумал с улыбкой Макс. И проверил деньги в правом внутреннем кармане. На месте. "Последнее, что у него лежало на чёрный день..."
  
   7. Хельга и Одноглазый
  
   Хельга появилась к концу первого дня.
   Максимилиан давно ушёл. Здоровяк исчез ещё раньше, лишь только зашил досками прореху на яме и присыпал её землёй. Уходя, он заглянул через плечо Джинни. Она нашла муку и немного масла и теперь ложкой била негустое тесто.
  - Что это будет? - хмыкнул он из-за плеча, залез пальцем в тесто из-под руки и засунул его в рот.
  - Хлебные лепёшки, - Джинни покосилась на него.
   Хитрые серые глаза вблизи изучали её. Бегали по её лицу, по шее, лезли дальше. Она почувствовала, как краска заливает щёки. "Гад", - и, отвернувшись, склонилась над чашкой.
  - Джи, - тихо проговорил Алекс сзади.
   Палец его, прикоснувшись к её шее, пополз по спине меж лопаток. Она сильно наклонилась вперёд, пытаясь оторваться от настырного пальца, но тут же поняла, что ошиблась - парень, тяжело дыша, навалился на неё.
  - Ты же не против, ну, скажи, детка? Макса можно и подвинуть...
   "Жалко лепёшек", - подумала Джинни, с разворота надевая чашку с тестом на ненавистное, багровое от желания, лицо.
  Алекс грубо выругался, отшвырнул чашку, бросил:
  - Дура!
  И выскочил на улицу.
  Джинни ещё некоторое время слышала его шаги по крыше. Вскоре всё стихло.
   А она, уставившись в одну точку, сидела на топчане. Закутавшись в тряпьё, раскачивалась и мрачно бубнила нежные слова детской колыбельной, что пела ей мать, когда бывала трезвой:
  - Баю-баю детки на еловой ветке. Тронет ветер вашу ель - закачает колыбель, а подует во весь дух - колыбель на землю бух.
   Она так просидела долго. Потом сползла на подушки и уснула.
  Разбудил громкий возглас:
  - Кто такая?
  Джинни открыла глаза и тут же зажмурилась - свеча прямо возле её лица. Но она снова попыталась открыть глаза.
  - Давно я тут не была, какие перемены! - усмехнулась девица, державшая кружку со свечой у лица Джинни.
   Девица была хороша собой и смугла как ночь, лишь влажно белели зубы в хищной улыбке и белки замечательных больших глаз матово мерцали. "Туземка", - вспомнилось Джинни от кого-то услышанное.
  Говорила незнакомка решительно, фразы и слова с акцентом будто отрезала друг от друга.
  - Что разлеглась здесь?! - она грубо тряхнула Джинни за плечо. - Забралась в чужой дом и дрыхнешь!
  - Макс привёл меня сюда.
  - Сэр Масимилиан для тебя!
  Смуглая рука мелькнула в воздухе и больно хлестнула по лицу. Маленькая ручка оказалась тяжёлой, и щека заполыхала огнём. Голова Джинни от неожиданности вдавилась в подушку. Девица замахнулась снова, почуяв безнаказанность, но Джинни схватила её за запястья и оттолкнула.
  Кружка полетела в сторону. Девица быстро нагнулась и поставила её в стороне на дощатый пол. В следующее мгновение она уже с визгом летела на Джинни, скрючив в хватке пальцы, и вцепилась ей в волосы, едва оказалась рядом.
   Джинни попыталась увернуться, но незнакомка замолотила непрерывно кулаками, при этом норовя стукнуть лицом о топчан. Обалдев от такого натиска, Джи со всей силы мотнула девицу спиной об стену, отчего та хакнула и ослабила хватку, отпустив волосы.
   Глухие хлопки, раздавшиеся в наступившей на мгновение тишине, заставили обернуться обеих.
   Джентльмен в цилиндре и длинном пальто, светлых лайковых перчатках стоял в квадрате тусклого вечернего солнца, падавшем из открытого люка, и размеренно хлопал ладонью о ладонь.
  - Браво... Сколько экспрессии... Продолжайте же!
   Джинни зло отпихнула девицу от себя и одёрнула платье.
  - Кто вы все такие?!
   Вертлявая девица изогнула презрительно красивые губы:
  - Это ты, овца, откуда здесь взялась? Я здесь живу.
  - Значит, Хельга, - сказала Джинни, - я Джинни.
   Мужчина, откинув полы пальто сел на чурбак, снял котелок, и тогда стало видно его лицо, которое до этого казалось смутным пятном. Джинни сильно вздрогнула. Механический правый глаз обратился на неё. Стальной окуляр был вживлён, похоже, давно, потому что рубцы были почти незаметны. Здоровый глаз насмешливо прищурился.
  - А я к сэру Максимилиану Карнэби. Его, так понимаю, нет. Ну, что притихли?
  - Да ты совершенный урод, - протянула Хельга, сложив руки на груди и вызывающе отставив ногу, - слышала о таких, но не видела никогда.
  - Не надо так, ведь ему... - оборвала Джинни Хельгу и смешалась.
  - Ему обидно... Ты это хотела сказать, девочка моя? Ну, признайся, тебе меня жаль, - он расхохотался.
   Неприятный оскал мелких ровных зубов. Механический глаз теперь неотрывно смотрел на неё.
  - А ведь жалость нестерпимо обидна. И твоя подруга, похоже, знает об этом. Вот она не пожалела меня.
   Хельга демонстративно отошла к столу, налила себе вина и стала пить. Вытерев тыльной стороной ладони губы, она крикнула из-за стеллажа, заносчиво задрав подбородок кверху:
  - Говори, что тебе надо, и проваливай отсюда!
   Тот оборвал смех. И, пройдя в тёмный кухонный закуток, уставился теперь на Хельгу.
  - Тебе не следует так себя вести, тебе следует знать своё место, маленькая отвратительная шлюха, - он встал и, играя тяжёлой тростью, подошёл к Хельге.
  Приставил её к горлу опешившей девицы. Выползший из трости клинок упёрся в кожу. Хельга попыталась рывком оттолкнуть от себя его, но незнакомец ухватил её за ворот платья и прижал к столу. Хельга захрипела.
   Услышав этот звук из-за перегородки, Джинни лихорадочно стала отыскивать глазами что потяжелее и, вцепившись в холодную ручку топора, ещё не зная, что будет делать в следующее мгновение, оказалась за спиной мужчины. Опустив топор плашмя на его голову, она как в тумане видела, что топор прошёл вскользь, незнакомец лишь дёрнулся, устоял на ногах, но рука его перестала удерживать Хельгу. Он медленно обернулся. Или это Джинни казалось, что всё происходит слишком медленно.
   Хельга тут же с силой пнула кованым носком ботинка незнакомцу под колени. Ноги его подкосились, и через мгновение Хельга уже сидела верхом на нём и молотила кулаками по лицу.
  - Верёвку, Джи, ищи верёвку! - заорала она.
   Но незнакомец ударом кулака в висок заставил её умолкнуть. Хельга мешком свалилась на пол.
   Одноглазый повернулся к Джинни.
  - Зря ты не убила меня. Ты меня пожалела. Но я же тебе говорил, что жалость унижает человека. Ты унизила меня. Тебе придётся заплатить за это.
   Он подошёл близко. Она видела коричневые рубцы вокруг его страшного глаза, редкую клочковатую щетину. Зубы мелкие, хищные ощерились в злобной ухмылке.
  - Беленькая, добренькая, ты мне нравишься, из тебя получится славная маленькая шлюшка. У тебя будут свои деньги, свой дом. Ты заработаешь себе на безбедную старость.
   Джинни отступала от него. Отчаяние комом подкатило к горлу. Она нащупала топор ногой.
  - А-а, ты уже жалеешь, что пожалела меня, не правда ли, моя девочка? Расскажи, что бы ты сделала со мной теперь, в подробностях.
   Отступив ещё раз, Джинни с силой толкнула одноглазого в грудь. Тот отшатнулся на шаг. Она схватила топор и занесла его над головой.
   Одноглазый прищурился единственным глазом.
  - Ну? Ты медлишь, - рассмеялся он.
   И тут деревянный чурбак опустился на его голову. Одноглазый рухнул на Джинни, прополз ватным телом по ней и откинулся на спину. Глаз ненужно уставился в потолок.
  - Дышит. - Хельга, сидя на корточках, нащупала пульс.
   И подняла глаза на Джинни.
  - Таких уродов нельзя жалеть. Ты слишком добра, - укоризненно покачала головой она, глядя снизу вверх.
   Та молчала. Потом выдавила:
  - Спасибо тебе.
  - Ой, только не надо, а! Я ненавижу этих уродов. Верёвку бы найти.
   Она принялась шарить по стеллажу возле выхода.
  - У меня есть, - сказала Джинни.
   Она взяла верёвку со стеллажа, стоявшего возле топчана, перекатила одноглазого на живот и, скрестив кисти его рук, умело накинула петлю. Затянув её, Джинни перекинула верёвку вокруг шеи незнакомца. Хельга прищёлкнула языком:
  - Да ты мастерски вяжешь узлы!
  - Один из моих отцов ходил боцманом на рыболовной шхуне и, напившись, заставлял меня и мою сестру вязать узлы и лазать по канату, - Джинни, потянув верёвку на себя, проверила узел на ногах, - каната не было, приходилось ползать по полу, а потом бить в гонг и сзывать на обед. Этот папаша потом отъехал в приют для умалишенных.
  - Знаю я это местечко, - кивнула мрачно Хельга, но сменила тему: - Есть в этом доме что-нибудь поесть?
  - Есть солонина и картошка, хлеба хочется, но тесто для лепёшек пришлось надеть на голову Алексу, - Джинни вдруг поняла, что сильно замёрзла, - надо растопить печь.
  - Хлеба можно купить в лавке, в посёлке, - протянула Хельга, недовольно сморщившись.
  - У меня нет денег.
  - Пора идти работать, мисс, работать... мы все здесь работаем и складываемся в общий котёл, - Хельга смуглым пальцем возила по остаткам засохшего теста в чашке, поскребла их ногтем, пожевала, налила вина и выпила, - конечно, Макс, добрая душа, кормит нас задаром, но... Это не значит, что ты должна тут прохлаждаться.
  - А ты где работаешь?
  - У меня очень хорошая работа, и мне неплохо платит мой мешок с деньгами.
  - Ты...
  - Я живу на содержании... со-дер-жан-ка, - Хельга, пьяно протянув по слогам, расхохоталась, - не-ет, я не шлюха, я выше этих десятипенсовых продажных девок, я... двадцатишиллинговая продажная девка!
   Джинни промолчала. Поднялась к люку и долго смотрела на серое вечернее небо. Тянуло дымом от фабрики. Багровый диск солнца предвещал ветер на завтра. Джинни закрыла люк и спустилась. Зажгла свечу. Хельга, раскинувшись, спала на топчане. Платье, серо-голубое с кружевным стоячим воротничком, со славными перламутровыми пуговками, с кружевными нижними юбками. Всё это купленное на распродаже стоило недорого, но Джинни казалось сейчас, что Хельга одета, как леди, ведь у неё были даже перчатки. Их Джинни нашла брошенными у входа.
   Глядя на огонь свечи, дрожавший в сгустившейся темноте, Джинни затихла, сгорбившись у растопленной печки. "Надо искать работу". Попытки её устроиться гувернанткой, служанкой в зажиточные дома заканчивались неудачей. Надо было иметь протекцию, а у неё мать - проститутка в пабе Бенбоу. Посудомойкой в паб её и взял Бенбоу с дальним прицелом. На фабрику женщин брали плохо.
  Шаги над головой, раздавшиеся в тишине, заставили её вздрогнуть.
  
  8. Джордж Мак-Кинли
  
  Максимилиан, взяв кэб, трясся по узкому переулку. Он опять продрог. Снова шёл дождь со снегом.
  Зажглись первые фонари. Мрачные двухэтажные дома из красного кирпича тянулись по обеим сторонам улицы. Редкие прохожие шли быстро, зябко подняв воротники. В плавающих клубах сырого смога их фигуры казались призраками.
  "Всё, не как у нас, даже сумерки и те наступают, кажется, раньше. Может быть, вы уже теперь переводите время?" - вспомнились Максу слова внеземельца, когда тот только приготовился его выслушать и заказал пива. Вопрос о времени показался Максу тогда непонятным, и он пожал плечами. А внеземелец махнул рукой: "А-а, не обращай внимания! Мне всё у вас кажется странным, улицы не те, время не то, даже города не те, много уродов с железными частями тела и мало счастливых, смеющихся лиц".
  - А у вас по-другому? - спросил тогда Макс.
  Внеземелец не ответил, лишь посмотрел поверх кружки с пивом. Пил жадно. Потом сказал:
  - Может, когда-нибудь я тебе расскажу.
  Вот и Максу было не до того.
  А сейчас он вспомнил слова внеземельца и улыбнулся: "Оказаться бы там, в этом Внеземелье, увидеть своими глазами". Но это всё больше казалось неосуществимой мечтой. Дирижабль сгорел, денег нет... и всё настойчивее ходят слухи, что границу с Внеземельем прикроют. И Бигз сегодня говорил об этом.
  Кэб остановился возле одного из домов. В окнах первого этажа справа горел свет. Спрыгнув, Макс торопливо шагнул под козырёк крыльца и нажал кнопку звонка второй квартиры. Слышно было, как прокатился звонок внутри дома, где-то залаяла и смолкла собака. Звякнул телефон вызова, Макс снял трубку. Услышав знакомый голос друга, улыбнулся:
  - Это я, Джордж, открой.
  Джордж Мак-Кинли жил на квартире в этом районе города со времен их обучения в школе при Королевской обсерватории.
  Максимилиан улыбнулся. Внеземелец удивился очень, когда Макс вскользь упомянул о ней. "Не было такой. Обсерватория была, а вот школа при ней..." И озадаченно покачал головой.
  Пройдя по коридору, освещённому тусклыми газовыми рожками, Максимилиан оказался перед полуоткрытой дверью. Силуэт Джо виднелся в глубине полутёмной прихожей.
  - Каким ветром? - спросил хозяин, пропуская гостя.
  - Тащился через весь город в кэбе, замёрз, как собака, - ответил тот, проходя в комнату и оглядываясь.
   "Всё также один, - подумал Макс, ожидая здесь увидеть какую-нибудь миссис, пытающуюся превратить эту холостяцкую берлогу в уютное гнёздышко, и теперь с облегчением вздохнул, - так даже лучше".
  Комната большая, со старыми дубовыми панелями, небольшим камином, старым диваном, двумя креслами, подтянутыми к самому огню. Вытоптанный в середине, тебризский ковёр был ещё вполне приличным по краям.
  - А здесь всё по-прежнему, Джо, - сказал Макс, устраиваясь в продавленном кресле.
   Подхватил полено и воткнул его в топку.
   Мак-Кинли, стоял тут же, взъерошено уставясь на огонь, сунув руки в карманы брюк. Он покачивался задумчиво, отбрасывая своей тощей фигурой длинную тень на стены.
  - Ты знаешь, я всё это время думал о твоём письме, - проговорил Мак-Кинли, взглянув быстро на гостя. - Я согласен поступить на работу к твоему отцу.
  Максимилиан от неожиданности встал. Тут же сел и покачал головой:
  - Ты согласен?! Джордж! - проговорил он тихо. - Ты, в самом деле, спасаешь меня! Только представь, сколько мне пришлось бы выслушать нравоучений. А эти семейные обеды, которые проходят в гробовом молчании, потому что предки недовольны мной. Мать не в счёт, просто она искренне верит, что так и должно быть, и считает, что должна поддерживать во всём отца. И тогда мне придётся корпеть над рыболовными траулерами и баржами, и забыть про дирижабли.
  - Как твой Север кстати? - Джордж указательным пальцем подоткнул небольшие очки на переносице. - Помнится, по весне ты заявлял себя с ним на выставку.
   Макс, откинувшись вглубь кресла, хмуро проговорил:
  - Сгорел два дня назад. Да, - он покачал головой, видя, как вытянулось и без того лошадиное лицо Джорджа, - и Бенбоу зуб на меня имеет, помнишь ночлежку в Рабочий посёлок? Обворовал меня и решил придушить по-тихому, а мне повезло. Везучий я, не поверишь, Джо.
   Максимилиан грустно усмехнулся и поёжился. Озноб от раны к вечеру усилился.
   Мак-Кинли достал из шкафа бутылку и налил виски в приземистые стаканы.
  - Гленливет, - усмехнулся Макс, - я уже стал забывать, что ты, Джо, предпочитаешь его всем другим.
   Джо сдержанно улыбнулся и опять педантично ткнул в очки, вернув их на переносицу:
  - Предпочитаю настоящее. Настоящее виски должно пахнуть...
  - Торфом! Помню-помню, меня всегда удивляло, как ты можешь всё это знать! - расхохотался Максимилиан, поднимая бокал.
  - Как можно это не знать?! Ну, тебе простительно, - очень серьёзно ответил Джо, - ты - гений.
   Это прозвучало без тени пафоса. А Максу стало неловко, и он хлебнул виски и закашлялся.
  - Ну, ты даёшь, Джо, - прохрипел он, но знал, что имел в виду буквоед и книжный червь Мак-Кинли, и поэтому больше ничего не сказал.
  Джордж считал себя вечным должником Макса - тот соорудил старому Мак-Кинли, отцу Джорджа, отличный протез ноги со ступнёй, полной копией здоровой стопы, взамен деревянной культи. Старик был очень рад, что может ходить, да ещё в любимых туфлях. Теперь уж отца не было в живых.
  Джо отхлебнул виски, пожевал губами, смакуя. Он в их компании был самым молчаливым. Но если дело доходило до спора, то он мог часами спорить, срываясь на крик о неизвестном подвиде африканского попугая или о том, из чего плетут тросы для верфи.
  Пил он много, но стойко, чем приводил в восторг всех, кто его не знал. А когда напивался, всё больше мрачнел и замолкал. Сейчас Джордж вздохнул:
  - Это слова отца. Ты знаешь, Макс, он тебе был очень благодарен. У него был пунктик - отец любил хорошую обувь. А после того, как попал под поезд, жалел иногда о том, что не может носить свои старые любимые туфли и промочить их, гуляя в саду, - тут Джордж улыбнулся.
  Лицо этого молчуна, когда он вдруг улыбался, сразу делалось страшно застенчивым и уязвимым. Зная это, Мак-Кинли улыбался редко. И теперь сразу нахмурился.
  - Я тогда перерыл все анатомические атласы и даже отправился в морг, - ответил Макс, - но решил остановиться на простой копии, оставив в покое безумную идею, чтобы нога была как живая.
  - Слышал, ты уже опробовал и это, я и не сомневался в тебе, - усмехнулся Джо.
  - Да нет, пара глаз и рука. Все - лишь приличные копии живого. Но за это хорошо платят.
  - Платят... Хотелось бы о деньгах совсем не думать, - Джордж задумчиво поскрёб ногтем подлокотник из красного дерева, - когда я прочёл твоё письмо, сначала страшно разозлился на тебя. Какого чёрта спрашивается, мне это адресовано?!
  - Ты меня прости, Джо, но мне просто не к кому больше обратиться. С этим лучше тебя не справится никто. Кто знает столько, что сможет отправиться к мистеру Сомсу Карнэби и с уверенностью, что справится, предложить свои услуги, объяснив это протекцией его сына, - хохотнул Макс, опять почувствовав неловкость, - а через тебя я попытаюсь ему предложить кое-что, если внеземелец не подведёт, и в конце месяца у меня таки будет паровой двигатель. Север всё равно не удастся восстановить к этому времени, а деньги нужны.
  - Почему тебе это не сделать самому?
  - Не хочу. И ещё я понял, что продать кому-то другому тоже не могу, - Макс криво усмехнулся, - кроме того, сделай я это сам, денег не получу. Вот такой я негодяй.
   Мак-Кинли некоторое время молчал и мрачно прихлёбывал из стакана, потом махнул на Макса рукой и встал:
  - Я тебе не священник. Знаю только одно, жалеть будешь потом об этом. Отец всё-таки, - и без всякого перехода добавил: - Есть немного холодного мяса, сыр неплохой и пирог с вишнями от обеда. Будешь?
  - Буду! Я так голоден, что кажется, съел бы собственные сапоги. Порезав их предварительно и, пожалуй, сварив, - Макс со смехом вытянул ноги в прекрасных сапогах из телячьей кожи. - Кто у тебя ведёт хозяйство? Холодное мясо, пирог с вишнями, сыр, да ещё неплохой! Какие нежности. Я давно ничего не ел кроме солонины.
   Джо сдержанно хмыкнул, выходя в небольшую кухню:
  - Приходит горничная и повариха в одном лице от хозяина комнат. Плачу недорого, - голос его донесся из кухни...
   Макс откинулся в кресле и закрыл глаза. Спиртное разливалось приятным теплом по измотанному телу. Боль тюкала, но не сильно, будто издалека напоминая настойчиво о себе. Джинни что-то говорила ему, улыбалась. И ему хотелось смотреть и смотреть на неё. "А ведь Хельга может объявиться со дня на день". Эта мысль заставила открыть глаза. "Нет, надо сегодня же возвращаться".
   Ушёл Макс от Мак-Кинли уже за полночь. Джордж предложил ему остаться до утра, но Макс помотал головой и принялся натягивать сырое пальто.
   Выйдя на улицу, он решительно зашагал в сторону Рабочий посёлок. Моросил дождь. В свете фонарей дома, деревья казались выше, чем они были на самом деле. Снег давно растаял. Было слякотно и мрачно. Подняв воротник, Максимилиан прибавил шаг.
  
  9. Две шишки
  
   Джинни, вжав голову в плечи, сидела на топчане и вот уже несколько минут вслушивалась в шаги над головой. Они то удалялись, то возвращались и толклись на одном месте. Ночной гость, кажется, задался целью измерить всё пространство бывшего ангара, исходив его вдоль и поперёк.
   Свечка заморгала, оплыв на самое дно кружки, а Джинни лишь бросила на неё взгляд, побоявшись встать. Что если через тонкое перекрытие будут слышны её шаги, да и топчан при малейшем движении начинал свирепо скрипеть рассохшимися досками.
   В этом тускнеющем свете, странных тенях, отбрасываемых чадившим огарком, и гулкой тишине огромного помещения, Джинни мерещилось, что над её головой слышны шаги уже не одного человека. Что их там много и они переговариваются. Ей казалось, что она в целом мире одна, все эти спящие и молчавшие как рыбы люди - Хельга и Одноглазый - умерли, и теперь настал и её черёд. Что это и не люди вовсе ходят над головой, а сама тьма ожила.
  Становилось холодно, печка почти прогорела, а встать и подбросить дров не было сил. Оцепенение. Странное, гнетущее.
  Хельга забормотала что-то во сне. Вскинула руку и тяжело уронила её на плечо Джинни. Та вздрогнула.
  И опять тишина.
  Встретившись взглядом с Одноглазым, Джинни порадовалась, что предусмотрительная Хельга успела впихнуть кляп. И, придя в себя, Одноглазый сначала бешено вращал единственным глазом, дёргался и хрипел, но вскоре сдался, почуяв, что путы связаны знающими руками.
  Теперь он, видя, что девица, словно испуганный кролик, сидит, поджав ноги на топчане, злорадно кривлялся, насколько это возможно с кляпом во рту. Но тоже прислушивался к шагам, видимо, прикидывая, чем это ему грозит.
  Свеча, вздрогнув судорожно последний раз, погасла.
  Одноглазый хрюкнул. Этот звук должно быть означал насмешку. Или издёвку. Но именно этот звук заставил Джинни оторваться от топчана, который жутко взвыл ей вслед.
  "Надо что-то делать..." Сидеть в полной темноте оказалось для неё совсем невозможно. Схватила кружку с огарком и побежала.
  Но в темноте не рассчитала и споткнулась о лежащего поперёк прохода Одноглазого. Злобное мычание его будто ошпарило Джинни, и она, перебираясь через него, буркнула невнятно:
  - Прошу прощения.
  Свечи лежали на стеллаже, рядом с печью. Маленькое пламя заплясало весело в кружке под ладонью. Джинни с облегчением вздохнула.
  В люк над головой застучали. Джинни побелела как стенка. Одноглазый свирепо оскалился, злорадствуя.
  - Есть тут кто живой?! - раздался голос.
   И тишина. С той стороны ждали отклика из подвала, а в подвале замерли, уставившись в потолок на дверцу люка. Хельга нарушила мрачное молчание:
  - Открывай, Джи, это старый Бен объявился.
  Бен оказался вовсе не старым. Около сорока лет. Невысокий, поджарый, с ухватками бывшего солдата. Ввалился он в подвал шумно, лихорадочно крича:
  - Живые! Живые! Я же вас всех уже похоронил... Ну, думаю, бродяги, погорели! А где все? Сэр Максимилиан, Алекс...
   Хельга, сидя на топчане, закалывала рассыпавшиеся кудрявые волосы. Чёрные непокорные пружинки рассыпались вновь. Она сложила руки на коленях и сказала:
  - Леон погиб, вот Джинни вроде как видела его труп.
   Джинни стояла сзади. И кивнула в ответ на растерянный взгляд ночного гостя.
  - Леон... Ах ты, господи...
  Но расспрашивать не стал, слишком много оказалось здесь чужих. Он повернулся к связанному.
  - А это кто же тут у нас?
   Наклонился к Одноглазому и укоризненно покачал головой.
  - Ну что ты за придурок, Чарли, - сказал он, - вот скажи мне на милость? - при этом он вытащил кляп изо рта Одноглазого. - Пришёл в чужой дом, да ещё в какой дом? Сэра Максимилиана! Ведь он из тебя, можно сказать, красавца сделал...
  - Заткнись, Бен! - рявкнул Одноглазый.
   Бен воткнул тому кляп назад. Одноглазый протестующее замычал, дико вращая живым глазом, но на Бена это впечатления не произвело.
  - Неблагодарный ты человечишка, Чарли, - продолжил он свою проповедь, - сколько раз я тебя из передряг вытаскивал, а ты - заткнись, Бен. Сам заткнись.
   При этом он по-хозяйски прохаживался по ангару, рассовывал валявшиеся инструменты по местам, поковырял пальцем обгоревшие доски перекрытия.
  - Менять надо, - ворчал он и мимоходом продолжал расспрашивать: - Так, где сэр Максимилиан, говорите вы?
   Хельга ему что-то отвечала.
   А Джинни казалось, что это никогда не кончится. Люди, люди, люди. Разговоры какие-то. Это ничего. Это и в пабе Бенбоу так было. Но там был закуток на кухне, где она была одна, почти всегда одна.
  - Да, - машинально ответила она Хельге, заметив, что та пристально смотрит на неё.
  - Что - да? - насмешливо протянула она, вставая и потягиваясь. - Вот и дуй на кухню. Посуды немытой гора. Жрать нечего. А ты одна у нас здесь не работающая. Я работаю, Алекс тоже вкалывает как вол, Бен - на пирсе целый день, а Максу - не положено работать, он - хо-зя-ин, запомни.
  - Я приготовлю, - Джинни исподлобья смотрела на Хельгу, - я и не против вовсе.
   - Ну, так и иди. Иди! - уставив руки в бока, Хельга нахально подняла бровки и выставила вперёд челюсть, она теперь походила на мопса, кривоногого и сварливого.
   Её отчего-то бесила эта девица. Да, она помогла ей, без Джи ей бы не справиться с Одноглазым, но такая уж скромняга.
  - А ты не гавкай на меня! - Джинни развернулась и принялась греметь посудой.
  - Что ты сказала?!
   Хлёсткая оплеуха заставила умолкнуть Хельгу. Бен отёр ладонь о рукав.
  - Тихха, - скомандовал он, приглушая голос, - на кухню пошла. Пошла-пошла-а!
   А глаза с прищуром будто ждали. И Хельга больше не вякнула, лишь плечом повела и ухмыльнулась грязно, окинув Джинни взглядом.
  - Ну и стерва же ты, Хельга, - в спину ей, любуясь кошачьей грацией мулатки, говорил Бен, - вот чего к девчонке привязалась? Цыц, малчать, сказал!..
  - Ка-а-азёл, - шипела в кухонном закутке Хельга, - чего уставилась, крыса?! Чисти картошку... ххх!..
   Джинни оттолкнула её к шкафу и упёрлась ей локтём в шею:
  - Отвяжись от меня лучше, Хэл, - проговорила она тихо.
  - А то что? - с издёвкой покрутила головой та.
  - А я дура, - медленно сказала Джинни, запрокинула голову и с силой ударила лбом в лоб Хельгу так, что у той зубы лязгнули.
   Та охнула и на мгновение осела под рукой.
  - Брейк! - неожиданно появившийся в закутке Бен схватил за шкирку Джинни и оттащил от Хельги.
   Мулатка ухватилась за край стола и, стирая кровь от прикушенного языка, криво усмехнулась:
  - Где так научилась?
   Джинни стояла вполоборота. Голова у неё звенела, и кровь носом пошла, как тогда. Она пошла к шкафу с одеждой, прижала кусок тряпья к носу. Сказала:
  - Когда пьяная скотина свяжет, кляп воткнёт... тогда.
   Бен выдохнул зло:
  - Оставь её, Хельга. Не узнаю тебя сегодня.
   Та молчала, но улыбаться ей больше не хотелось. Достала кружку и налила вина. Бен шарахнул по кружке кулаком.
  - Пока жрать не приготовите, к вину не прикасаться! - рявкнул он.
   Джинни, схватив таз и пальто, выскочила по лестнице наверх, за снегом.
  А снега не было. Растаял весь снег, оставив после себя черноту и грязь.
  Хватая холодный воздух, Джинни остановилась и привалилась к ледяной железяке. Медленно натянула пальто, вниз не хотелось.
   На улице заметно потеплело, со стылых конструкций капало. Под ногами чвакнула грязь, но сапоги, которые ей дал Макс, не промокали.
  Поставив таз, Джинни застегнулась на все пуговицы.
   "Не хочу. Не хочу. Не хочу... Если бы Макс вернулся. Но даже если он вернётся, то Хельга никуда не денется. Да и Хельга - это ещё полбеды. Алекс..."
   Задумавшись, она не видела, как со стороны города быстрым размашистым шагом приближался человек. Подошёл совсем близко. И спросил:
  - Ты чего здесь, на холоде?
   Голос Макса обрадовал невероятно. Она даже зажмурилась, так перехватило дыхание, и подумала - хорошо, что в темноте не видно.
  - Ты за снегом, похоже, - хохотнул Макс, - а снега-то и нет. Брр...
   И передёрнулся.
  - Холодно... Пошли вниз. Вода и внизу есть, я забыл тебе сказать.
   Открыв люк, он стал пропускать её вперёд и тут же остановил, увидев при свете, что на лице Джинни кровь:
  - Не понял... Это ещё что такое?
  - Это я ударилась... в темноте... о... об угол шкафа.
  - Что тут происходит?! - поняв, что она не хочет говорить, Макс прыгнул вниз первым.
  - Бен! Рад видеть, ты мне позарез нужен! - Макс пожал руку Бену, похлопал его по плечу и присел на корточки возле Одноглазого: - Опять нагадил, Чарли, и опять под себя.
   Вытащил у того кляп. Одноглазый хмуро молчал. Потом буркнул:
  - Если не развяжете, точно нагажу.
   Вытащив из-за голенища складной нож, Макс разрезал путы и спросил:
  - Хорошо связано. За что ты его так, Бен?
  - Это у них спросить надо, кто вязал?
   Одноглазый пулей вылетел на улицу, столкнулся у люка с Джинни и отпихнул её.
  - Зря ты его развязал, пускай бы помучился, козёл, - Хельга, привалившись к шкафу, поигрывала ножом.
   Взглянув мельком на Джинни, она посторонилась, когда та проходила на кухню.
  - Узнаю красотку Хэл, - проговорил Макс, подходя к ней и стягивая сырое пальто, - ну, как вы тут?
   Он разглядывал её красивое смуглое лицо. Возле губы подтек крови и на лбу что-то подозрительно похожее на шишку. Глаза обычно игривые и ласковые, теперь злющие, словно обиженные.
  - А никак, - вызывающе вздёрнув подбородок, ответила Хельга, - я вот с работы пришла. Уставшая и голодная как собака. Думала, отдохну, так с этим козлом провозились.
  - Так это Чарли так вас разукрасил? - удивился Макс.
   Хельга, поняв, что Джинни не нажаловалась Максу, снисходительно улыбнулась, но градус выпирания челюсти заметно снизился, и она вся словно размякла, подобрела.
  - Ну, кто его знает, может, пока вязали, - неопределённо протянула она. - Да! Ужин скоро будет готов.
   Бен расхохотался, любуясь Хельгой.
  - Ох, тебе бы на сцену, Хэл! Цены бы тебе не было! - сказал он, растроганно утирая слезу.
   Та дёрнула плечом, краешком губ улыбнулась ему и скрылась за перегородкой.
   Здесь она не сказала ни слова. Взяла нож, выхватила самую крупную картофелину и принялась её чистить, встав рядом с Джинни. Делала она это быстро и умело. Мельком глянула на кусок солонины, мокнущий в воде.
  - Воду нашла? - буркнула она так, словно ответ ей не требовался, и без перехода всякого добавила: - Я, когда пьяная, дурная бываю.
   Джинни молчала. Воду она нашла в углу, кран торчал прямо в стене.
  - Но ты не думай, что я извиняюсь.
  - Не думаю.
  - Вот и хорошо.
  - А я туалет нашла наверху. Настоящий. Только обгоревший, - сказала Джинни, покосившись на Хелл.
   Для неё это было роскошью - в их доме не было водопровода, и туалет - на улице.
  - А! Да, был наверху. Надо кстати Максу сказать, пусть внизу сделает.
  - Куда мы столько картошки варить поставим? Печка махонькая.
  - Так на печке верх снимается, а там решётка, - удивилась Хельга и рассмеялась, сдув прядь волос, упавшую на лицо, - здесь вообще было всё о-о-очень продумано. Это же Макс! Если бы не пожар...
   Они опять уткнулись в картошку, каждая думала о своём. Между ними торчали две ощутимо болезненные шишки у каждой на лбу, Макс и много чего ещё, но обеим некуда было больше идти.
  
  10. Петля на шее
  
   Подкинув дров в печь, Максимилиан принялся освобождать полки на стеллажах. Полки были около метра в ширину и метра два в длину. Потом он выдвинул длинный сварной ящик на колёсах из-под нижней полки и стал вытаскивать оттуда тюфяки, одеяла и подушки.
  - Сколько у вас тут добра, - сказал Бен, который, подняв кружку с огарком, осматривал трубы под потолком.
   Макс усмехнулся криво и поморщился. Рану в голове ощутимо саднило, тюкало и тюкало надоедливо.
  - Хельга и Джинни могут лечь на топчане, там удобнее. Но не думаю, что они уживутся вместе, - проговорил он.
  - Это да, сомнительно, - усмехнулся Бен.
   Макс надавил на рычаг, торчавший сбоку от стеллажа. Деревянная обшивка стены за стеллажом отъехала в сторону, открыв тёмную нишу, и стеллаж въехал туда на всю свою глубину. Деревянная панель опять задвинулась, оставив неширокий проход к кроватям.
   Всего получилось шесть спальных мест, два из которых были скрыты в нише.
  - Что-то Одноглазый долго не возвращается, - сказал Бен.
  - Да не вернётся он, - Максимилиан остановился, оглядывая проделанную работу, - ну вот, как в ночлежке у Бенбоу.
  - Кстати, он приспрашивался тут о вас в доках, - Бен сел на одну из кроватей и привалился к стене, блаженно вытянув ноги.
  - Я первые дни боялся, что он вызовет полицию по следам тех... убитых, но нет, - Макс тоже сел рядом, - и никто их не ищет. Наверное, совсем бедолаги.
  - Слышал об одном из пропавших, Хьюго, испанец он, что ли, так вот на его счету столько душ, сэр Максимилиан, что вряд ли Бенбоу решился бы сунуться в полицию и засвидетельствовать своё знакомство с ним.
  - Всю жизнь мне их помнить. Испугался я, Бен, - тихо проговорил Макс. - Джинни тут оказалась. Подумал, пока они на расстоянии, ещё могу их винтовкой остановить, если подойдут ближе, не справлюсь. Джинни хуже всего пришлось бы, а я ничего уже сделать не смогу - пятеро их было. Хотел только напугать, ранить, а они стреляли и стреляли. Пьяные были, слышно было по голосам. А может, и опия обкурились. Пока не положил всех, не успокоились. Только вот один в живых и остался. Он, похоже, теперь в свидетелях.
  - Вы защищали, сэр, себя и свою спутницу.
   Максимилиан некоторое время молчал. Свеча почти прогорела, и стало темно. Лишь на кухне был свет, и слышался то глуховатый голос Джинни, то хриплый, насмешливый - Хельги.
  - Знаешь, Бен, ты прав. Я иногда очень жалею, что не могу вот также поговорить с отцом.
  - Ваш отец - сильный человек, он многое мог бы посоветовать вам.
   Максимилиан резко повернулся к Бену.
  - Всё так и есть, Бен. Но оставим это. Хочу просить тебя об одном одолжении.
  - Вы же знаете, сэр, я вам ни в чём не откажу, - лицо Бена смутно угадывалось в сумерках, но Макс по голосу его почувствовал, как тот грустно улыбается.
  - Как малышка Салли чувствует себя? - улыбнулся и он.
  - Гоняется за братьями на своём кресле и кричит им, что когда сэр Максимилиан сделает ей новые ноги, она догонит их и накостыляет, - голос говорившего дрогнул, - она верит в вас, сэр.
   Макс положил руку поверх руки Бена и пожал её:
  - Я чувствовал себя полным идиотом, предлагая кресло девочке, понимая, что она-то ждала от меня чуда.
  - Знаю, сэр. Вы и так сделали для нас многое. Салли лежала в кровати и медленно умирала. Говорят, это называется полиомиелит. А теперь мы вновь видим улыбку на её лице... Но что всё обо мне. О чём вы хотели поговорить?
  - Ты всегда мне помогал и очень помог со строительством Севера в прошлый раз, поэтому буду просить тебя помочь мне и теперь. Только теперь работы в разы больше.
  - Нам ли бояться работы! - хохотнул Бен, вытягивая шею в сторону кухни.
   Насупленная Хельга появилась в проёме между стеной и стеллажом, отделявшим кухонный закуток.
  - Неужели нас накормят горячей едой в этом доме? - воскликнул Бен, улыбаясь.
   Уголок губ мулатки дрогнул:
  - Ага, щассс, - прошипела она язвительно.
   Покосившись на Макса, она вытерла мокрые руки о платье:
  - Можно кушать, всё готово.
   Расставив стулья, мужчины сели. Хельга разложила ложки возле железных глубоких тарелок. Она была тиха и церемонна. Даже пробормотала что-то похожее на "извини", когда задела Джи ненароком. Джинни разливала густую похлёбку из чечевицы с картошкой и солониной и с удивлением покосилась на неё.
  - Хлеба нет, - произнесла та, усаживаясь на стул возле Макса.
  - Ерунда какая, - ответил он, беря ложку, - Джинни, садись. Пусть каждый сам наливает.
   Джинни села. Она почувствовала вдруг, что очень голодна. Картофельный дух от серо-зелёного густого варева казался таким вкусным, и она, торопливо зачерпнув полную ложку, отправила её в рот. И страшно обожглась. Задохнувшись, замерла, открыв рот. И встретила полными слёз глазами взгляд Макса, сидевшего напротив. Кое-как проглотив, рассмеялась:
  - Обожглась.
   Бен, отодвигая пустую тарелку, удивился:
  - Да ты что?! Чем тут можно обжечься?
  - Как вы так быстро? - улыбнулась Джинни.
   Она поглядывала на Хельгу, опасаясь её насмешки, но та, опустив глаза в тарелку, медленно подносила ложку ко рту и медленно же и церемонно съедала с краешка. "А я... глотаю как чайка", - растроенно подумала Джинни и тоже уставилась в свою тарелку.
  Она опять почуяла в Хельге отголосок чего-то, чего в ней, Джинни не было, как те перчатки, найденные ею у входа.
   Хельга с Максом сидели близко, мулатка молча подала ему кружку с глинтвейном, в котором из специй был лишь оказавшийся под рукой сахар. Джинни отметила между этими двумя то неуловимое понимание, когда люди, даже если недовольны друг другом, близки. И почувствовала разочарование. Наклонилась ниже над тарелкой.
  - Оставайся, Бен, переночуешь здесь, места всем хватит, - проговорил Макс, отставляя пустую тарелку и складывая руки перед собой на столе.
  - Нет, сэр Максимилиан, пойду домой. Только вот Джинни захвачу с собой, - Бен сидел совсем близко, справа, и теперь Джинни видела его круглое, в оспинах, добродушное лицо прямо пред собой.
   Заметив её недоумение, он добавил:
  - Бенбоу выгнал твою мать с сестрой на улицу. Он мне в доке сказал.
   Краска залила лицо девушки. Она вскочила.
  Показалось, что петля на шее затягивается. Будто кто-то невидимый тянет за верёвку. Она, Джинни, дёргается, пытается освободиться, но узел затягивается только туже. И затхлый, гнилой дух ночлежки уже вот он, рядом.
  Повисло молчание. Хельга следила за ней. Макс уставился мрачно на Бена, а Бен пожал плечами, продолжая глядеть на Джинни:
  - Когда увидел тебя здесь, подумал, что ты захочешь вернуться.
  - Куда ты пойдёшь? - исподлобья глянул на Джи Максимилиан. - Что ты собираешься делать?
   - Найду их, - их глаза встретились, она вздёрнула подбородок, но губы невольно по-детски обиженно скривились.
   Максимилиан ждал.
  - Ну и? - он выжидательно прищурился. - Вам есть куда идти?
  - Нет, - и неожиданно даже для себя крикнула, - ты же всё слышал! Тогда, у Бенбоу! На тепло и еду я... заработаю.
   Натягивая пальто, пошла к выходу. Хельга сидела, уставившись на свечу.
  - Чего кричать-то? В этом городе, если нет протекции, дорога одна. Не ты первая, не ты последняя, - процедила цинично она.
   Встала и подошла к Джинни.
  - А то веди их сюда. Временно, конечно, а, Макс? - она повернулась к Максимилиану. - Ты куда?!
   Тот стоял одетый. Бен второпях совал руки в рукава куртки и, не попадая, чертыхался.
  - Завтра здесь будет куча народу, Хел, - ответил Макс, выталкивая заартачившуюся было Джинни. - Даже не надейся отвязаться от меня, я не люблю ходить в должниках. Переночуете у Джорджа.
   Хельга, скрестив руки под грудью, проводила их с кривой ухмылкой на красивом смуглом лице.
   Когда всё стихло, она прошла на кухню, налила кружку остывшего глинтвейна и медленно выпила. Налила ещё. Задрала юбку и из подвязки достала портсигар. Достала тоненькую сигаретку и закурила, прищурившись, от свечи. Пьяно покачнулась.
  - Дурак, - процедила она, стряхнув в тарелку Макса пепел, - что в этой гусыне нашёл? Ненавижжу... Жизнь собачья.
   Она замолчала. Докурила сигарету, воткнула её в тарелку и, дойдя до топчана, растянулась на нём по диагонали. Уставившись в одну точку, не мигая, смотрела перед собой.
   Через минуту Хельга уже спала.
   Крикливая и вздорная она быстро отходила, забывала, на что рассердилась только что. Актрисой называли её те, кто хорошо знал. Она всегда играла какую-нибудь роль, искренне веря, что так оно и есть, и она сейчас будто почти гувернантка из почтенного дома, или продавщица из нового торгового дома. Но если Хельга привязалась к кому-нибудь по-настоящему, то он мог быть уверен, что она горло перегрызёт за него.
   Устав трястись от голода и холода в квартире, неоплаченной очередным исчезнувшим с горизонта "папочкой", устав ждать и бояться, что её вот-вот выкинут на улицу за неуплату, она приходила сюда, в эллинг, как красиво называл ангар Макс. Здесь отогревалась, оттаивала. И начинала вновь чувствовать себя человеком, а не ошмётком грязи, отвалившимся от подошвы господина в цилиндре. Здесь была её нора, лежбище, куда она как раненный зверь уползала зализывать раны.
  Женщин кроме неё здесь никогда не бывало, лишь миссис Сомс Карнэби иногда появлялась. Мужчины за отчаянный характер считали Хельгу своим парнем, в чём-то щадили, жалели, и не пытались избавиться от неё. И теперь возникла эта девчонка. Сначала она взбесила её. А теперь какая-то жалость, словно к себе самой, той прежней, шевелилась в ней. Родителей Хельга никогда не знала, росла с бабушкой в поместье Аддерли.
  Бабушка Жаннет умела замечательно готовить, и мадам Аддерли часто давала званые обеды. Жаннет была темнокожа, кучерява и толста. Независимый взгляд её черных больших глаз, манера горделиво держать запрокинутую голову, одеваться в диковинной расцветки одежды и сооружать замысловатые тюрбаны из отрезков яркой ткани, приковывали к ней взгляд. А когда она вплывала к гостям на поклон со своим коронным блюдом "бланманже из крыжовника", все затихали.
  - Один из гостей, какой-то полковник в отставке, говорил, что от мадам Жаннет веет заморскими странами и океанскими пароходами, - смеялась, рассказывая Хельга. - Так и было, она приплыла к деду-португальцу, кочегару на большом пароходе. Сначала во Францию, потом сюда. А здесь дед заболел и умер от чахотки. Бабушка приехала к нему, да так и осталась. Она была беременна. Мама была красивой, похожа на отца. И умерла тоже от чахотки, - тоскливо морщась, заканчивала Хельга и надолго умолкала...
  
  11. Спальня для Оливии
  
  Джордж Мак-Кинли подслеповато щурился, растерянно засовывал руки в карманы и вновь вытаскивал. Женщина, которую привёл Макс, была далека от того, что называется обычно леди, а девочки вызывали жалость. Потом, проведя всех, прибывших уже под утро, в гостиную, он разглядел, что одна из девочек постарше. Худенькая, она всё время сворачивала рассыпавшиеся длинные волосы в узел, заправляла под грубое, с чужого плеча, пальто и прятала ноги в грязных ботинках под стул.
   Вновь попытавшись разглядеть мамашу семейства, Мак-Кинли в который раз смущённо отвёл глаза. Женщина была пьяна и непрестанно икала.
   Максимилиан видел состояние друга и сам не рад был своей затее.
  Молли не хотела никуда идти из забегаловки, где они её нашли с Джинни. Кричала, что у неё клиент на крючке, что она на работе. Десятилетняя девочка возле неё неприязненно смотрела на Макса и лишь дёргала мать за рукав:
  - Не кричи, мам... не кричи. Полисмен услышит.
   Полисмен услышал. Подошёл. Узнал сынка Сомса Карнэби и принялся допрашивать, что они здесь делают, кем ему приходится эта женщина. Максимилиан уже тысячу раз пожалел, что пошёл сам, а не попросил Бена вывести Молли из заведения. Наконец, удалось Молли вытащить на улицу и усадить в кэб. Покуражившись ещё немного, она замёрзла, принялась икать и замолчала, чем и занималась до сих пор.
   Макс почти с ненавистью поглядел на женщину. Всклокоченная и грязная Молли сидела на краешке стула, её нижняя челюсть безвольно отвисла и дрожала. С ботинок натекли лужи грязи на старый ковёр застывшего в растерянности тут же Джорджа.
  Макс перевёл взгляд на Джинни. Чем-то неуловимо они были похожи - в неприятных чертах женщины угадывались черты её дочери. И в который раз сегодня Макс вспомнил своих родителей. Если бы случись его матери... вот так... смог бы он броситься на помощь ей так же как Джинни?
  - Джордж, прошу меня великодушно извинить за вторжение, - в который раз произнёс Максимилиан фразу, единственную вертевшуюся на языке к половине шестого утра. - Поверь, если бы у меня был выход, я бы не сидел сейчас здесь и не оправдывался перед тобой. Мне ужасно неловко, что я испытываю твоё терпение. Но - в последние дни мне слишком часто приходится повторять эту фразу - я прошу тебя помочь.
   Джордж не сказал ни слова, лишь развёл руки. Подошёл к камину и, взяв трубку, принялся раскуривать её.
  - Говори, Максимилиан, говори. Я, мало сказать, озадачен, поэтому подожду разъяснений, кто все эти люди и зачем ты их привёл ко мне, - проговорил он, поглядывая близоруко на всех.
  - Эта дама уже сегодня к полудню уйдёт отсюда, - Максимилиан кивнул головой на Молли.
   Та вскинулась, пьяно уставилась на них стеклянными глазами, но опять шумно в голос икнула и смолчала.
  - Уйдёт с девочкой. Джинни, не знаю, как звать твою сестру?
  - Оливия, - ответила Джинни, встала и обратилась к Джорджу: - Извините нас, сэр. Я вижу, как вам неприятно наше присутствие. Мы сейчас же уйдём.
  - Подождите же, - поморщился Джордж, с одной стороны, именно эта гостья вызывала у него хоть небольшую, но симпатию, а с другой - хотелось выпроводить их быстрее и забраться в тёплую ещё постель. Но привёл-то их Макс. - Я вовсе не какой-нибудь злодей и не желаю, - он помялся, похоже всё-таки злодей, вот эту икающую тётку он выгнал бы, не задумываясь, - выгонять вас вот так на улицу.
   И уставился на друга, злясь и ожидая объяснений.
  - Прошу дать им выспаться до обеда в тепле, а я пока подыщу комнату. И работу для Джинни. Ты не мог бы рекомендовать её своей матери? Может быть, она в свою очередь порекомендовала бы её своим знакомым?
   Услышав, что весь этот бедлам продлится только до обеда, Джордж оживился и двинулся было к выходу в коридор, откуда можно попасть в две небольшие спальни. Но остановился уже у дверей и озадаченно посмотрел на вытянувшуюся перед ним в смущении Джинни.
  - Э-э, - протянул он, сомневаясь, что делает правильно, говоря об этом, но присутствие Макса мешало ему отнестись к этим людям с привычной отстранённостью, - мама жаловалась, что найти хорошую служанку в наше время невозможно. Но... только если для этой девушки... Джинни, по-моему?
   Джинни, красная от стыда, продолжала стоять, уставившись в пол. Потом хрипло выдавила:
  - Извините, я должна благодарить... наверное. Но будет лучше, если мы всё-таки теперь же уйдём. Мама, Ливси...
   Девчонка, опёршись о спинку стула, подложив ладошку под щёку, мирно спала. На каминной полке ожили часы и тяжёлым боем дали знать, что уже шесть часов утра. Максимилиан тронул за рукав Джинни:
  - Пусть спит, я унесу её. Показывай, Джордж, куда.
   Поднял девочку, посмотрел на Молли и прошептал коротко:
  - Идите за мной.
   Джордж привёл их в холодную спальню. Но что такое холодная спальня в квартире Джорджа Мак-Кинли? Это спальня, о которой могла только мечтать веснушчатая, рыжеволосая Оливия, мирно сопевшая на плече у Макса. Спальня небольшая с двумя кроватями, с чистым бельём и стёгаными пуховыми одеялами. Молли, не говоря ни слова, повалилась на кровать и отключилась. Джинни с помощью Макса стянула с неё мокрое пальто и ботинки. Укрыла одеялом. Уложила Оливию на другую кровать и села на её край, сложив руки на коленях.
  - Ванная комната - сюда, - подоткнув нашедшиеся, наконец, очки на нос, оповестил Джордж и махнул на дверь справа.
   Вышел и дождался у двери Макса.
   Тот был задумчив и молчалив.
   Выйдя в гостиную, Джордж налил им обоим виски и, сев в кресло к камину, сказал:
  - Шесть утра. Я до сих пор не могу прийти в себя. Что это было, Макс? Ты записался в службу милосердия?
   Макс отпил виски.
  - Знаешь, сам не могу поверить, что я собственными руками притащил к тебе... эту... Молли, одним словом, - он сел в кресло и закрыл глаза, блаженно ощущая, как согревается, - но Джинни. Это она вытащила меня из той передряги у Бенбоу. А Бенбоу выгнал её мать с сестрой на улицу. Но Джинни совсем другая, Джордж, если ты о работе. Я думаю, твоя мать не пожалеет, если возьмёт её к себе. Ты ведь её видел?
  - Видел, - задумчиво проговорил Джордж, - почему ты не хочешь просто оплатить квартиру?
  - Она не примет.
  - Она не примет, - повторил Джордж, прихлёбывая из стакана.
   И, поглядев на друга, увидел, что тот спит, держа в руке на подлокотнике стакан...
  
  12. Сомс Карнэби
  
   Судоверфи Карнэби протянулись вдоль реки, которая каждые шесть с половиной часов взбухала от приходящего с моря прилива. Течение обращалось вспять до самых её верховий.
   Небольшие лоцманские суда, которые строили с успехом вот уже несколько десятков лет Карнэби, считались самыми крепкими, быстрыми и мореходными "проводниками" приходящих судов с запада. Сомс Карнэби после смерти отца сумел значительно расширить дело. А вот мысль о том, кому он передаст бразды правления, вызывало лишь кислую гримасу на его лице. С сыном они были далеки от взаимопонимания. Они были вообще далеки друг от друга.
   Дождливый осенний день близился к концу, и за окнами уже стемнело. Тяжёлые портьеры были неплотно закрыты. В камине полыхало огромное полено. Широкий стол тёмного дерева завален проектами и документацией. Поверх расстеленного чертежа валялся с десяток карандашей, остро отточенных, так, как любил мистер Сомс Карнэби.
   Сам Карнэби, откинувшись в кресле, постукивая карандашом по столу и покачивая носком начищенного до блеска ботинка, задумчиво рассматривал молодого человека, сидевшего перед ним и представившегося как Джордж Мак-Кинли. Раньше он не однажды слышал о нём - рассказывала Ирэн.
   Джордж Мак-Кинли был другом Максимилиана, с которым они учились в одном университете, проводили много свободного времени вместе. Принадлежал к хорошей семье, и, что стало так немаловажно с некоторых пор для мистера Карнэби, уважал своего отца. Откуда он это знал? Сам Мак-Кинли старший хвастал как-то в клубе "Wait Еlephant", где собирались те, кто хоть однажды побывал в Индии. Он расписывал трогательную заботу сына о нём так долго, что Карнэби вынужден был покинуть собеседника под первым благовидным предлогом.
   Все эти: "папа, как вы себя чувствуете сегодня", "что вы ели на завтрак", "не позвать ли вам врача" - заставляли Сомса вести внутренний весьма шумный и непривычно эмоциональный монолог. "Да! Я не попал под паровоз и не остался без ноги! Да, я не пролежал в больнице полгода и не кровоточил месяцами, "будто недорезанная свинья', как изволил выразиться Мак-Кинли! Но я тоже отец, у меня тоже есть сын, который обязан мне своим появлением на свет, принадлежностью к древнему и уважаемому роду, воспитанием, образованием, наконец!.. Так отчего же?! Чем?! Чем я хуже этого вечно брюзжащего Рэда Мак-Кинли?!"
  Сейчас, в присутствии этого меланхоличного вида молодого человека, о котором так тепло отзывался его отец, обида на сына всколыхнулась с прежней силой. И тут же всплыли в памяти слова жены, брошенные как-то в запальчивости: "А ты... ты когда-нибудь хвалил своего сына?"
  Вначале мистер Карнэби был готов выставить посетителя, едва будут соблюдены приличия, проговорены приветствия и слова сожаления в адрес почившего Рэда Мак-Кинли. Но чертёж, который принёс Джордж, оказался чертежом подводной лодки. Озадаченно потерев переносицу, Сомс ещё раз посмотрел на сигарообразное туловище лодки с винтом в хвостовой части. Задумываясь не раз о таком судне, Карнэби даже представить не мог, что в скором времени увидит его проект, да ещё на своём столе. В углу чертежа умелой рукой был сделан карандашный набросок судна.
   Опять подняв глаза на посетителя, мистер Карнэби спросил с улыбкой:
   - Весьма и весьма. Но где же ваш поручитель, мистер Мак-Кинли? Вы упоминали, что мой сын подойдёт в течение нашей встречи.
   - Он обещал, мистер Карнэби, остальные его намерения мне не известны, - Джордж подоткнул очки и вежливо улыбнулся.
   Карнэби кивнул.
   - Хорошо. Скажу прямо, ваш чертёж меня заинтересовал. Я мог бы поспорить о деталях, но не буду, пока не изучу его досконально. Полагаю, вы не надеялись, что я тут же брошусь им заниматься? - рассмеялся дружелюбно Сомс. - Я рассматриваю данный проект, как вашу визитную карточку, не более того. Пока, во всяком случае, - уточнил он.
   Джордж кивнул. Он флегматично смотрел на полноватого, лысеющего человека перед собой. Не сказать, что ему хотелось очень поступить на службу, но дела его были плохи. Каждый месяц ему едва хватало ренты, чтобы оплатить жильё и скудное пропитание.
  Порой приходилось говорить миссис Клайм, приходившей у него убирать и готовить, что он не очень любит мясо, или, что лососина слишком жирна и ему хватит бекона, а то и одних яиц. Однако он точно знал, что сам бы ни за что не отправился искать работу, и теперь проговорил наскоро заготовленные фразы:
   - Максимилиан сказал, что вы ищете человека, знакомого с проектированием морских судов, с языками, способного к деловой переписке. Не склонен расхваливать себя, просто предложу вам свои услуги. Мои дела обстоят, увы, так, мистер Карнэби, что я буду рад работе. Мог бы заниматься и проектированием, и переводами, и деловой перепиской, в том числе. Впрочем, вы знаете, что я учился вместе с вашим сыном и успешно закончил Итон, потом Оксфорд, пять лет работал в юридической фирме отца. Вы также знаете, наверное, что долю отца в фирме пришлось продать, когда с отцом случилось несчастье. Требовались деньги на лечение. Большие деньги. Максимилиан нам очень помог тогда, за протезирование он не взял ни пенса, а это стоит больших денег, поверьте.
   Сомс Карнэби кивнул. Да, и об этом ему было известно.
   Он давно искал грамотного специалиста после ухода старика Хьюита. Но Мак-Кинли слишком молод. С другой стороны, вот уже три месяца ему приходилось разбираться со всем потоком дел самому.
   Он нажал кнопку звонка на столе. Вошёл Трикстер с вечерним чаем, сандвичами с лососиной, сухими бисквитами, пирогом с грушами и джемом. Сервировал на троих маленький стол в углу комнаты и ушёл.
   - Прошу, - проговорил Карнэби, проходя к столу и садясь в глубокое удобное кресло, - предлагаю на время оставить наш разговор и перекусить. Если вы желаете чего-нибудь посущественнее, стоит только сказать Трикстеру.
   "Ждёт Максимилиана", - подумал Джордж, глядя на три чайные пары и оценив количество сандвичей.
   - Благодарю, но не стоило беспокоиться, - сказал вслух он, - я не голоден.
  Карнэби махнул рукой ему на кресло напротив:
   - Бросьте, мы же не совсем чужие, право.
   И с аппетитом впился зубами в сандвич. Джордж последовал его примеру и не без зависти отметил, что лососина отменна. Он такой давно не пробовал.
   - "Таймс" сегодняшний видели уже? - спросил вдруг Карнэби, с любопытством поглядывая на молодого человека из-за волнистого края тонкой фарфоровой чашки. - Палата лордов предложила закрыть границу с Внеземельем.
   - Их можно понять, - уклончиво ответил Джордж, чопорно жуя и привычно ткнув в сползающие очки, - волнения на фабрике Брутса месяц назад закончились смертью пятерых рабочих. Люди говорят о свободах, которые им никто не собирается предоставлять.
   - Вы считаете это неправильным? - уже внимательнее посмотрел на него Сомс.
   - Я считаю это несвоевременным, - ответил Мак-Кинли, - мы не готовы принять многое из того, что принесло открытие Внеземелья.
   - Кстати, о Брутсе. Поджёг его рабочими амбаров с зерном вызвал рост цен на хлеб. И сегодня мои рабочие потребовали повышения заработной платы.
   Карнэби намазывал джем на бисквит. А Джордж в замешательстве подыскивал ответ. Рассуждая дома, перед камином с бокалом виски в руке, он мог бы дать себе волю и пройтись по головам и нижней палаты, и палаты лордов, и поговорить о свободах для рабочих. Однако сейчас он вдруг стал медленно осознавать, что сидит перед человеком, в руках которого сосредоточена реальная власть. Вот захочет он выслушать разглагольствования его, Джорджа Мак-Кинли, благодушно, и выслушает, а не захочет - может вытолкать в шею. Но потерять работу - это ещё полбеды, он ведь может ещё и доложить в полицию.
   - Ну-у, - протянул он, сделав маленький глоток ароматного чёрного чая, - положим, потребовать повышения заработной платы они могли и так, без веяний духа свобод из Внеземелья. На днях я видел семью из Рабочий посёлок. Всё-таки положение их ужасно.
   - Эта семья, они работают у меня? - быстро спросил Карнэби, подавшись вперёд.
   - Нет, мать-проститутка и две дочери, - Джордж откинулся вглубь кресла, будто инстинктивно пытаясь увеличить сократившееся вдруг расстояние между ним и собеседником, почувствовав к тому же, что переел, и пожалел, что осилил лишь один сандвич, больше в него попросту не входило, сказывались частые сидения на вынужденной диете.
   Карнэби расхохотался. Мак-Кинли покраснел и добавил:
   - Хорошо, оставим мать. А дочери? Вы полагаете, их ждёт лучшая доля, если они будут трудиться? Где? На фабрики женщин берут неохотно. В гувернантки и прислугу нужны протекция или хотя бы небольшое образование. А их просто нет... Но оставим и их. Что такое "не на что жить" знакомо и мне. Не понаслышке, мистер Карнэби. Не хотелось бы об этом. Но... о лучшей доле мечтает каждый.
   Мистер Карнэби молчал. На все эти вопросы он давно для себя ответил.
   - Вы, полагаю, в бога веруете, Джордж, можно я к вам так буду обращаться? - спросил, наконец, он.
   - Да. - Джордж, напрягшись, будто его сейчас ударят, ответил коротко сразу на оба вопроса.
   - Думаю, что все доли в этом мире раздаёт нам бог, - сказал очень серьёзно Карнэби.
   - И смотрит потом, как каждый распорядится своей долей, - отрывисто ответил Джордж и встал: - Прошу прощения, мистер Карнэби. Боюсь, что испытываю ваше терпение. Благодарю за ленч.
   Сомс Карнэби улыбнулся, понимая, что собеседник ушёл от разговора, боясь наговорить сгоряча лишнее. И тоже встал.
   - Знаете, я принял решение взять вас на работу. Старику Хьюиту я платил двадцать фунтов в неделю. Вам на первых порах обещаю платить двенадцать. Как? Вам кажется это справедливым? - он продолжал улыбаться, настроение у него было хорошим, ему отчего-то казалось, что сейчас он будто поговорил с сыном.
   - Да, - сдержанно ответил Джордж, однако краснея от удовольствия, о такой сумме он и не думал.
   Двенадцать фунтов в неделю плюс рента. У него будет мясо на завтрак и новые сапоги. И лососина... Надо будет сказать миссис Клайм, чтобы она больше не брала в той лавке.
   - Приходите завтра. К десяти утра сюда же. Тогда и обговорим детали.
   - Хорошо. Благодарю, мистер Карнэби, - опять очень сдержанно ответил Джордж, проходя к двери.
   Но Сомс Карнэби видел смущение и удивление в его глазах и удовлетворённо кивнул:
   - До свидания.
   Попрощавшись, Джордж вышел. Принял пальто и шляпу от услужливого, немолодого и молчаливого секретаря, которого Карнэби старший назвал Трикстером.
   Надев серое клетчатое пальто и натянув перчатки, держа потёртый цилиндр в руках, Мак-Кинли в задумчивости вышел на крыльцо и стоял на первой ступеньке, когда его кто-то окликнул.
   - Макс! Где же ты бродишь?! Я тут как самозванец какой-то пытался объяснить твоему отцу, что ты вот-вот подойдёшь, а ты так и не появился, - Джордж развёл руками.
   - Прости, Джордж. Но всё же прошло хорошо? - Максимилиан, замёрзший и мрачный, даже не стал подниматься на крыльцо.
   - Ты даже не зайдёшь? - удивился Джордж.
   - А надо? - криво улыбнулся Макс. - Но ты не ответил, как решился вопрос, как принял проект отец?
   Мак-Кинли пожал плечами.
   - Зайди и узнай. Он тебя очень ждал. И к тому же, мне неловко перед ним, я, действительно, выгляжу самозванцем.
   - Ну, хорошо. Как там Джинни? - вдруг спросил Макс.
   - Почему ты спрашиваешь? Разве ты не был у них? А впрочем... всё хорошо. Мать приняла её и, надо сказать, очень довольна. Говорит, очень хорошая девушка, видно, намучилась, это её слова, если что.
   Максимилиан хмуро кивнул и отвёл взгляд, уставившись на тёмную, поблёскивавшую лужами дорогу.
   - Ну, и хорошо, что хорошо, - бросил он, - я заходил к ним. Молли принялась кричать, что нечего мне туда ходить, что у Джинни есть теперь богатый покровитель и мне там нечего делать. Я так понял, она тебя имела в виду.
   Смущённо подоткнув очки, Мак-Кинли покраснел:
   - Глупая курица, - это всё, что он смог выдавить.
   Оправдываться он никогда не умел, поэтому, говорил отец, из него никогда не получился бы хороший адвокат.
   - Ты всё-таки зайди к отцу, - проговорил он деревянно, - хотя бы для того, чтобы подтвердить мои слова о твоём поручительстве. А с Джинни ты сам можешь поговорить у моей матери, к тому же она, моя мать, всегда спрашивает о тебе и будет рада видеть.
   - Пожалуй, всё-таки зайду, - проговорил Макс, поднимаясь на ступеньку, и рассмеялся, его мрачное лицо немного посветлело, - ты извини, что подвёл тебя.
   - Брось! Всё хорошо. И завтра мне предложено прийти к десяти утра, так что... я теперь служащий мистера Карнэби, - лицо Джорджа было мрачно и немного растеряно, он спустился на дорожку, надел цилиндр и протянул руку: - Ну, бывай, ещё увидимся, холодно.
   - Здесь, у реки, всегда так. Ветер ледяной, - улыбнувшись, пожал ему руку Макс и открыл дверь: - Я зайду к тебе.
  
  13. Отец с сыном
  
   В конторе было тихо. Служащие разошлись давно. Лишь верный Трикстер, прослуживший на одном месте тридцать один год, дожидался ухода хозяина. В кабинете горел свет, и ничто не говорило о том, что хозяин собирается домой. Обычно в это время Сомс Карнэби выпивал чашку горячего чая, редко что покрепче, разве в случае заключения удачного контракта, и просил вызвать кэб. Если, конечно, прибыл в контору не в своём экипаже - собственная конюшня у Карнэби солидная. И поговаривали, что он собирается приобрести автомобиль.
   Но сейчас, судя по всему, хозяин не торопился. Трикстер засел за печатную машинку, перепечатывать договор о поставке на судоверфь Карнэби пяти тонн металлоконструкций с завода Бессемера, когда вошёл Максимилиан.
   Трикстер подпрыгнул на месте от неожиданности. Макс едва успел удержать его, разбежавшегося сообщить хозяину, что сын пришёл. Отодвинув в сторону секретаря, Макс быстро, словно боясь передумать, открыл дверь и вошёл в кабинет.
  Освещение было убавлено, лишь над письменным столом и в углу, там, где всегда подавали чай, остались включенными светильники. Дрова в камине почти прогорели.
   Отец сидел в кресле.
  Газовые лампы над ним - медные бутоны на медных же ножках, собранные в букет, больше похожие на змеиные головки - горели не все. Мягкий свет делал лицо отца усталым. Сейчас это особенно бросалось в глаза. Предатели-полутени в жёстком и решительном мистере Карнэби вдруг открывали взгляду и его возраст, и больную печень, склонность к апоплексии и прочие подробности, которые человек сам обычно никогда не откроет. Максимилиан вдруг понял, что отец смотрит на него.
  - Папа, я думал, ты задремал, - быстро сказал он, улыбнувшись растерянно.
  - Я очень рад, что ты зашёл, Максимилиан, - ответил отец, - присаживайся, я скажу Трикстеру, чтобы приготовил горячий чай. Ты продрог.
  Он прошёл к столу, нажал кнопку звонка и всё это время смотрел на сына. Тот, скинув пальто, оставшись в белой рубашке и жилете, пододвинул к себе тарелку с сандвичами. Грязные сапоги, не очень новые, но хорошего качества... грязные брючины... длинные волосы конским хвостом... Лицо осунувшееся, с нездоровой бледностью, словно серое... Сын - бродяга.
  - Сейчас у меня был твой друг Джордж Мак-Кинли, - проговорил он вслух.
   Макс быстро развернулся лицом к отцу и кивнул:
  - Да, отец. Я должен был прийти раньше, чтобы засвидетельствовать слова Джорджа. Но я встретил его на крыльце конторы и понял, что всё прошло хорошо. Это так?
  - Да, и я принял его на работу, - Сомс Карнэби принялся раскуривать сигару, - отчасти из уважения к его отцу, отчасти оттого, что этому парню крепко досталось после смерти Рэда, он едва сводит концы с концами. К тому же он кажется мне уравновешенным и вдумчивым молодым человеком, не склонным к эпатажу и браваде.
   Максимилиан отложил сандвич. И откинулся в кресле, вытянув ноги перед собой и скрестив руки на груди. "А ведь я почти раскаялся, увидев его в первое мгновение".
   Отец раскурил сигару и кивнул на чертёж.
  - Джордж принёс интересный проект. Если бы принёс не Мак-Кинли, я бы подумал, что его сделал ты. В твоём духе предложить мне, выпускающему небольшие суда, такое судно. Не хочешь взглянуть?
  - Не хочу, - бросил Макс.
   Вошёл Трикстер с чаем. Расставил чайные пары, сахарницу, тарелку со свежими сандвичами с ветчиной и лососиной, налил крепкий чай и вышел, неслышно притворив за собой дверь.
  - Ну, конечно, я забыл! - с обидой воскликнул Сомс Карнэби, вставая из-за стола. - Ты же выше этих забот о хлебе насущном, тебе не нужно думать о семье и зарабатывать на пропитание для жены и детей, заботиться о большом доме, оплачивать труд своим рабочим... Как кстати твой Север?
  - Сгорел, - мрачно ответил Макс, - если бы я не знал, что ты на это не способен, то я подумал бы, что это сделал ты. Так ты ненавидишь всё то, что дорого мне. Ты никогда не понимал меня.
  - Ты всегда считал себя обиженным, - раздражённо ответил отец и пожал плечами, останавливаясь на полпути между письменным столом и столиком, сервированным к чаю, - всегда тебе казалось, что тебя не понимают! Но если тебя все не понимают, может быть, стоит задуматься, отчего это происходит? Может быть, и понимать нечего? И всё очень просто на самом деле, и ты заблуждаешься?!
   Максимилиан вскочил.
   От первого мгновения, от того нечаянного тепла не осталось ни следа. Они опять стояли друг против друга, не желая, услышать, что говорит другой.
   - Есть люди, которые меня понимают, - проговорил быстро Макс, - есть те, которые не понимают, но принимают таким, какой я есть. Ты, отец, не в их числе. Я очень сожалею об этом.
   Схватив в охапку пальто, быстро пройдя к двери, он вышел.
  Спустился с крыльца и пошёл по дороге к реке, держа пальто зажатым под мышкой. Холодный ветер рвал на нём рубашку. Белое её пятно мелькало в темноте.
  Сомс Карнэби хмуро смотрел в окно. Вот белое пятно скрылось из виду - наконец, оделся. Потом силуэт сына прошагал размашисто под фонарём, что освещает набережную, и застыл неподвижно у перил.
  Максимилиан долго стоял, облокотившись о поручни, и смотрел на воду. Был отлив, прибрежные камни мокро поблёскивали в тусклых отсветах фонарей. Вдалеке, где-то там, в сырой измороси, шла баржа. Густой гудок протянулся по реке, замирая и теряясь в темноте. Звуки, знакомые с детства.
  А отец смотрел на него.
  "Мальчишка! Если я приму тебя таким, какой ты есть... то кто позаботится о том, чтобы ты стал лучше, cтал успешным и счастливым?! Ты считаешь, что для счастья у тебя всё есть. Но разве это ужасное твоё существование можно назвать счастьем?! Я просто не имею права!"
   Вскоре Максимилиан ушёл. Сомс Карнэби приказал Трикстеру вызвать кэб.
  В угловых окнах белого одноэтажного здания конторы "Судоверфи Джонатана Сомса Карнэби" погас свет.
  По мостовой в сторону города медленно процокали копыта лошади, уставшей за длинный, промозглый день. Она пошла бы быстрее, но её никто не подгонял. Кэбмен её жалел, ведь эта тощая лошадка со впалыми боками - его хлеб.
  И клиент молчал, ему было всё равно. Ему казалось, что он сам - эта тощая уставшая лошадь. Он тянет всех на себе, он один... а хоть кто-нибудь сказал ему за это спасибо? Ну, разве что Ирэн. Да, она любит его. И Летиция... пока любит. Пока. Но она вырастет, и ей тоже станет в обузу мнение её старого отца.
  Погасли фонари, освещавшие здание конторы.
  Пошёл мелкий дождь. Стало темно и тихо. Лишь река шумела, перебирая гальку на дне, всплёскивая волной...
  
  14. Расчистка пожарища
  
   Расчистка завалов на пожарище отняла целую неделю. Парни, приходившие по вечерам, работали молча, остервенело, отпахав в доках и торопясь теперь заработать обещанные две кроны и успеть прогудеть их в пабе. Фабричные держались поначалу особняком от народа с верфей. Алекс приводил всех подряд, с кем довелось перекинуться словом в пивной, с кем встретился на улице. Он тянул их сюда, размахивал руками, изображая громадину будущего дирижабля. И, не умея объяснить, "как же может это полететь", указывал им на Макса.
  - Нет, ты объясни! Объясни, вот полетит он или нет? А то мне говорят, что я вру всё! - тарахтел он без умолку.
   Мрачные лица работяг светлели, они посмеивались, глядя на Алекса, вполуха слушая, что говорил Макс. Скептически ухмылялись. Потому что непонятно было, отчего это огромный корабль сел на мель на краю поля. Что занесло его сюда, на окраину города? И почему он сгорел?
   Макс принимался рассказывать, что, когда шпангоуты обтянут промасленной тканью и надуют баллон горячим воздухом, то эта махина полетит, как воздушный шар.
  В какой-то момент они начинали с опаской поглядывать на сынка Карнэби. Они слышали, конечно, что он строит летательный аппарат, но разве об этом можно говорить всерьёз? Разве может человек поднять эту гору железа в небо?
  - Но ведь воздушные шары летают? - спрашивал он их.
  - Летают, но внутри них не сидит целый корабль!
  - Но ведь и объём воздуха здесь будет больше...
   Парни качали головой, смеялись. Но платят-то хорошо. Время проходило незаметно. Были убраны обугленные доски, балки, обрывки купола и тросов, искорёженные огнём трубы и обломки металлических конструкций. Постепенно вырисовался периметр старого каменного фундамента, в котором пустыми ямами виднелись углубления, оставшиеся от сгоревших деревянных стоек...
  Полуотмытые зарядившим вот уже скоро месяц дождём рёбра Севера теперь как-то особенно сиротливо тянулись к свинцовому низкому небу над чёрной расквашенной землёй.
  Максимилиан жадно рассматривал оголившийся, освобождённый от хлама остов дирижабля. Поглаживал холодный металл и молчал.
  - Что ему сделается железу-то? - рассуждал за его спиной Бен. - Стоит целёхонький. Хоть сейчас в небо.
  - До неба ещё далеко, - задумчиво ответил Макс, - но стрингеры и шпангоуты - самая дорогостоящая часть Севера после двигателя. Я рад, что с ними всё в порядке.
  - Это да.
  - Кроме того, стены из клёпаного железа будут стоить недёшево. Но боюсь, что у меня нет другого выхода.
  Бен присвистнул и покрутил удивлённо головой, однако, ничего не сказал, видя, что Макс его не особенно слушает и занят своими мыслями.
  - Не хочется, чтобы Север опять сгорел, - добавил мрачно Макс.
  - Где же вы возьмёте такие деньги, сэр Максимилиан? - всё-таки не вытерпел Бен. - Это, конечно, не моё дело...
  - Уже взял. И пусть это тебя не беспокоит, Бенджамин, - Макс обернулся, - сегодня к вечеру прибудут стойки. Тебе с Алексом надо принять их и начать устанавливать. Меня не будет, - пояснил он, предугадывая вопрос Бена, - я буду в мастерской.
  - Я думал, что вы с тех пор совсем забросили своё дело, - удивился Бен, - кроме того, вы говорили, что будете работать у отца.
  - Да, я хотел поработать у отца. Но... - Максимилиан пожал плечами и невесело усмехнулся, - я понял одну вещь, Бен. Пока мы с отцом находимся на расстоянии, мы способны думать друг о друге с теплом и даже сожалеть о том, что наговорили сгоряча. Наше совместное пребывание всё это разрушает в один миг. Пусть пока будет так. Надеюсь, - вдруг хитро улыбнулся он, - мне всё-таки удастся поработать на отца, пусть даже он не будет догадываться об этом.
  - Что это вы затеяли, сэр Максимилиан?! - удивился Бен, ёжась и пряча замёрзшие руки в карманы от ледяного ветра. - Если старый Сомс узнает, что я вам помогаю...
  - Я думаю, - засмеялся Макс, - что старый Сомс доволен, что ты со мной. Ты единственный человек, которого он уважает в моём окружении.
  - Ну... уж таки и уважает, - хмыкнул Бен, пряча довольную улыбку в усы. - Так что вы говорили про сегодня?..
   Обычный фахверк - каркасный остов - крытый железом, и больше ничего. Требуются только деньги и рабочие руки. Да и рабочие руки будут, если у тебя есть деньги. Но денег, вырученных от продажи золотого жука и богомола, надолго не хватит. Хоть Голландец и дал много больше, чем стоят на самом деле эти вещицы. Он всегда с удовольствием покупал у Макса его летающие и прыгающие безделушки, а эти к тому же были золотые.
  - Вот стойки поставим, - говорил Макс, - а там листы железа привезёт Шляпник.
   Шляпником он прозвал дельца из сити, мистера Лиггета. Одних только всевозможных котелков у него Максимилиан насчитывал около пяти. Цилиндры, мягкие федоры, один хомбург, трилби, а твидовых кепи всех мастей - к каждому шейному платку.
  - Он сам же обещал их и установить. За это я должен буду сделать новое кресло для его матери, чтобы оно качалось и могло ездить по дому, кроме того, есть работа для Одноглазого Чарли. Он, оказывается, мне писал, письмо пришло по пневмопочте и лежало у меня дома. Просит заменить глаз... Так что деньги будут! Ну, пошли вниз, в тепло, Бен.
  - Одноглазый ещё наглость имеет обращаться к вам, сэр, - проворчал Бен, спускаясь вслед за Максом вниз, - пришёл тут, напакостил. Хельга говорила, что в трости у него лезвие выдвигается. Так он ей его к горлу приставил, и неизвестно, говорит, чем бы это кончилось, если бы не Джинни.
  - Ты же знаешь, чем он занимается. Как он узнал про это моё жильё, ума не приложу, я старался с ним особо разговоров не вести. Он обратился ко мне после ранения в глаз, я помог. Лишь после узнал, что слава о нём шла дурная - торговец людьми.
  - Каков мерзавец, - скривившись, проговорил Бен, - нет, я не знал таких подробностей.
   Подвал походил на разворошенный и оставленный вдруг всеми муравейник. Койки, койки, неубранные, смятые. Разбросанные вещи, инструменты вперемешку лежали на стеллажах, не занятых под спальные места. Длинная столешница, висевшая на кронштейнах по правой свободной стене, была завалена грязной посудой, оставленной после ужина.
  - Сегодня никого, а к вечеру Алекс обещал пятерых привести. Некоторые остаются на два дня. Им выгоднее у вас работать за такую-то плату. Вы мне оставьте, сэр Максимилиан, деньги для расчёта с ними, - Бен стянул куртку и повесил аккуратно на один из длинных гвоздей, которыми были усеяны стены у входа. - А то в прошлый раз еле отбрехался, дескать, за две недели разом получите, а они мне - сейчас подавай и всё тут. Ну, хоть режьте, говорю, ребята, нет денег. Ну, думал, не порежут, так накостыляют точно. Алекс их как-то отговорил.
   В люк застучали с той стороны. Потом дверца приподнялась и показалась голова женщины.
  - Заходи, заходи, Дорти, - разулыбался Бен и пригладил взъерошенные седые волосы.
   Дорти каждое утро приходила убирать подвал. Иногда готовила, когда приходили работать люди. Так было до пожара. Потом Максимилиан отказался от её услуг. Теперь пришлось обратиться снова. Молчаливое существо, уставшее, кажется, от этой жизни навсегда, но сохранившее какое-то непонятное обаяние. Потерявшая мужа в шахте и вырастившая двух мальчишек одна, она сторонилась мужчин, хоть и могла бы ещё не один раз выйти замуж.
   Макс платил ей пятнадцать шиллингов в неделю. Рабочие на фабрике получали по шестнадцать шиллингов. Для женщины это был очень хороший заработок, к тому же здесь её жалели, не требовали, чтобы она отрабатывала полный день, и Дорти никогда не отказывалась помочь младшему Карнэби.
   Женщина молча принялась собирать посуду в большой таз и уносить её на кухню.
  - Как дела, Дорти? Появился твой младший? - спросил Бен.
  - Пришёл, - односложно ответила Дорти.
  - В участке сидел или ещё где отсыпался?
  - В участке.
  - Подрался опять?
  - Подрался.
  - Не сильно побили хоть? - не унимался Бен, хоть Макс и подавал ему всяческие сигналы за спиной Дорти, чтобы прекратил бессмысленный разговор.
  - Не сильно.
  - Пьёт он у тебя, Дорти, - подмигнул Максу Бен.
  - А кто нынче не пьёт?! - от равнодушия Дорти не осталось ни следа. - Ты что ли, Бен?! - она остановилась и зло уставилась на Бена.
  - Ну-ну-ну... я ж сочувствую, Дорти, не кипятись!
  - Кому сочувствуешь?! Ченну? Знаю, я вас собутыльников! Глаза бы мои вас не видели!
   Макс за спиной Дорти помахал Бену деньгами, положил их на стол и быстро выбрался наверх. Прикрыл люк и с облегчением вздохнул, когда резкий женский голос стал почти не слышен. Но Бен неровно дышал к Дорти, и не мог упустить случая подразнить её. Тогда её блёклое лицо розовело, глаза становились прямо фиалковыми от злости, а Бену того и надо, слабость он имел неодолимую к женскому полу, как он сам говорил.
  - Вот, - говорит, - ведь, мучается одна, бьётся, как рыба, некому ей помочь... А сама пухленькая, славная, как мимо такой пройти...
  - Так своя же есть.
  - Да что у неё без меня дел нет? - удивлялся искренне он и посмеивался в усы.
  
  15. Работа для Джинни
  
   Маргарет Мак-Кинли, мать Джорджа Мак-Кинли, занимала шесть комнат правого крыла первого этажа двухэтажного дома, который когда-то весь принадлежал её семье. Несчастье с мужем заставило их принять решение о сдаче комнат внаём. Было добавлено ещё шесть ванных комнат, столько же уборных, в трёх смежных комнатах убраны двери и заложены кирпичом дверные проёмы. Столовую и кухню на первом этаже расширили, планируя готовить небольшие обеды. Только обеды, потому что на большее поначалу не хватало денег.
   Плата за пансион в первый раз была заявлена достаточно высокая. Люди приходили, расспрашивали и уходили. То за указанную плату им не хватало ещё и завтрака, то комнаты не достаточно комфортабельные. Плату пришлось снизить, и тогда подготовленные комнаты удалось заселить за одну неделю, тогда как до этого объявление в газете висело с месяц. Народ заселялся весёлый. Студенты, учителя, клерки, артисты.
   В доме стало шумно. Потом чересчур шумно. Зачастили полисмены. И когда в одной из комнат нашли труп зарезанного жильца, артиста из приехавшего на гастроли кабаре, Мак-Кинли старший принял решение добавить в меню завтрак, поднять плату и ждать.
   Почти все бывшие жильцы вскоре съехали. И через полтора месяца в доме появились новые. Это уже был совсем другой народ. Не стало студентов и артистов - самой шебутной братии - зато появились две молодые пары, полковник в отставке занял две комнаты, один состоятельный господин снял номер для своей пассии. Жизнь потекла тихая и размеренная.
   Похоронив мужа и рассорившись с сыном, не желавшим участвовать в ведении домовых книг и счетов, разбирать склоки жильцов и заниматься ремонтом трубопроводов и кранов, Маргарет взялась за хозяйство сама. Она была усидчива в кропотливой бухгалтерской работе и строга по отношению к своему немногочисленному персоналу. Без особых душевных мук отправляла за порог нерадивых, а усердных, нет, не поощряла нисколько, потому как считала, что им и положено быть таковыми, но зато не шпыняла по пустякам.
   Новенькую девицу она встретила настороженно, с насмешкой в умных водянисто-голубого цвета глазах. Маргарет приняла девушку в гостиной. Видела, как девица оглядывает комнату. А Джинни очень нравилось здесь - старые дубовые панели, тёмного дерева буфет с чайным сервизом и всевозможными статуэтками от слонов до тоненьких девушек под маленькими зонтиками, вдоль стен два пухлых дивана на гнутых ножках. Всё, может, было не очень новым или несовременным, но для Джинни это не имело значения.
  "Протеже Максимилиана Карнэби. Хмм... - рассматривала её тем временем миссис Мак-Кинли. - Недурна собой и, должно быть, беременна. Ну, конечно, беременна. Жила, наверное, с ним в этом его ангаре. Но мне-то что с того. Не буду же я из-за неё портить отношения с сыном. Он и так ко мне редко наведывается. Возьму, а там видно будет..."
   Джинни стояла перед ней, опустив руки. Маргарет отметила, что она не прячет их, смотрит прямо. Чересчур прямо, можно сказать, вызывающе. Но нет, скорее, внимательно - подбородок не задран, взгляд мягкий. Девица уверена в себе и не будет заискивать. Миссис Мак-Кинли любила вот так делать прогнозы относительно характера новеньких. Иногда это помогало не тратить на них время попусту.
   - Ты должна будешь убирать комнаты постояльцев. Твоя задача, чтобы тебя не было видно, а в комнатах - чисто. Это значит, что ты должна знать, когда постояльцы уходят. Постельное меняется через день, по просьбе жильцов - чаще. Всё необходимое тебе выдаст Елизабет. К ней будешь обращаться по всем вопросам.
   Миссис Мак-Кинли замолчала, сложив руки на животе на оборках пышной юбки домашнего платья в мелкий цветочек по серому полю.
   И Джинни молчала. Сидевшая перед ней дама отличалась от тех женщин, с которыми приходилось общаться ей. Удлинённое с крупными чертами лицо было неулыбчиво и почти неподвижно, если не считать глаз, которые всё время мерили тебя оценивающе сверху вниз. Губы при этом поджимались, словно их хозяйку мучила изжога. Всё это вместе взятое не настраивало на разговорчивый лад.
   - У тебя есть вопросы, Дженифер?
   - Нет, миссис Мак-Кинли, - ответила та, наклонив едва голову.
   - Почему ты не спрашиваешь, сколько я тебе буду платить?
   - Мне нужно многому научиться.
   Миссис Мак-Кинли понимающе кивнула, но едва уловимо нахмурилась. "Не самонадеянна, но уверена в себе. Это неплохо. Для неё, но не для меня. Лучше, когда прислуга знает своё место, а не когда она знает себе цену. Но эта, видно, намучилась, и согласна на всё". А вслух сказала:
   - Первое время я буду платить тебе пять шиллингов в неделю, а там посмотрим, как ты себя покажешь.
   Джинни молчала - это было очень мало. За ту квартиру, что снял Макс, расплатиться не хватит, потому что нужно ещё что-то есть. Придётся съезжать. Не пускать же, в самом деле, мать работать. А та рвалась, ругалась и повторяла, что она могла бы в два счёта прокормить всю семью. Джинни мутило при одной мысли о том, что это значило.
   - Ты не довольна? - с любопытством следя за девушкой, спросила миссис Мак-Кинли.
   - Нам придётся нелегко, - ответила Джинни.
   - Кому это нам, у тебя есть ребёнок или ты беременна? Говори, всё как есть! - прищурившись, быстро проговорила Маргарет Мак-Кинли.
   - У меня сестра девяти лет и не работающая мать, - коротко, ужасно боясь следующего вопроса, сказала Джинни.
   Но Маргарет знала историю этой девицы. Она лишь слегка разочаровалась в своих ожиданиях, потому как была уверена, что девица беременна или уже с ребёнком. Её вытянутое лицо вытянулось ещё больше от неудовольствия.
   - Я буду платить тебе десять шиллингов, если ты станешь помогать на кухне посудомойкой, - сказала миссис Мак-Кинли, испытующе глядя на девушку.
   Джинни, не раздумывая, кивнула:
   - Я согласна.
   - Тогда ступай пока на кухню, а завтра Елизабет покажет комнаты, которые ты должна будешь убирать.
   Работа на кухне была знакома Джинни, если не считать того, что пришлось мыть тонкий фарфор вместо толстостенных тяжёлых кружек и чистить серебро - для некоторых клиентов миссис Мак-Кинли требовала подавать обед со столовым серебром. За каждую разбитую чашку или тарелку обещано было изъять их стоимость из заработка.
  Смести пыль с мелких предметов пуховкой, протереть зеркала, натереть поверхности до блеска, почистить ковры. Во время уборки комнат Джинни дёргали на кухню. В это время жильцы возвращались, и комната оставалась неубранной.
   - Ты ленива и нерасторопна,- отчитала её через три дня миссис Мак-Кинли, придя на кухню и усевшись на стул с высокой спинкой, - что ты себе позволяешь? Комнаты не убраны, на кухне жалуются на горы немытой посуды. Я пошла тебе на встречу и плачу больше, чем положено. А ты? Где твоя благодарность?!
   - Я исправлюсь, миссис Мак-Кинли, прошу простить меня, - проговорила Джинни, опустив красные, распаренные в мыльной воде, руки.
   Видя её затравленный усталый взгляд, Маргарет Мак-Кинли опять подумала: "Всё-таки беременна мерзавка! Разве этой простушке устоять против красавца Карнэби". Этот момент смущал её больше всего. Она не могла решить, как ей к ней относиться. На самом деле, девчонка справлялась с работой, с той, которую успевала делать, неплохо. Не хватало лишь сноровки. И на вопросы сына, интересовавшегося судьбой Джинни, отвечала с добродушной улыбкой:
   - Да всё нормально с девчонкой. Что ты так о ней переживаешь, Джордж? Да, видно, что досталось ей, не повезло к тому же с матерью, видно, что намученная. Но так ведь и я теперь с ней мучаюсь поэтому. Делает всё медленно, не умеет убрать комнаты, как требуется, а именно этому в первую очередь учит дочь достойная уважения мать!
   Однако Джинни ей всё-таки нравилась.
  
  16. Визит констебля
  
   В этот день стойки привезли к вечеру. Шесть мохноногих тяжеловозов подтянули подводы, гружёные лиственницей. Возница, молодой здоровяк, отстегнул металлические упоры, и стволы скатились, сухо стукаясь друг об друга.
   - По-олегче! - крикнул Бен, высовываясь на шум из люка.
   Алекс привёл четверых парней с верфи. Подвыпившие крепко они матерились и торопились вернуться в паб. Пришлось их вести вниз и угощать ужином, приготовленным Дорти.
   Наконец, их удалось вытащить наверх и приняться за работу, как вдруг Алекс озадаченно произнёс:
   - Куда это их несёт?!
   Два кэба тряслось по ухабистой полевой дороге прямиком к рёбрам дирижабля. Одному пришлось съехать с дороги и продолжить путь по разбитым тяжеловозами колеям, другой остался стоять на обочине.
   Первый же через некоторое время остановился в десяти шагах от дирижабля. Констебль соскочил с подножки и двинулся к ним. Алекс и Бен переглянулись. Оба понимали, что ничего хорошего этот визит им не предвещает.
   - Мне нужен Максимилиан Сомс Карнэби, - крикнул полисмен от первого ряда шпангоутов, не пытаясь двинуться дальше и выглядывая теперь из-за металлических конструкций.
   - Его здесь нет, - вновь хмуро переглянувшись с Беном, ответил Алекс, - а в чём дело? Документы все в порядке, хозяин ангара знает о строительстве...
   - Подойдите ближе! - рявкнул полисмен, разозлившись оттого, что ему приходилось тянуть шею.
   Бен и Алекс нехотя подошли.
   - Так где хозяин дирижабля? - повторил вопрос полисмен.
   - Кто же его знает, он нам не докладывает, - ответил Бен, стараясь говорить, как можно спокойнее.
   Констебль оглядывался по сторонам и шарил глазами по полю. Но уже темнело, и чёрные пласты земли в клочьях бурой травы однообразно тянулись до самого горизонта. Тогда он взобрался на фундамент и пошёл по нему, нелепо взмахивая руками и оступаясь. Обошёл вокруг, балансируя и раскачиваясь, ошарашено косясь на огромные железяки и мрачно поглядывая на работников.
   А Бен благодарил небо, что люки были все закрыты, что констебль, похоже, не знает про них.
   - Есть сведения, что здесь убиты пять человек, - проговорил полисмен, остановившись возле Бена и Алекса, мрачно следивших за ним.
   - Один, - проговорил Бен, и Алекс вздрогнул, удивлённо покосившись на него, а тот, как ни в чём не бывало, продолжал, - сгорел на пожаре, он спал в ангаре, возле дирижабля.
   - Где же его труп в таком случае? - сложив руки за спиной, полисмен прищурился.
   - Похоронен, как безродный, на его родине. Мы не знали его фамилию, сэр.
   - Где же его родина?
   - На той стороне Пролива.
   - И ты думаешь, я вам поверю? Где остальные четверо?
   - Про этих мы ничего не знаем, - пожал плечами Алекс.
   - Да, сами посудите, зачем нам это?! - Бен воздел руки к небу. - Человек дирижабль строит, летать хочет. Ну, зачем ему проблемы?!
   - Вот и я спрашиваю вас, зачем вам проблемы? Выкладывайте всё, как есть! - набычившись, замерзший констебль выжидал. - Молчите? Вам же хуже!
   - Так нечего нам говорить! - воскликнул Бен. - Вы же видите - пожарище. Сгорел дирижабль. Мистер Карнэби понёс убытки. Погиб его друг...
   - Друг, у которого вы даже фамилию не знаете.
   - Не знаем. Бывает и так, сэр, знаешь человека всю жизнь, а про фамилию только у могилы вспоминаешь. Сэр Максимилиан хороший человек, сэр, он у тех, кого приютил, фамилии не спрашивает, только человеком будь, только и всего. И он не делает здесь ничего плохого, он строил летательный аппарат, который сожгли неизвестные. А теперь он пытается его построить заново.
   - Гладко говоришь, Бенджамин. Знаю тебя хорошо, поэтому предупреждаю по-хорошему. Лучше сами всё расскажите, чем я докопаюсь. А я докопаюсь, моё слово верное. И вернусь с ордером на обыск.
   - Дело понятное, сэр. Ваше право. Только нечего нам больше рассказывать.
   - Ну-ну. Так и передайте мистеру Карнэби.
   - Да, сэр.
   Констебль развернулся и уже в полной темноте побрёл по грязи. Он скрылся из глаз быстро. Но Бен и Алекс ещё долго стояли как вкопаные.
   - Заразза, - прошипел, наконец, Алекс.
   Бен покосился на него.
   - Эти гады-то все разбежались.
   Парни, только увидели полицейских, стали расползаться в разные стороны: ещё документы начнут спрашивать, кто такие, что здесь делаете, да, мало ли что взбредёт в голову этим полицейским. И теперь работников и след простыл.
   - Ничего, сейчас вот с тобой стойки-то поставим, - сдерживая усмешку, рассудительно сказал Бен, - и тогда спа-а-ать...
   - Чего-о-о?! - возмутился Алекс. - Ночь уже ведь!
  - Чего-чего... Спать пошли, вот чего! - расхохотался Бен.
  
  !17. О серьгах и похоронах
  
  День ото дня ничем не отличался. Перед глазами мелькали тарелки, чашки, цветочки, зеркала, вазочки, статуэтки. Сначала она их разглядывала, осторожно ставила на место, боясь разбить. Потом перестала замечать, бегая весь день по этажам, торопясь везде успеть.
  День Джинни начинался затемно. Мать выходила закрыть за ней дверь и неизменно повторяла:
  - Что это за работа такая? Темно уходишь, темно приходишь, а денег - кот наплакал. Почернела вон вся.
   В доме миссис Мак-Кинли Джинни бежала на кухню, набирала воды и поджигала бойлер. Это на потом, а пока перемывала ледяной водой большие кастрюли и сковороды, которые уже ждали её - повариха Тута готовила завтрак.
   В девять утра жилец из четвёртой квартиры уходил на службу, и она торопилась туда - убрать, пока его нет. Потому что затем уйдут из пятой, а они уходят ненадолго, надо успеть. Но к этому времени начинался обед. Проглотив наскоро причитающуюся ей порцию горячего супа с куском хлеба, выслушав медлительные замечания Туты о том, что так она совсем изведёт себя, Джинни неслась к мойке.
   После обеда уходили жильцы из седьмой комнаты, и она торопилась туда. Последняя, восьмая, квартира доступна для уборки была лишь с шести до девяти вечера. А в промежутках Джинни должна выдраить все коридоры, лестницы, туалеты и ванные комнаты на своей половине. Ручкам дверей положено блестеть, панелям и паркету - быть натёртыми воском, самой ей положено выглядеть опрятно и улыбаться, улыбаться, улыбаться.
  А через месяц миссис Мак-Кинли вдруг решила попробовать Джинни в прислуживании за столом. Старая шведка Тута Олссон умудрилась сломать запястье, упав на лестнице второго этажа, заторопившись с обедом. Разбила гору посуды. Да, пора было её сменить. И спокойная, уверенная в себе, Джинни показалась хозяйке самой подходящей кандидатурой.
   Для этого она отстранила её от мойки посуды и перевела прислуживать к себе за столом.
   - Джинни, у тебя есть что-нибудь из платья? - спросила миссис Мак-Кинли однажды утром, придирчиво следя за тем, как Джинни наливает чай.
  Ни одной капли не должно оказаться на скатерти.
  - Это платье самое лучшее, миссис Мак-Кинли, - Джинни растерянно посмотрела на хозяйку.
  - Тебе нужно будет сменить его, пусть это будет что-нибудь скромное, но новое.
  - Боюсь, это невозможно, миссис Мак-Кинли.
  - Сегодня на обед придёт Джордж, нож справа... нож справа, Джинни! У нас, разумеется, - пожала плечами Маргарет, отставляя сахарницу, - есть форменные платья, но нет твоего размера. Пошить слишком дорого, и поэтому, дорогуша, это делается с вычетом из зарплаты прислуги. Однако для этого требуется время. Если девушка хочет работать в приличном доме, она должна стараться выглядеть прилично.
  - Я могла бы попробовать ушить платье, если бы вы были так добры и дали бы мне его, - Джинни остановилась напротив хозяйки.
  А та почему-то смотрела мимо неё.
  Оказывается, клиентка из пятой квартиры стояла в дверях кухни.
  - Доброе утро, миссис Робертсон, - проговорила миссис Мак-Кинли, - иди, Джинни, я позову тебя, если будет нужно. И запирай двери в следующий раз! Извините, миссис Робертсон, я слушаю вас, - и тяжело вздохнула, привкус скандала она улавливала за милю своим породистым носом.
  - Нет, пусть останется, - проговорила миссис Робертсон, содержанка из пятой квартиры, томная особа, всегда придирчиво следившая, чтобы ей оказывали уважение, - доброе утро, миссис Мак-Кинли. Я в растерянности, миссис Мак-Кинли! Нам рекомендовали вас, как приличный пансион, где всё пристойно, где следят за прислугой.
  - Что вы хотите этим сказать, миссис Робертсон? - Маргарет Мак-Кинли выпрямилась в кресле.
  - У меня пропали серьги, - дёрнула плечиком в лисьем манто миссис Робертсон, взяла высокую истерическую ноту и надула губы, - с бриллиантовыми бантиками.
  Миссис Мак-Кинли встала.
   - Кто у вас убирает? - скользнув холодным взглядом по лицу Джинни, спросила она.
   - Вот она! - миссис Робертсон уставилась на Джинни.
   - Я... - Джинни покраснела, - но я ничего не брала, миссис Робертсон!
   - Больше никто не входит ко мне, кроме неё! - холодно продолжала та.
   Миссис Мак-Кинли хмуро посмотрела на Джинни - ей не верилось, что она способна на такое. Неужели она ошиблась? Потом подошла к двери, открыла её и крикнула:
   - Эй, кто-нибудь, пришлите ко мне Элизабет!
   - Я могу позвать её, - Джинни пошла было к выходу.
   - Нет! Ты останешься здесь.
   Миссис Робертсон удовлетворённо задрала свой скошенный подбородок кверху.
   Повисло тягостное молчание, нарушенное только один раз самой Маргарет.
   - Присядьте, миссис Робертсон, - сказала она с сильной одышкой, что являлось признаком сильного гнева.
   Не успела она это произнести, как в дверях появилась запыхавшаяся Элизабет.
   - К вашим услугам, миссис Мак-Кинли! - выпалила она.
   Глаза её, юркие как мышки, перебегали с одного лица на другое. В чистом переднике на хорошо подогнанном форменном платье, с собранным в аккуратную жиденькую шишку русым волосом, вся она была само внимание. Портил лишь всё впечатление грубовато слепленный нос, хрящеватый и грубо обрезанный, он выдавал в ней существо гневливое и вздорное.
   - Будьте обе здесь, - коротко приказала хозяйка и обратилась к клиентке: - Пойдёмте, миссис Робертсон.
   И они ушли. Елизабет пожала плечами и спросила:
   - Что надо этой лангусте?
   Миссис Робертсон желала слыть изысканной дамой и ела каждый день лангустов, которых привозили с той стороны Пролива, и стоили они безумно дорого.
   - У неё пропали серьги. Елизабет, ты их тогда положила назад? Помнишь, ты примеряла их? - спросила Джи задумчиво.
   Тогда Елизабет показывала Джинни, как делать уборку, с чего начинать, что нельзя упустить ни в коем случае. И, протирая бюро, увидела открытую шкатулку с серьгами. Через секунду она уже была в них.
   - Ты что?! - опешила Джинни. - Быстро снимай!
   Та расхохоталась, но сняла.
   - Да, ты дурочка совсем, - глядя наглыми глазами на Джинни, сказала она и сняла серьги.
   Сейчас она непонимающе подняла подведённые тоненько брови.
   - Ты о чём?! Твои комнаты. Сама взяла, а на меня валишь?!
   - Ну, я-то знаю, что не брала, Бет.
   Елизабет выглянула из комнаты в холл и тут же с кривой усмешкой вернулась. Из холла следом за ней вошла Тута Олссон. И молча села у стены на стул, сложив на груди толстые, в вязочках, как у младенца, руки.
   - А мне-то что с того, что ты не брала? - вызывающе крутанулась перед Джинни Бет.
   - Опять за своё принялась, - тихо проговорила Тута, - ты её не слушай, Джинни, прежнюю прислугу из восточных комнат убрали по подозрению в воровстве. И сейчас обыскивают твою, Бет, комнату. Стоой!
   Подскочив и раскинув руки, Тута заключила Бет, ринувшуюся к дверям, в свои объятия.
   - Отпусти, гадина, - зашипела та, бессильно барахтаясь в мощных ручищах шведки.
   - Сама гадина, - упёрлась та широким плечом в косяк.
   И вдруг громко взвизгнула. Отпустила одну руку и съездила по губам Бет.
   - Ещё кусается, тварюга!
   Но одной больной рукой не удержала её и Бет выскользнула. Заметалась по комнате. Деваться ей было некуда - двери перегораживала разъярённая Тута. Бет забилась в угол и затихла и лишь сверлила кухарку и Джинни ненавидящим взглядом.
   - Выслуживаешься перед хозяйкой, Тута? - ехидно проговорила она, сплёвывая кровь из рассечённой губы.
   - Дура! - бросила та. - Ведь из-за тебя второго человека ни за что, ни про что под суд отдадут, а там каторга!
   - Да пошла ты! Тварь! Тварь! Тварь! - окрысилась та. - Ну, отпусти меня, - тут же прошептала она, глаза её горели лихорадочно, - я поделюсь.
   - Пропусти, Тута, - послышался возбуждённый окрик миссис Мак-Кинли из холла.
   Тута посторонилась. Миссис Мак-Кинли вошла одна.
   - Закрой двери, Тута. Сейчас прибудет полиция, - проговорила Маргарет и села в кресло, одышка мучила её, лицо побагровело.
   - Серьги нашлись? - тихо спросила Джинни.
   - Нашлись, - коротко ответила хозяйка и закрыла глаза, откинув голову на высокое изголовье кресла, - думаю, тебе повезло, что ты живёшь не здесь. А то она бы подкинула их тебе.
   - Неправда! Это Джи мне их подкинула, миссис Мак-Кинли! Когда я ей показывала, как правильно убирать комнаты, она мерила их и крутилась перед зеркалом. Я ей сказала, чтобы она положила серьги на место.
   Джинни повернулась к Елизабет.
   - Ты врёшь, - тихо сказала она.
   - Сначала она предложила поделить пополам выручку, я отказалась. Выходит, она всё равно их украла, а потом подкинула их мне! - Бет даже не смотрела на Джинни.
   - Замолчи, Елизабет. Я допустила ошибку, в прошлый раз поверив тебе. И не желаю теперь тебя слушать, - устало ответила миссис Мак-Кинли, - Джинни, приходил сын булочника, у которого вы снимаете комнаты. Сказал, что с твоей матерью что-то неладное. Он вызвал врача, говорил, что не знает, кто будет платить ему за визит. Ступай, но возвращайся. У полиции к тебе наверняка будут вопросы.
   Джинни побледнела, машинально направившись к выходу.
  Что могло произойти с матерью? Ещё утром она ей говорила, что пойдёт на работу, что никакие уговоры её не остановят, что если она, Джинни, не умеет добыть достаточно денег даже при таких богатых дружках, то она сумеет. Только решит одну свою проблему. Да, именно так она сказала утром и опять потребовала денег.
   До дома минут пятнадцать ходьбы, но она всю дорогу бежала...
   Мать она нашла скрючившейся пополам на кровати в маленькой спаленке. Шторы были закрыты, похоже, ещё с ночи. Горела настенная лампа, размером с кулачок. Перепуганная насмерть Оливия с белыми губами встретила её у входа.
  - Что случилось, Ливси?
  - Мама ушла утром, - сбивчиво стала рассказывать сестра, - её долго не было. А когда вернулась, я её не узнала, такая страшная она была. И за ней кровь по полу. Джинни, что с ней?!
  - Откуда же я знаю, - Джинни обняла Оливию, прижала её к себе, потом отстранилась и серьёзно посмотрела на неё, - маме нужна помощь, мы должны быть с тобой сильными, Оливия.
  И она тихо вошла в полутёмную спальню. Мать лежала с открытыми глазами.
   - Джинни, - попыталась усмехнуться она, - что-то пошло не так. Всегда всё было так, а сегодня не так. Пить, дай мне пить, моя девочка, - прошептала она чёрными спекшимися губами.
  Джинни побежала за водой, когда в дверь стукнули коротко. Пришёл врач. Пробыл у Молли недолго и, брезгливо морщась, вышел вымыть руки.
   - Что с ней? - бросилась к нему Джинни.
   Он всё также брезгливо скользнул по лицам сестёр и коротко ответил:
   - Аборт. Прокол матки. Сепсис начался, - но видя совершенно дикий взгляд их, смягчился: - Вашей матери остались считанные часы. Прощайтесь. Пастора я пошлю.
   Непонятные слова оглушили. Страшные и незнакомые, произнесённые холодно и отстранённо, они казались приговором.
   Молли лежала теперь, вытянувшись. То приходя в сознание, то теряя его. Ближе к ночи ей стало хуже, и Джинни сидела возле неё, не отходя. В какой-то момент мать открыла глаза:
   - Джинни... девочка моя, Оливия... солнышко... - торопливо, словно боясь, что её оборвут на полуслове, зашептала она, - видит Бог, я любила вас...
   Оливия заплакала в голос. Джинни тоже смотрела на мать и плакала.
   Молли умерла ночью, не приходя больше в сознание.
   С похоронами очень помог Джордж. Он появился утром, едва узнал, что случилось несчастье.
   Молли лежала в гробу строгая и спокойная. "Как в самые добрые времена, - подумалось Джинни, - такой я и буду тебя вспоминать, мама".
  
  18. Поздний визит
  
  Джордж пришёл на следующий день опять. Поздно и без предупреждения. От него сильно пахло виски. Лицо было взволнованно. Глаза впились в лицо Джинни, открывшей ему дверь. Лицо было взволнованно, он улыбался растерянно, отказался проходить и долго извинялся. Потом спросил, как они, не нужно ли им что-нибудь. Он говорил, а глаза его впились в лицо Саши. Вдруг он шагнул к ней, притянул к себе. Стал целовать. Зашептал:
  - Я постоянно думаю о тебе... Всё... всё имеет твой голос, всё смотрит твоими глазами... Я смотрю в зеркало и думаю, каким ты видишь меня. Надеваю рубашку и думаю... понравится ли она тебе. А потом... Не смейся, Джи... думаю, как ты будешь её снимать...
  - Вы очень пьяны, - прошептала Джинни, отступив и коснувшись лопатками стены.
  - Не называй меня на вы, не надо... я пьян... я долго думал, что должен всё это сказать тебе... и напился...
  Он быстро склонился к ней и, осторожно забравшись пальцами в волосы, потянулся к губам. Джи вдавила голову в стену, пытаясь отстраниться.
  Он заметил это движение. Замер на мгновение и выпрямился.
  - Я понял, Джинни, - его лицо стало каменным.
   Он ушёл быстро, едва взглянув на неё, не сказав больше ни слова. Расстёгнутое клетчатое пальто, потёртый цилиндр в руках...
  
  19. Мастерская Поля
  
  Максимилиан через час с небольшим добрался в Челси, спрыгнул с подножки кэба и остановился на тротуаре. Задрав голову, уставился на чердачное помещение обычного трёхэтажного дома.
  Широкое окно мансарды было заставлено гипсовыми женскими бюстами, мужскими ногами и прочим художественным хламом. Обычное окно художественной мастерской, каких в этом шумном районе много.
   Лицо Макса заметно повеселело - он здесь не был пару месяцев и боялся, что Поль, его друг, съехал на другую квартиру. Скульптор и художник Поль Трессильян или Поль, как они все называли смуглолицего подвижного коротышку француза, занимал три больших помещения под самой крышей. Познакомились они ещё в студенческие годы. Тогда часто шумные посиделки где-нибудь в баре переходили на квартиру к Полю и продолжались там до утра.
  Из обстановки у француза-художника было: один камин, много потёртых циновок из бамбука, пара диванов, шесть продавленных кресел, один стол и множество остовов гипсовых и бронзовых фигур на полу. Сидеть в скрещенных ногах гипсовой девицы или на груди бронзового хмурого ликом кентавра нравилось всем. К тому же, имелся настоящий иранский кальян, над которым Поль вечно колдовал и уверял всех, что опия в его травах нет и в помине. Но гости подозрительно быстро глупели, начинали громко хохотать и громко разговаривать, хоть и до этого вели себя не очень тихо.
  Собравшиеся до хрипоты кричали и спорили... об искусстве и девушках - о чём ещё можно спорить в три часа ночи. Потом откуда-то появлялись девушки-натурщицы, любившие искусство, а ещё больше весёлых и щедрых художников, и хитрый Поль исчезал с одной из них, многозначительно давая понять, чтобы его не беспокоили.
   Девицы были настырны и хороши собой. Но Макс лишь брезгливо посмеивался. А утром обнаруживал себя на одной из циновок с трещавшей от выпитого головой. Каждое такое утро Макс давал себе слово, что он больше сюда ни ногой. Но в следующий раз повторялось всё снова.
   Однажды Поль похвастал, что у него появилась новая натурщица.
   - Такой бутончик! Не поверишь, краснеет, когда оголяет грудь, - француз масляно жмурился и плотоядно улыбался, - боюсь представить, что будет, если я её попрошу раздеться совсем!
   Макс тогда скептически хмыкнул. Нет, он понимал, что такой способ добывания денег не от хорошей жизни, что натурщицы вынуждены идти на это, потому что им хочется кушать, а не от любви к искусству.
   К тому времени Карнэби в мастерской у Маленького Поля стал постоянным гостем, увлёкшись бронзовой скульптурой. Поль попросил его помочь в отливке деталей, узнав, что Макс имеет опыт в плавлении золота. А потом Максимилиан и вовсе поселился здесь, всерьёз занявшись протезом старика Мак-Кинли.
   Тогда отношения с отцом совсем разладились, и оказалось проще уйти из дома. Сюда и ушёл, заняв комнату, что поменьше. Комнаты были проходные. Все три соединялись плохо запирающимися дверями.
   И однажды, распахнув дверь, к Максу влетела полуголая девица с пунцовыми щеками, прижимавшая к груди платье и явно искавшая глазами место, где бы спрятаться. Макс сидел на полу с бронзовой голенью, стоявшей на не очень удачно получившейся в тот раз ступне. Он в который раз убеждал себя сделать подвижное соединение ступни с пальцами, и в который раз думал, что и так сойдёт, ведь деревянные протезы вообще не имели ступни.
   Скользнув взглядом по лицу девушки, торчавшим из-за скомканного платья грудям, по белым подштаникам, переходившим в лиф, сброшенный до пояса, удивившись пунцовым щекам - здесь такие редко встретишь - он перевёл взгляд на бронзовую отливку.
   - Вы что-то ищете, мисс? - спросил он, не глядя на существо с пунцовыми щеками.
   - Поль... - пробормотала она, краснея ещё больше, - просил меня подождать здесь. Его жена...
   - Жена? - брови Макса поползли вверх, и он с трудом удержался от того, чтобы посмотреть на девицу.
   - Да, его жена не любит, когда Поль приглашает натурщиц, - существо по-прежнему комкало в руках платье, потом, спохватившись, принялось одеваться.
   - Да что вы говорите, неужели не любит, - пробормотал Макс, пытаясь не расхохотаться.
  Посматривая на босые ноги гостьи, он увидел, как юбки платья заколыхались веером вокруг них. И встал. Сложив руки на груди, Макс уставился на девушку. Щёки её немного начали остывать. Сама же она пыталась собрать распушившиеся волосы. Тёмные глаза её лихорадочно горели. Платье было расстёгнуто у самого верха, а в зубах торчала шпилька.
   - Кто у нас сегодня жена? - спросил холодно Макс.
   Девица бесила его бесцеремонностью и этим несоответствующим ей стыдливым румянцем. Он понял, что это и есть тот самый "бутончик". Либо она глупа безнадёжно, и тогда сама виновата в том, что с ней происходит сейчас. Либо наивна, что порой означает одно и то же.
   - Фиби, - придерживая шпильку губой, ответила девица.
   И тут до неё, похоже, стало доходить то, о чём её спросили на самом деле. Она опять покраснела. А Макс расхохотался.
   - Что? Что вы хотите этим сказать? - опустив руки, она прижала их к губам.
   - Ничего.
   Он отвернулся, потеряв к ней интерес совсем. Взял бронзовую голень, думая про себя, что всё-таки надо будет её переплавить. И услышал всхлипывания. "Только этого не хватало. Впрочем, сам виноват. Решил подразнить девицу - получай".
  А "бутончик" всхлипывал всё громче.
   - Жена Поля услышит, - буркнул Макс.
   Девушка затихла. Он обернулся. Она смотрела на него.
   - А вы тоже художник? - спросила она.
   - Нет, - ответил Макс, пожав плечами.
   - А-а... Скульптор?
   - Нет, я просто здесь живу, - ответил Макс, но понял, что девица смотрит на бронзовую голень у него в руках. - А-а, это... Это протез.
   Ему показалось, что она ничего не поняла.
   - Человек потерял ногу, это...
   - Вы принимаете меня за дуру, - хмуро сказала девица, - я знаю, что такое протез. Я работаю медсестрой при госпитале святого Варфоломея, в Смитфилде.
   Макс издевательски развёл руки:
   - Я рад за вас...
   И отошёл к окну, где были разложены уже три голени.
   Девица забралась с ногами на стул и долго сидела молча. Потом опять принялась всхлипывать.
   - Послушайте, как вас там, шли бы вы домой. Э-э... жена, наверное, не скоро уйдёт, - сказал Максимилиан, обернувшись.
   А красный опухший от слёз нос её нисколько не портил. И у неё нет этого настырного масляного взгляда натурщицы, уверенной, что каждый хочет её непременно раздеть.
   - Я подожду, - всхлипнула она.
   Тут ему пришла идея, и он с интересом посмотрел на девушку.
   - Вы ведь медсестра? Вы должны знать строение человеческого тела. Тогда, может быть, посмотрите, что в этой голени не так? Как вас звать?..
   Оказалось, что её зовут Блейни. И тогда она очень помогла ему, устроив встречу с доктором Дерокком, мастером по деревянным протезам.
   "Бутончик" ещё некоторое время жила у Поля. Пребывала в надежде, что Поль питает к ней большое и светлое чувство. Краснела по-прежнему. А потом ушла, хлопнув дверью, как все остальные подружки Поля.
   Число проживающих в квартире Поля время от времени менялось. Появлялись новые сумасшедшие жильцы, такие же, как Поль. Они месили гипс, ваяли спавших с бессонной ночи голых натурщиц, отливали в бронзе их бюсты. И исчезали, редко возвращаясь вновь.
   Были и другие, которые жили подолгу. Обычно это случалось ближе к лету, перед очередным вернисажем в галерее старика Пауэрса. Тогда мастерская Поля напоминала коммуну. Приезжал из Корнуолла Глен Сюэрен - его гипсовые миниатюры Макс очень любил. Появлялся Фабиано, мастер удивительных бронзовых дуэтов. Приходил бродяга Пелец и приносил свои полотна с мостиками через местные ручьи и мельницами, пшеничными полями и лодочками у причалов.
  Тогда в подвале трёхэтажного дома, каменном мешке с узким окном под потолком, гудела день и ночь печь. Меха нагнетали нешуточный жар. Фигурки цветочниц, мисс в шляпках и с маленькими собачками, резвящиеся дети, торшеры и бра в завитках лиан и c дриадами в ветвях деревьев - бронзовое литьё покрывали благородной тёмно-коричневой, "флорентийской", патиной, которую очень любил Фабиано, или позолотой, как любил Поль. Между ними вспыхивали споры, они кричали в дыму плавильни, обзывали друг друга и размахивали чёрными от сажи кулаками, а потом кутили и хохотали всю ночь до утра, показывая какой-нибудь Сюзи или Перис свои работы.
  - Не может быть, моя девочка, тебе нравится эта куча ржавого позеленевшего железа!? Ты посмотри, благородная позолота, что может быть лучше! - кричал Поль.
  - О, Санта Мария! - восклицал Фабиано. - Кто позарится на кучу этого блескучего старья?!..
   А иногда здесь бывали гости из Внеземелья. Вернее, здесь они появлялись чаще, чем где-нибудь ещё...
  
  20. Внеземелец приехал
  
   Поль, помятый и заспанный, открыл не сразу. Из тёмного коридора крепко несло краской, сладковатым духом кальяна, табаком и кофе. Хорошим кофе.
  - Чую хороший кофе, - усмехнулся Максимилиан, - неужели Фиби до сих пор не плюнула и не оставила этот бедлам?
   Поль просиял. Невысокий, смуглый, как головёшка, в турецком длинном халате, он расплылся от удовольствия:
  - Фиби сварила кофе, ты как раз вовремя! - и крикнул в комнаты: - Фиби, у нас гости!
  - О мой бог, когда здесь не было гостей?! - знакомый грудной голос лениво откликнулся издалека. - Кого ещё там принесло?
   Макс вошёл вслед за Полем в комнату, улыбнулся и развёл руки:
  - Время не меняет твои привычки, Фиби.
   Пышнотелая голая итальянка лежала на мягком диване, прикрывшись старой вязаной шалью с бахромой. Ажурные дыры в чёрной шали были так велики, что роскошное тело радостно выпирало изо всех ажуров сразу. Возле Фиби на полу стоял кальян. Взгляд итальянки мутно плавал.
  - Ма-акс, - протянула она, разулыбавшись и поднимаясь на локте, - как же я рада тебя видеть, бродяга! Поль, там ещё осталось в кофейнике? И рому, ты обещал, - капризно протянула она.
   Шаль сползла, и Фиби принялась одеваться. Движения её были медлительны, она не торопилась. Привычка позировать позволяла ей думать, что она удивительно, как хороша. 'Толстовата', - подумал Макс.
  - Кофе не помешает, - ответил он и, помня, что хозяин первым признаком коммуны считает самообслуживание и только вторым - складчину, поискал глазами кофейник.
   К тому же, ему надоело смотреть на голую Фиби.
   Медный узкогорлый кофейник оказался тоже на полу возле кальяна. Оставалось найти чистую чашку. Но тут уже чувствовалась рука женщины в доме - шесть кружек оставались чистыми и стояли вставленные одна в другую на столе в углу комнаты. Налив кофе, Макс присел на широкую бронзовую ладонь огромной половины Зевса, туда, где по всем раскладам должна быть вместо него крылатая Ника.
   Кофе оказался остывшим, но вкусным. Фиби умела готовить его. Она прожаривала зёрна, молола. Потом растирала их, молотые. Позволяла лишь вскипеть и отставляла на десяток секунд.
   - А тебя вот уже два дня дожидаются, - Поль устроился рядом с наконец натянувшей на себя платье Фиби и положил голову ей на колени.
  - Кто?! - удивился Макс.
  - Скарамуш. Отсыпается в твоей комнате. Появился на прошлой неделе.
   Макс закашлялся, поперхнувшись кофе. Поморщился.
  - Чёрт, - с досадой проговорил он, - я так ждал его. И вот он здесь, а я... я не рад этому. Он что-нибудь привёз?
   Вскочив, Макс быстро прошёл к двери, первой от окна. И обернулся:
  - Он один?
  - С ним Блейни, - наматывая на палец бахрому шали, хмыкнула лениво Фиби, - у неё страсть к порочным мужчинам.
  - А у тебя? - пробормотал Поль, зажмурившись как кот. - К кому у тебя страсть, о нервный тик моих ночей?
  - Я люблю кофе, - изогнув бровь, сверху вниз насмешливо смотрела на него Фиби, - с ромом.
  - В этом ракурсе ты некрасива, - задумчиво протянул француз, вытянув губы трубочкой и причмокнув, - двойной... нет, тройной подбородок и волосы. Выдерни их немедленно!
   И продолжал смотреть на Фиби любовно. А Фиби разозлилась и столкнула любовника на пол. Тот, стукнувшись коленками об пол, расхохотался и принялся подниматься. Поль, сказав гадость, сразу отходил. Ему становилось немножко стыдно, и он искал повод помириться:
  - Моя кошечка хочет рому?
   Фиби, надувшись, молчала. А Поль без всякого перехода сказал отвернувшемуся к окну Максу:
  - Приходил твой Одноглазый.
  - Знаю, - кивнул тот, оборачиваясь, - он просил сделать ему новый глаз. Поэтому я здесь. И ещё есть кое-какая работа.
  - О! - француз хлопнул себя по лбу. - Я совсем забыл сказать тебе. Скарамуш привёз мне в подарок, ты не поверишь что! Пошли...
   И почти бегом рванул в другой конец комнаты. Добраться туда было не так-то просто. Путь перегораживали обломки скульптур, неоконченные работы, тут же были вернувшиеся с выставок и пылившиеся теперь в забвении работы друзей и знакомых. И вдруг - пустое пространство до самой стены. Деревянный пол укрыт листами клёпаного железа. И небольшое сооружение у стены с вытяжкой, воткнувшейся железной трубой в потолок. Возле другой стены бронзовый лом, где валялся и остов половины Зевса, на котором сидел только что Макс. Формы для отливки деталей из бронзы, махонькие и огромные, валялись грудой рядом. Одна, приготовленная к заливке бронзы, стояла в стороне.
  - А? - лицо Поля, заросшее чёрной густой щетиной, расплылось в улыбке. - Угадай, что это?
   Макс, недоумённо скривив губы, покачал головой:
  - Я бы сказал, что это печь. Но какая-то чудная. Подожди! Ведь Скарамуш рассказывал, что у них бронзу плавят в... как же он её назвал?! Не помню...
  - Муфельная! Да! - восторгу маленького художника не было предела.- Правда, приходится больше олова добавлять потому, что температуры ниже.
  - Но ведь он говорил, что у нас ей не на чем работать, что для неё нужно электричество. Которого у нас нет.
  - А эта печь газовая! - француз устремил заскорузлый палец в потолок.
  - Ну-у, газовая, - с уважением протянул Макс, подойдя к печке и трогая и разглядывая её, - сколько же он с тебя содрал за эту печку?
  - Всего лишь несколько полотен чудаковатого голландца Ван Гога. Представляешь, у них он стоит целое состояние. Зато теперь не надо топить печь в подвале и пугать жильцов, собирая на свою голову всех полисменов. Смотри, вытаскиваешь муфель... чудное название!
   Поль бросил в корыто-муфель добрую треть бронзового бедра Зевса.
  - Сейчас, сейчас! - крикнул он.
   Задвинув корыто, Поль включил горелку. Печь загудела. Макс растерянно улыбался, когда на его плечо опустилась рука, и голос, перекрикивающий гудение печи, сказал:
  - Опять за своё, черти! Второй день выспаться не дают, Макс, - пожаловался Скарамуш, - хорошая игрушка?
   И внеземелец рассмеялся.
  
  21. Сделка
  
   Быстрые тёмные глаза Скарамуша, пробежав по лицу парня, сразу отметили его замешательство. Торговец задумчиво прищурился. Прошёл всего месяц, как он обещал молодому Карнэби привезти паровой двигатель и взял задаток.
  - Что-то изменилось, Максимилиан? - медленно спросил он.
   Макс вскинул подбородок и, решительно выдохнув, кивнул, не отводя глаз от впившихся в него тёмных буравчиков-глаз Скарамуша:
  - Сгорел дирижабль.
   Брови торговца поползли вверх:
  - Сгорел?!
   Он замолчал. Неприятный поворот событий. Найти паровой двигатель - сама по себе была задача не из лёгких. Не делают таких у них давно. "Но! Кто ищет, тот всегда найдёт, как говорит Бедолага", - хохотнул торговец про себя. И он нашёл. У Джона Бедолаги и нашёл.
  Для этого пришлось лететь на Урал. В заброшенных цехах, где обитал Бедолага, можно найти всё, а если чего не нашёл, значит, что ты просто плохо искал. Конечно, это было совсем не то, что сейчас стояло в огромных коробках в соседней комнате.
  Нынешний движок для Севера Макса Бедолага собрал из корпуса старого авиационного двигателя, найденного на свалке. Сказал, что "движок будет работать на газе, шести баллонов должно хватить, а понравится, привезёшь парню ещё, всё тебе барыш, бродяга". Опробовал его здесь же под полуразрушенной крышей огромного цеха, приспособив к шкиву погнутое колесо от велосипеда. Двигатель взвыл, колесо очумело закрутилось, оторвалось и принялось рикошетить высоко под потолком, пока не вылетело в пустую глазницу окна.
  Джон потом долго рисовал объяснялово и нудно рассказывал, как правильнее было бы подключить. Скарамуш лишь уяснил, что вот эту загогулину надо приспособить к винту дирижабля, и сунул рисунок Бедолаги в коробку к двигателю. Эти механики сами разберутся, его дело доставить и сорвать куш. И им хорошо, и ему не плохо. Обошлось ему это недорого, ящик шотландского виски, а можно было обойтись и водкой. Жаль Джона. Бедолага тихо спивался. Мастерил свои очумелые безделицы - шагающие улыбающиеся мельницы, Железных Дровосеков и Дон Кихотов, миниатюрных роботов-собачек с кулачок, которые расходились на ура - и спивался...
   Поль открыл осторожно небольшую форму, стоявшую в стороне на полу. И блаженно улыбнулся, глянув на Макса - глиняная женская фигурка, размером с ладонь, тоненькая и изящная, лежала в смеси песка и глины. Женщина на коленях стояла на панцире большой черепахи и держала в руках поводок. Лёгкая повязка на бёдрах - это всё, что было на ней из одежды.
  - Забавная штучка, - улыбнулся Макс, - опять взялся за кунштюки?
  - Ты же знаешь, за них хорошо платят, - засмеялся Поль.
   Он уже сбросил путавшийся длинными полами халат и надел свободные серого сукна штаны и испачканную патиной и краской рубаху.
  - Больные вы все на голову, парни, - Скарамуш успел отыскать остатки выпивки и теперь лениво наблюдал за ними со стаканом с виски в руках.
   Он видел, как Макс перебирал сваленные в кучу, приготовленные к покраске кунштюки, как Поль выхватывал из-под самого низа какую-нибудь особо понравившуюся ему фигурку или оказавшуюся сложной в изготовлении и совал её под нос Максу.
  - Вот здесь, смотри, пришлось сделать из двух частей. Ты же знаешь, я не люблю мелкие скульптуры выполнять из нескольких деталей, но! - и француз хитро подмигнул.
   Его почерневшие, заскорузлые пальцы нажали какую-то выпуклость и у одной фигурки в дуэте появились вполне себе эротичные движения. Макс хохотнул, взглянул на Скарамуша и протянул ему не раскрашенную ещё миниатюру.
  - Поль, твои кунштюки с секретами, это что-то! - сказал он.
   Поль невозмутимо пожал плечами:
  - Надо же на что-то жить. Хотя, Фиби считает, что мне надо бросить всю остальную ерунду, как она говорит, и заниматься только ими.
  - И эта женщина в очередной раз права, - Скарамуш внимательно разглядывал миниатюру, нажимал потайную пружинку вновь и вновь и, отставив кунштюк на расстояние, любовался, - убеждаюсь в который раз в её мудрости. Фиби! - повысил он голос.
  - Что-о? - донеслось сонное из другого конца комнаты, брякнулся змеевик кальяна на пол, вслед за этим сочно чертыхнулись.
  - Я обожаю тебя, Фиби, - крикнул Скарамуш, возвращая миниатюру в кучу.
  - Ты говорил, - ленивое прилетело в ответ.
  - Сделай мне таких, нет, разных, в таком же духе, с секретами, и вот этих такс, и погонщиков верблюдов всех повтори, - покрутил Скарамуш пальцем над кунштюками.
  - Это тебе обойдётся дороже голландца, - прищурился хитро Поль.
  - Сойдёмся, - отмахнулся внеземелец и прихватил из кучи сову с открывающимися глазами.
   Внеземелец стоял босиком на полу, засунув руки в карманы обтягивающих синих брюк из грубой ткани, вытертых на коленях и махрившихся по краю штанины. Он называл их джинсами. Его странного вида клетчатые рубашки из фланели с кожаными заплатами на локтях всегда вызывали смех Фиби. Сейчас такая же рубашка в унылую коричнево-белую клетку была распахнута на груди, обнажая густую поросль и большой крест на чёрном шнурке. А то ещё он мог нарядиться в нательное бельё необычного мягкого тянущегося сукна с пёстрыми картинами по передней части, и щеголять в нём с таким видом, словно это фрак. Одной такой вещицей, оставленной Скарамушем в одно из своих посещений, Фиби мыла потом пол и была довольна, говорила, что она хорошо вытирает. А Скарамуш, увидя её с этой тряпицей в руках, расхохотался и в очередной раз рассыпался в признаниях ей в любви.
  - И кстати, да! - проговорил Скарамуш. - Макс, я могу подождать. Немного. Скажем так, когда я появлюсь в следующий раз, деньги должны быть незамедлительно...
  - Правда?! - воскликнул Макс, не веря своим ушам.
   Сказав торговцу о том, что дирижабль сгорел, он ожидал расспросов, какого-то неприятного разговора, но последовало странное молчание. И поэтому, услышав сейчас слова Скарамуша, Макс обрадовался, как ребёнок. Понял это и тут же покраснел. Внеземелец с Полем расхохотались, глядя на него. А Скарамуш поспешил с уточнениями:
  - Деньги должны быть незамедлительно плюс двадцать пять... - он помедлил, прищурившись, - ну, ладно, ладно... плюс двадцать процентов неустойки.
   При том, что двигатель ему достался почти даром, это была совсем неплохая сделка, подумал он. И парень счастлив, вон даже уши горят от удовольствия, и сам торговец был рад, что сделал доброе дело - ведь он мог продать двигатель тут же. В этом мире такие вещи с руками рвут, потому что собственные изделия громоздкие и неуклюжие, неудобные в использовании. Но тогда бы потерял, аж, четверть цены. Нет, по всем статьям хорошая сделка...
  
  22. Расследование продолжается
  
   Констебль появился вновь через неделю. Два полицейских кэба, доехав до кромки поля, остановились. Констебль, сержант Баффетт, некоторое время, хмуро насупившись, разглядывал появившиеся за эту неделю в поле стены длиннющего ангара, новенькие, свежеоструганные балки перекрытия, словно ждал, что кто-нибудь выйдет к нему навстречу. Но никто не спешил засвидетельствовать ему своё почтение. Ангар будто вымер, хоть его высившаяся на фоне серого неба махина, выросшая как гриб за неделю, говорила об обратном - жизнь должна была кипеть там, чтобы успеть за столь короткий промежуток времени возвести стены, пусть и каркасные, и положить перекрытие.
  Кэб остался стоять на краю поля. А полисмен пошёл по краю дороги, чертыхаясь и злясь. Всю ночь лил дождь, к утру пошёл снег. И теперь дорога мёрзло схватилась, вынуждая идти медленно по гребнистой скользкой корке. За полисменом понуро брёл невысокий худощавый мужчина в рабочей куртке. Мужчина, не поворачивая головы, косился на ангар и лишь покрепче перехватывал лопату, лежавшую на плече.
  - Ты говоришь, вот у этих кустов, Вудс? - констебль запыхался и остановился.
   Его злой взгляд сурово воззрился на спутника, потом на дорогу и отметил про себя, что "эти лентяи наконец-то выползли из кэба". Двое полицейских, ехавшие во втором кэбе, уже почти догнали их. Они шли в развалку и не особо торопились. На плече одного торчала черенком вперёд лопата. Увидев, что начальство на них смотрит, они подсобрались. Это выразилось в подтягивании животов и пробудившихся взглядах. Но шаг их не ускорился. Копать мёрзлую землю под ледяным ветром в поле - нет уж, дураков среди них нет. Пусть этот Вудс и копает.
  - Вон там, кажется, - неуверенно прикинул Вудс, - плохо видно было.
   Он помнил, что в тот день снег мёл стеной. Вечерело, когда он увидел, что Карнэби что-то копает на краю поля. Вудс сильно продрог и стоял к тому же далеко. Но уйти не мог, Бенбоу приказал "следить за гадёнышем, раз прибить не сумели".
  - Знаю, знаю, - проворчал констебль.
   Он злился. Сначала, месяц назад, появился этот анонимный донос. Бумагу кто-то подкинул на стол дежурного, когда тот отвернулся. А потом болван сгрёб приготовленную стопку бумаг и отнёс на стол комиссару. Тот устроил разнос на весь дивизион - шутка сказать, пять трупов захоронены почти под самым носом. Первый осмотр места ничего не дал. Конечно, странный тип этот младший Карнэби, но явно не тянет на того, кто запросто уложит пятерых.
  - Ты почти ничего не видел, но тогда, скажи, Вудс, зачем Бенбоу всё это затеял. Ведь это он? - угрожающе поднял на октаву голос полисмен. - Он донос анонимный прислал?
  - Какой донос? - глаза Вудса упёрлись в черенок лопаты, маячившей у него перед носом. - А как же вознаграждение, сэр?
   После того, как дело с пятью трупами пролежало на столе комиссара без движения месяц, было решено объявить вознаграждение тому, кто что-либо слышал или видел, в тайной надежде, что никто не отзовётся. Кому хотелось браться за дело, связанное с семьёй Карнэби? Да никому.
  И тут объявился Вудс. Известный прохвост и пьяница. К тому же, проходил по делу о краже в доме сэра Вэллингтона и ускользнул от следствия как угрь. Появились какие-то подозрительные свидетели, очевидцы. И от обвинения остался пшик. А теперь он заявил, что случайно видел, как Карнэби закапывал что-то на краю поля с месяц назад.
  - Вознаграждение! - полисмен прищурился и ткнул дубинкой в плечо Вудса. - Давай показывай, где ты чего видел! Вознаграждение ему! Да будь моя воля, я бы тебя за решётку посадил и не отпускал до тех пор, пока не расскажешь, как этих пятерых уложил.
   Вудс промолчал. Он рыскал глазами по застывшей земле и искал следы. Должны же быть следы, если Карнэби здесь копал. Ведь копал, он тогда ясно видел. Подойти ближе, правда, не решился. То ли вот у этих кустов... или у тех, что дальше...
  - Ну?! - рявкнул констебль.
  - Может быть, здесь.
  Голова Вудса чуть дёрнулась от испуга. "Но вообще держится неплохо, - отметил про себя полисмен, - может, и правда, что-то видел... или знает, где сам закопал".
  Ткнув лопатой в гребень застывшей земли, Вудс выругался. Поплевал на посиневшие от холода руки и опять ткнул, яростно даванув ногой. Но тщетно. Застывшая земля лопате оказалась не по зубам.
  - Застыло, сэр, - сказал Вудс, передёрнувшись от холода.
   И опять передёрнулся. И вдруг принялся мелко-мелко дрожать. Через секунду к этой тряске прибавился тихий противный стук его, Вудса, зубов.
  - Лопатой он не может! Лом тащи! - заорал констебль подчинённому, топтавшемуся рядом.
   Тот мрачно покосился на Вудса и пошёл.
  - Да не трясись ты! - рявкнул Баффетт, подумав про себя, что "одежонка у этого бедолаги так себе".
   В кэбе ни кайла, ни лома не оказалось. Осмотр места Вудсом дал сомнительного характера указания на то, где могли быть захоронены тела. Соблюдя формальности в виде опроса свидетеля, констебль вернулся, наконец, к кэбу, залез в него и хмуро наблюдал, как на лавке напротив размещаются посиневшие два полисмена и свидетель. Один из кэбов уехал за время их блуждания по полю, и Баффетту пришлось сидеть нос к носу со свидетелем и подчиненными.
  - Не надейся, Вудс, что я это так оставлю, - сказал он, уставив толстый палец в двух дюймах от красного носа Вудса, - завтра я намерен покончить с этим. Будем копать до тех пор, пока ты не признаешься, что пытался оклеветать честного человека. Или, в чём я очень сильно сомневаюсь, найдём эти несчастные трупы.
   Вудс ничего не ответил. Его маленькие глазки поблёскивали в полусумраке кэба. Он продолжал дрожать. И немного погодя принялся икать. Громко, в голос.
   'Премерзкий тип, - подумал констебль, - не верю я, что вот такое дерьмо может обеспокоиться, что же там копает мистер Карнэби? Ах да, вознаграждение... Тогда почему оказался он на краю этого поля именно тогда, когда Карнэби закапывал трупы? Мутное дельце. Чую, вот найдём же мы эти трупы. Ей богу, найдём. Слишком самоуверен этот Вудс. А найдём ли того, кто действительно их убил, ещё не известно'.
  
  23. Сук под собой
  
   Мокрый дождь со снегом шёл вот уже вторую неделю. Сильные порывы ветра днём засыпали белыми мухами землю, ночью раскисшее месиво застывало коркой, и на следующее утро снежный саван надёжно укрывал землю. Полицейские приезжали исправно каждый день. Пытались жечь костры, но безуспешно.
   На ангаре за это время появилась крыша. Деревянный фахверк покрылся листами клёпаного железа. Это была самая нудная работа. Но Алекс с друзьями методично, метр за метром закрывали дерево. Макс же с Беном принялись лихорадочно восстанавливать отопление. Медные трубы, собранные на пожарище, коленцами соединялись, наращивались, вытягиваясь вдоль длинных стен ангара. И бухты тросов уже стояли наготове в углу. Максимилиан работал как безумный. Если бы были деньги.
   Вот уже второй раз за последнюю неделю наведался старик Маккензи. Он настойчиво требовал оплаты, а денег не было.
   Сегодня Маккензи пришёл опять. Вошёл в ангар и прошёл вдоль стены, мрачно щурясь и сплёвывая на свежий деревянный пол. Увидел Макса лежавшим на полу под изгибом трубопровода.
  - Мать твою, - ругнулся он тихо, обнаружив Макса чуть ли не под своими ногами, - платить надо, парень.
   Макс встал, вытирая руки от позеленевшей под дождями медной трубки.
  - Я заплачу, мистер Маккензи, - сдержанно ответил он.
  - Только слова! Всё время одни слова! - раздражённо оборвал его Маккензи. - Я подам на вас с папашей в суд.
  - В таком случае, мистер Маккензи, вам придётся объяснить суду, почему вас видели на поле во время пожара.
  - Ах, ты! - старик замахнулся кулаком, но остановился.
   И зло рассмеялся.
  - Тебе всё неймётся, парень! Ангар сожгли, так нет ведь! Опять строишь, - Маккензи понизил голос и прошипел тише: - Если не уйдёшь отсюда, то за сожжённый ангар тоже придётся заплатить.
   Повернулся и пошёл. Дорогу ему заступил Бен.
  - Чего ты кипятишься, Маккензи? Сказали тебе, заплатят. Ведь мистер Карнэби платил тебе исправно. Всего-то нужно - немного подождать. Тяжело ему приходится - и поднимать ангар, и восстанавливать дирижабль.
  - А не надо его восстанавливать! - выкрикнул Маккензи, дыхнув перегаром.
  - Дайте только мне восстановить дирижабль, и я отдам вам ангар в пользование, - тихо проговорил ему вдруг в спину Макс.
   Он понимал, что рубит сук под собой, но не видел выхода. Денег не было. И нужно было время.
   А Маккензи обернулся и некоторое время смотрел на Карнэби.
  - Вот это другой разговор, - медленно прознёс он, - стало быть, уберёшься отсюда со своей железякой?
  - Обещаю. Если вы не будете сейчас требовать денег.
  - Добро, - крякнул старик и, покачиваясь, пошёл к выходу.
  Максимилиан стоял на выходе из ангара и, накинув куртку на плечи, смотрел ему в след.
  - Пьёт Маккензи. Говорят, крепко пьёт после смерти сына. Вот ведь, гад! - ворчал Бен, стоявший рядом, сплёвывая под ноги и дымя старенькой трубкой. - Ведь не ты этот ангар построил, с чего это тебе платить должны?! И с чего это ангар ему отдавать?!
  - Так земля-то, Бен, его, - задумчиво ответил Макс, - ангар придётся отдать. Я слово дал.
   Бен возмущённо взмахнул руками и заглянул в лицо младшего Карнэби, словно сомневаясь, он ли это сказал. И увидел, что парень смотрит совсем в другую сторону. Правее чуть, туда, где опять остановился полицейский кэб. Люди, копошились, словно муравьи, и разводили костры.
  - Копают и копают, каждый день роются, вчера опять сюда приходили, и к счастью опять вас не было. Судьба вас бережёт, сэр.
  Он поёжился, грубой вязки свитер не спасал, пронизывающий ветер пробирал до костей.
  - Не знаю, Бен. Я запутался. Знаешь, раньше всё было ясно и понятно. Или мне казалось, что так было. А теперь... Иногда я кажусь себе монстром, и мне хочется немедленно это исправить... Или исчезнуть отсюда навсегда.
   Максимилиан вернулся в тепло. И улыбнулся. Здесь, возле дирижабля, неудачи отступали на задний план. Ему казалось, что всё ещё не так плохо. Что это не вокруг его шеи всё туже стягивается верёвка виселицы, что это не он вязнет всё больше в долгах. Всё ещё может измениться, и удача повернётся к нему лицом. Север, оказавшийся, наконец, в укрытии, опять заставлял Макса мечтать о небе. Даже сердце этого зверя уже прибыло из неведомого Внеземелья. Значит, всё не зря. Значит, всё ещё может измениться. Только вот Джинни... Ему очень хотелось увидеть её.
  
  24. Там будет тепло
  
   Хельга брела по плохо освещённой улице. Покачивалась и чертыхалась. Ей хотелось упасть и уснуть, но в пьяной голове ещё гнездилась мысль, что она может замёрзнуть. Нет, с ней не должно случиться подобной глупости. И надо же ей было сесть в кэб к этому красавчику. Козёл. Он выкинул её из кэба и не заплатил. Она криво улыбнулась. "Ты совсем опустилась, скотина такая..." Но платить за квартиру было нечем, и в ангар возвращаться не хотелось.
  Она огляделась и поняла, что не знает, где находится. Она сильно замёрзла. Вымокшее платье застыло и шебуршало вокруг ног, касаясь ледяными краями мокрых чулок. Этот дождь, идёт непрерывно.
   Хельга куталась в своё тонкое пальтишко. И опять принималась пьяно бормотать. Она злилась. Злилась на то, что она сейчас пьяная вдрызг, на незнакомой улице, одна. Раньше она уже давно бы уехала к Максу. Пересидела бы там месяц, другой. Глядишь, жизнь бы и наладилась. Теперь же... Ноги её не шли в ангар. Не было ей там места. Видеть, как эта тихоня прибирает к своим рукам Макса, она не могла. "Да я же её придавлю... напьюсь и придавлю... нет, она, конечно, славная крошка, но... я-то тоже..." Она не знала, что она тоже. Она повторила эти слова про себя несколько раз, потом забыла, о чём это она, и остановилась в жёлтом круге фонаря, сильно раскачиваясь.
  Стала оглядываться. Но пьяный взгляд её никак не улавливал, где она оказалась. Все дома казались на одно лицо. Смог укутывал серым туманом улицу, и очертания зданий виделись словно мутными. Хельга вдруг почувствовала, как устала. К ногам будто привязали гири, которые у неё больше не было сил тащить. "Не могу больше... не могу..."
  И она села. Прямо под фонарём, на мощёный камнем тротуар. Холод отступал. Она легла на камни и вдруг заплакала.
  "Буду валяться под ногами... Буду, - думала она, пьяно поскуливая, - пусть... пусть спотыкаются... может, кто сжалится, а может... прибьют..."
  Странное оцепенение стало наползать. Ей казалось, что, не двигаясь, можно избежать соприкосновения с ледяной одеждой, и она не двигалась, свернувшись калачиком. Сон или не сон то был, но она проваливалась в забытьё.
  - Хельга?! Хельга!
   Голос добирался до неё медленно. Издалека. Она слышала его, не узнавала и мотала головой, не желая возвращаться. Хельге казалось, что она идёт. Ей надо туда, вперёд. А кто-то сзади её пытается отвлечь от важного.
   Её принялись тормошить, стали поднимать. Она мотала головой и отталкивала руки.
  - Помоги, - говорил кому-то надоедливый голос.
   Теперь уже две пары рук подняли её подмышки и потащили. Она принялась отбиваться. Вырвалась и, добежав до круга жёлтого света, который ей казался солнечным, тёплым, принялась укладываться.
   Тут уже её схватили и потащили, не церемонясь. А потом сильная оплеуха, и ещё одна, ожгла щёку. Хельга взвилась зло, но не в силах освободить руки, стихла.
  Она подумала вдруг, что, куда бы её не потащили, там, наверняка, будет тепло.
  
  25. Обед в доме Мак-Кинли
  
   Столовая в родительском доме, уставленная массивной дубовой мебелью, с дубовыми же панелями, казалась тёмной и тесной. Большой стол на пузатых ножках под жаккардовой скатертью только усиливал это ощущение. Стулья с высокими спинками, знакомые с детства, пуфики в углах, статуэтки на полочках. Мать сидела на отцовом месте, во главе стола. По левую руку - сын. Они были не похожи. Чем старше становился Джордж, тем сильнее становилось его сходство с отцом. Мать часто взглядывала на него, но не говорила ничего.
   Завтраки и обеды у матери Джордж не любил. Особенно с тех пор, как она стала сдавать комнаты внаём. В миссис Мак-Кинли появилась жёсткость и даже бесцеремонность, с которой она, не задумываясь, вторгалась в его жизнь. А может быть, она не появилась. Ведь ничто не появляется вдруг.
  "Теперь же, - подумал Джордж, иногда взглядывая на мать, - она даже губы складывает не так. Конечно, ей приходится теперь многое делать самой. Все эти счета, неустойки, дрязги жильцов. И вспоминать не хочу об этом. Всё время нужно что-то говорить. Говорить, говорить, говорить. Немыслимо".
   Быстрые шаги Джинни за спиной нарушили спокойный ход мыслей Джорджа, и он внутренне напрягся, сделав вид, что задумался. Машинально сунув в рот кусок отбивной, висевший до этого на вилке, он постарался казаться спокойным и равнодушным. Но тут же почувствовал фальшь в этом своём спокойствии, и подумал, что и Джинни тоже наверняка заметит её. "Господи, зачем только я привёл её к матери... эта работа... Но кто мог подумать". Ни одна из мыслей, лихорадочно запрыгавших в голове, не приносила ему равновесия, в котором он старался всегда пребывать. А тут ещё миссис Мак-Кинли подлила масла в огонь:
  - Джинни, подай Джорджу хлеб.
  - Я сам в силах взять хлеб, мама, - ледяным тоном ответил Джордж.
  - Это её работа, - пожала плечами мать, - впрочем, ты всегда старался держаться подальше от общения со слугами, но кому-то приходится это делать, - мать не обратила внимания на его неудовольствие, - Джинни ты должна была унести суп, как только мы перешли ко второму блюду.
  - Да, миссис Мак-Кинли, - Джинни с облегчением схватила супницу и вылетела пулей из столовой.
  "'Как будто мне доставляет удовольствие смотреть на ваши постные лица", - Джинни поняла вдруг, что улыбается.
  Тот странный визит Джорджа Мак-Кинли почти сразу после похорон матери вспоминался с недоумением. И жалостью. Из-за этой жалости Джинни было отчего-то ещё больше жаль Джорджа. Оливия тогда, высунувшись из комнаты, посмотрела на Джинни хитро, и Джинни поняла, что сестра всё слышала.
  С тех пор Джордж с ней не заговаривал, не подходил и делал вид, что ничего не случилось. Если их глаза встречались, он секунду настороженно смотрел, словно ожидая насмешки, а может быть, в тайне надеясь на что-то, и отводил взгляд.
  - К тебе пришли, Джинни. Какой-то молодой человек, - сказала Тута, входя в кухню, открывая жаровню с мясом и скрываясь в клубах пара, - странно что, спросив тебя, он тут же поинтересовался, не находится ли сегодня здесь мистер Мак-Кинли. Но моё дело маленькое, я спросила, как представить его. Объяснила ему, что миссис Мак-Кинли требует этого от нас, пошла в столовую и сообщила мистеру Мак-Кинли, что к нему пришли. И сообщаю тебе. Хоть и хотелось бы узнать, - она обернулась с красным лицом.
  И усмехнулась.
   В кухне никого не было. Едва Джинни услышала, что к ней пришёл тот, кто спрашивает о ней и мистере Мак-Кинли одновременно, как медленно отложила грязную супницу, забралась руками в чистую тёплую воду и на мгновение затихла, улыбаясь и слушая Туту. Потом вытерла руки о льняное полотенце и быстро вышла.
   Небольшой холл, плохо освещённый тремя газовыми рожками по левой стороне, казалось, был пуст. Джинни растерянно остановилась.
   Максимилиан, сидевший на диване вдоль правой стены, не торопился её окликнуть. Он вдруг понял, что обрадовался. Обрадовался тому, что видит эту девчонку. Угловатую, худющую. Похудела ещё больше, тёмные круги под глазами. Платье висит мешком. Волосы забраны кверху - взгляд Макса вернулся к пряди выбившейся и протянувшейся змейкой по шее за воротник.
  - Джинни...
   Она обернулась. Да, что-то изменилось в ней.
  - Макс, рад видеть, - Джордж появился на пороге столовой и тут же церемонно поджал губы, - о, не буду мешать!
  - Чему мешать, Джордж?! - Макс рассмеялся. - Ты о чём? Вот соскучился по вам, пришёл в гости.
  - Не по мне же ты соскучился, - сухо улыбнулся Джордж, - но я рад тебя видеть.
   Макс задумчиво молчал. Он продолжал сидеть в углу дивана, устало вытянув ноги в промокших сапогах. Он вдруг пожалел, что пришёл сюда.
  
  26. Безлошадный кэб
  
   Миссис Мак-Кинли, раскрасневшаяся, в домашнем платье и чепце, выплыла из столовой. Ей захотелось увидеть молодого Карнэби. Этот парень всегда казался олицетворением успешности и того лоска воспитания и уверенности в себе, которого так не хватало её Джорджу. Она всегда ловила себя на мысли, что хотела бы видеть таким сына. А потом Карнэби связался с художниками, ещё с кем-то, как рассказывал Джордж. И очень изменился.
  Она остановилась в дверях, в недоумении наблюдая странную сцену. Карнэби сидел в темноте, в углу дивана справа. Джордж, как приклеенный, застыл возле двери, в двух шагах от неё самой. Джинни стояла вполоборота посреди холла.
  А Джордж... Она знала очень хорошо это выражение его лица. Опять он ушёл в свою любимую раковину и выглядывает оттуда теперь будто обиженный мальчишка! Но почему? Он всегда рад был Максимилиану.
  - Добрый день, миссис Мак-Кинли! - сказал Макс, поднимаясь с дивана, выходя на свет и едва наклонив в приветствии голову.
   Его удлинённое лицо было бледно, глаза злы. С чего бы это? А кто их разберёт!..
  - Здравствуй, Максимилиан! - миссис Мак-Кинли разулыбалась и близоруко сощурилась. - Рада тебя видеть.
   Она отметила, что парень очень худ и неопрятен. "Мало ест мяса... Не ухожен и мало спит. И, похоже, пьёт". Вслух она сказала:
  - Как поживает миссис Сомс Карнэби? Летиция всё также успешна в изучении музыки?
  - Спасибо, всё хорошо, миссис Мак-Кинли, - Макс держался естественно и доброжелательно, глаза спокойно выдержали её взгляд, только растерянная улыбка блуждала на лице, как если бы он думал не о том, о чём говорил.
  - Ну-ну, Ирэн всегда была заботливой матерью. Помню, мы с ней спорили, надо ли отдавать непременно девочек в обучение. Уроки музыки, рисования, языки, история, арифметика, - она махнула рукой и рассмеялась, - зачем всё это, если её удел - дети и муж? Пойдёмте к столу, приглашай, Джордж, - сказала она, улыбаясь, и добавила, обратившись к Джинни: - Джинни, тебе следует быть в столовой или, если я тебя отпустила, в кухне. Если же у тебя и там дел нет, что удивительно, то займись уборкой комнат.
   Джордж поморщился:
  - Мама, - раздражённо сказал он, - перестань дёргать её по каждому поводу и без!
   Максимилиан перевёл глаза на друга и вновь улыбнулся миссис Мак-Кинли:
  - Благодарю за приглашение. Я скоро уйду, миссис Мак-Кинли. Не хотел бы задерживать вас. Разрешите мне переговорить с Джинни.
   Миссис Мак-Кинли усмехнулась и пожала плечами. Она чувствовала, как подступило удушливо раздражение, и холодно взглянула на Джинни:
  - Не знаю, право. Если только недолго. Ты должна помнить о своих обязанностях, Джинни.
  Кивнула на прощание Карнэби, кивок получился ледяным. Развернулась и удалилась в столовую, возмущённо шурша юбками. Джордж помялся, подошёл, пожал в хмуром молчании руку Максимилиану и тоже двинулся за ней.
  Макс и Джинни стояли совсем рядом. И, наконец, были одни. Макс с улыбкой разглядывал её.
  - Я давно не видел тебя. Как жизнь, Джинни?
   Слова были сказаны просто, чтобы что-то сказать. Как если бы вокруг было много людей, все их слушали, и им нужно было говорить по-китайски, чтобы никто не понял, что им сейчас дела нет до того, как у них жизнь. Глаза впились в глаза. Но слова всё-таки слова, и добираются по назначению. Губы Джинни дрогнули.
  - Мама умерла, - сказала она.
   Макс нахмурился. Молли!.. Бедняга... как неожиданно. Он не знал. Как он мог не знать... Почему Джордж ничего ему не сказал...
  - Соболезную, Джинни, - глухо сказал он, - чем я могу помочь тебе?
   Она помотала головой и вдруг заплакала. И поняла, что не плакала с тех пор, как умерла мама. Дома рядом была Оливия, у которой всё время глаза на мокром месте. А на работе не полагалось. Эта неожиданная жалость Макса...
   Макс быстро притянул Джи к себе, погладил по волосам и отстранил, продолжая удерживать, ухватив её пальцами повыше локтей.
  - Как вы теперь... вдвоём? - разглядывая её, он покачал головой. - Ты мне обязательно всё должна рассказать. Потом. А сейчас скажи, как ты обошлась с деньгами? Ты взяла в долг? Я бы мог тебе помочь.
   "Чем? Чем ты можешь помочь? Сам без денег. А чёрт с ним, с Севером с этим". Макс требовательно тряхнул Джи за плечи.
  - Ну? Говори же!
   Она опять покрутила головой.
  - Нет, - и тут же: - Да... в долг. Джордж очень помог нам.
   "Так вот в чём дело!" - Макс поморщился.
  - А пошли отсюда, - вдруг проговорил он, и взял в ладони её лицо.
   Она настороженно смотрела на него. Лицо её, зажатое в ладонях было смешным, детским. И Макс подумал, что никто ещё на него так не смотрел. По-детски, как... как глупенькая ещё Летиция? Неет... Хельга? Ну, та не позволила бы себе оказаться в таком положении. Нет...
  Джинни... Он никак не мог понять, как в ней уживаются та, которая его полуживого тащила в одиночку из борделя, и эта. Сейчас, кажется, вот лепи из неё что хочешь. Но нет, та, первая, пожалуй, не позволит.
  Он рассмеялся, снял пальто и, накинув его на Джинни, потянул её за собой.
   Входная дверь захлопнулась за спиной, и холодный декабрьский ветер налетел, вцепившись в волосы, в лицо. Но Джинни не замечала его. Она просеменила, скользя в своих старых туфлях, по обледеневшей мостовой за Максом и остановилась. Потому что остановился Макс.
   Перед домом, заехав большим грязным колесом на бордюр, стоял кэб. Джинни забыла, что замёрзла, что ноги мокнут в снежном крошеве. Потому что кэб был безлошадный, куцый, грязный. Будто бродячий бесхвостый пёс. Максимилиан открыл дверь и быстро подсадил Джинни внутрь.
  Сев на сиденье, она смотрела в окно, как Макс обошёл кэб. Потом перевела взгляд на большой железный круг, обтянутый кожей, торчавший напротив сиденья рядом. Потом - на дверь дома Мак-Кинли.
  И поняла, что ей не хотелось возвращаться, даже работы не жаль, так не хотелось.
  Кэб вдруг дёрнулся и взревел. Затрясся.
  - Здесь теплее, - шумно ворвался в кэб с ворохом пляшущих снежинок Макс и сел на скрипучее сидение рядом.
   Повернулся вполоборота к Джинни и некоторое время смотрел на неё. Лицо его было близко. Максимилиан потянулся к ней и поцеловал. Холодные губы, осторожные. Ледяные его руки коснулись щеки Джинни, убирая рассыпавшиеся волосы.
  - Руки холодные, да? - прошептал он, улыбнувшись и отстранившись, разглядывая её.
   Джи улыбнулась в ответ.
  Макс надавил на акселератор.
  Гудок клаксона взвыл пронзительно. Джи заметила, что вцепилась обеими руками в деревяшку сиденья, когда кэб дёрнулся и сорвался с места. Машина понеслась по мостовой, пересчитывая каждый камень.
  Макс свернул в переулок, мелькали подворотни. Трескалось стекло луж, и прохожие шарахались в стороны.
  Разгневанный господин в цилиндре яростно вытаращил глаза и шарахнул тростью по двери. Джинни испуганно подскочила. Но выбор у неё был небольшой - держаться и держаться покрепче. И она опять вцепилась в сиденье. Страх начинал понемногу отпускать - она видела, как неповоротливый огромный кэб летел мимо серых углов зданий, деревьев, фонарей, опять зданий, чудом избегая столкновения.
  Она забыла, что рёв двигателя оглушает её, что зубы стучат от тряски, что клубы чёрного дыма напоминают, как недавно в клочья разорвало котёл паровоза. Джинни видела Макса, его лицо в профиль и чувствовала, как его радость передаётся ей. Незаметно для себя она перестала обращать внимание на мелькавшие предметы за запотевшими окнами кэба. Она смотрела на синее небо в облаках, летевшее над головой, и ей показалось, что она птица и тоже летит. Рассмеявшись своим мыслям, она увидела смеющиеся глаза Макса, оглянувшегося на неё.
  Он отвернулся и надавил на акселератор. Две дамы с таксой-колбаской на поводке, стоявшие на самой обочине дороги, отпрыгнули в испуге друг от друга. Трясущийся и грохочущий по мостовой кэб пронёсся мимо, обогнув их и чудом удержавшись на своих огромных колёсах.
  Вскоре пошли улочки бедняков и фабричных. Колдобины и рытвины заставили сбавить ход. Машина опасно кренилась и ухала в ямы.
  Джинни видела, что они едут на другой конец города, прочь от Рабочий посёлок и ангара. Она замёрзла, наконец, и притихла.
  Вереницы пустых полей, пучки пожухлой травы и неба синь в прорехах серых облаков. Если бы не проезжавшие в том же направлении кэбы, странные пыхтевшие чёрным дымом машины, она бы решила, что Макс рванул на край света и по ошибке захватил её с собой.
  Дорога не была безлюдной, а некоторые движущиеся по ней агрегаты заставляли оборачиваться, разглядывая их. Макс видел, что Джи затихла, ему нравилось, что она не затевает расспросов, не ойкает на каждой кочке и не визжит.
  И боялся лишь одного, чтобы двигатель не заглох посреди поля. Но вот уже проехали заброшенную мельницу. Уже скоро.
  
  27. Планер и аэростат
  
  Дорога петляла среди холмов, ныряла в заснеженные низины, взбиралась на сопки. Первыми показались каланчи-причалы. Джинни не смогла подобрать для них названия, а они уже исчезли за очередным холмом. А потом открылась вся панорама сразу, и Джи тихо охнула.
   На причалах "висели" два дирижабля. Веретёнообразные их туши, один с жёлтым Севером на боку, другой - с синим орлом, болтались на привязи и принимались плясать под порывами холодного ветра. Пёстрые воздушные шары плыли в парах и чёрных клубах дыма от множества автомобилей, но, заякоренные, не могли далеко улететь и лишь бесполезно "рвали" канаты.
  Старый кэб Макса стал пробираться сквозь ряды машин. Джентльмены в цилиндрах и больших вычурных очках - гоглах оборачивались, некоторые приветствовали, приложив пальцы к полям шляп. Дамы - в окороченных платьях с кринолинами и высоких сапогах. Одна из них заставила Джинни даже оглянуться - худую её фигуру вызывающе обтягивали мужские брюки, заправленые в высокие сапоги, на голове красовался цилиндр с напяленными на него гоглами.
  Максимилиан молча следил за Джи. Ему интересно было, что она скажет, оказавшись здесь. Некоторые её высказывания вызывали опасения, что ей не понравится. С другой стороны, это её молчание нравилось ему.
  - Ты как? - спросил он, когда кэб втиснулся между двумя диковинного вида автомобилями, и рёв двигателя смолк.
   Джи оглушёно посмотрела на него и лишь сказала:
  - Нормально.
  - И всё?! - Макс рассмеялся.
  - У меня столько вопросов, - покачала она головой, - боюсь, я покажусь тебе глупой, если задам их все. А так, может быть, ответы найдутся сами, - она улыбнулась и кивнула в сторону дирижаблей: - У тебя был такой?
  - Поменьше. Ангар невелик, и моим амбициям не хватило места, - Макс с улыбкой добавил: - Замысел, да, был примерно таким.
  - Почему они поднимаются? И держат такую тяжёлую... - она искала слово.
  - Гондолу. Тёплый воздух всегда поднимается кверху, он легче холодного. У второго дирижабля, с Севером, гондола двухэтажная. Есть где отдохнуть и переночевать. Не знаю, мне кажется, что это возможно, если сам дирижабль лёгкий, деревянный. Но я могу ошибаться. Мой - со стальной фермой. Приходилось экономить на гондоле. Но пошли! Здесь ты совсем замёрзнешь, - Макс выпрыгнул из кэба.
  Джинни спрыгнула с подножки. Стоявший рядом автомобиль пыхтел чёрным дымом, и слышно было, как бурлил его котёл в задней части машины.
  - Почему он его не остановит? - поёжилась Джи. - Мы ведь остановили.
  - Греются, котёл горячий и в кабине тепло от его бока.
  - А где у тебя котёл? Страшно, месяц назад паровоз в Бромли взорвался.
  - Так вон он, впереди, там где раньше кэбмен сидел. А трубу я вывел назад, чтобы перед носом не дымила. Сложнее всего было руль внутри установить.
  - А почему тогда двигатель из Внеземелья ждёшь, если сам всё делаешь? - Джи рассмеялась, прижав ладонь к губам: - Ну всё - вопросы всё-таки посыпались из меня!
  - Этот движок для такой махины слабый будет, - улыбнулся Макс, - не получается у меня такой мощный.
   А сам озадаченно подумал, что вопросов он ждал других. Хельга глаз не могла оторвать от Китти Баттерфляй и её наряда, потом забралась, как и другие девицы на крышу машины и прыгала, махала участникам главного шествия выставки его шарфом. Потом ей шарф показался слишком скромным, и она отрезала ножом край своего синего платья, и махала им. Помнится, она тогда произвела фурор.
  - Привет, Макс! - из машины высунулся джентльмен и махнул рукой в перчатке с верхотуры своей кабины. - Ждали тебя с Севером.
  - Привет, Ральф! - Макс помрачнел. - Сгорел Север. Пытаюсь восстановить.
  - Да, слышали, - Ральф развернулся и теперь сидел, свесив ноги в высоких сапогах, - жаль, опять парни из-за пролива кубок увезут, и, что самое неприятное, деньги. А куш неплохой собрался. Слышал?
   Макс не ответил. Он видел, как Джи обошла его машину, и остановилась, озадаченно рассматривая её. Потом она отвернулась и задрала голову вверх - над полем плыл оранжевый, как апельсин, аэростат.
  - Да, слышал, - усмехнулся Макс, - только меня теперь это не очень касается. Могу разве что позавидовать счастливчику. А что, Бёргссон уже здесь?
  - Здесь, куда он денется?!
  - С чем он на этот раз?
  - Так Афалина его и есть!
  - Да?!
  "Афалина, значит". А вслух сказал лишь:
  - Надо будет навестить его.
  - В прошлый раз дирижаблей не было совсем, - болтал Ральф, сдвинув гоглы на лоб и прикурив сигару, - а в этот год сразу два. А по мне так, чем такую болванку варганить, лучше шаром обойтись.
  - Ну, и ездил бы тогда на кэбе, пару меринов впряг и вперёд, - насмешливый женский голос раздался сзади, - так нет, ты, Ральфуша, вон на каком агрегате прибыл. Здравствуй, Максимилиан.
  - Здравствуй, Китти, ты как всегда удивительна, - улыбнулся Макс девице в брюках и короткой мужской куртке, при этом пытаясь не упустить из поля зрения Джи.
   Китти Баттерфляй, или Катрин Линдсей, наклонив голову с рыжим высоко схваченным хвостом, следила за его взглядом и язвительно улыбалась:
  - Тебя, Макс, носит из стороны в сторону, как воздушный шар без якоря. В прошлом году с тобой была безумная мулатка, теперь простушка, безнадёжно проглотившая язык. Я попыталась с ней поговорить, - Китти ехидно скривилась.
  - Какого цвета в этом сезоне в моде гоглы, Китти? - Макс усмехнулся.
   Линдсей передёрнулась, её лицо стало злым.
  - Иди ко мне в машину, Китти, у меня тепло, - хохотнул Ральф, - Карнэби груб и не отёсан. Макс сматывайся, я тебя прикрою.
  - Ты настоящий друг, Ральф, что бы я делал без тебя?! - Максимилиан расхохотался в ответ.
  - Какая же ты скотина, Ральф!
  - Китти, куколка, видишь ли...
   Отойдя от собачившихся Линдсей и Ральфа, Макс понял, что не видит Джи. Продрогнув окончательно в джемпере, Макс торопливо стал обходить огромный паровой дилижанс, и, наконец, увидел Джинни, сидевшей спиной к нему на перекладине ограждения. Невысокий из кругляка забор тянулся вокруг поля, где стоял единственный мотопланер.
  Увидев Джинни, Макс не пошёл к ней. Решив, что она в безопасности, он завернул в огромный сарай-ангар, в котором выставлялись более мелкие представители местной фауны - модели небольших аэростатов, летучих мышей и драконов, грифоны и самые обычные вороны, кого только здесь не было. Бронзовые и деревянные, стальные и фарфоровые. Те, которые взлетев один раз, разбивались, и те, о которых потом долго вспоминали.
  - Карнэби! - окликнули едва вошедшего Макса. - Уже думал, ты не появишься!
  - Привет, Ганс, куда я денусь, всё равно тянет сюда, даже если не с чем. Сам ведь знаешь, - Макс пожал руку высокому парню в замасленной куртке, оттиравшему об неё грязные руки, - как дела тут у вас? Что нового?
   - Сам видишь, работы хватает, - веснушчатое лицо Ганса довольно осклабилось, - говорил же, приходи, если хочешь подзаработать. Между прочим, тебе и сейчас работа найдётся и по литейному делу, и по механике. Ты же знаешь, как бывает, в последний день перед выставкой обязательно что-нибудь отвалится, или работает не так, как надо.
   Макс слушал его внимательно, но сам глазами что-то искал:
  - Слушай, ты меня имей в виду. На вечер. Мне, скорее всего, ещё нужно будет вернуться в город, а потом - хоть на всю ночь на меня можешь рассчитывать. Дай куртку, Ганс.
   Бесцветные брови немца поползли на лоб, но куртку снял и протянул:
  - Так и приехал?! Бери, у меня ещё в подсобке есть.
  - Да нет, - рассмеялся Макс, забираясь в тёплую куртку и чувствуя, что у самого уже зуб на зуб не попадает, - пришлось поделиться. Я отдам, Ганс.
  - Попробовал бы ты не отдать, - заржал Ганс, запрокинув назад голову и увесисто хлопнув Макса по плечу.
   Выйдя из ангара, Максимилиан покачал головой - стоял оглушительный рёв какого-то агрегата, народу прибавилось, и поле с планером теперь было не видно, но с его стороны валил столбом чёрный дым и в этом дыме виднелся оранжевый купол воздушного шара. Пробиваясь сквозь толпу, Макс торопливо отвечал на приветствия и надеялся лишь, что Джинни по-прежнему там или хотя бы где-то поблизости. Здесь не всегда бывает безопасно. Каждую минуту что-то взлетает, иногда падает на голову, а то и взрывается. Самое неприятное было в том, что толпа собралась вокруг поля с планером, ждут чего-то, а это значит, что Джинни надо срочно оттуда уводить.
   Когда Макс вырвался в первый ряд, шар висел низко над планером. В мотопланер, чадивший дымом от двигателя, садился парень в гоглах и шлеме и Китти Баттерфляй. Китти махала всем рукой и посылала воздушные поцелуи. Но вот парень ей что-то сказал. И Китти кивнула.
   Джинни нигде не было.
  В этот момент Китти выбралась из планера, поцеловав лётчика.
  Шар пошёл вверх, вырывая канат из рук, травивших его. Планер оказался прикреплённым к днищу аэростата. Макс поморщился. Такое он уже видел. Ничего хорошего не вышло тогда, что будет теперь? Он с сомнением посмотрел в сторону реки. Только если лётчик дотянет до неё - сесть будет проще. А шар сносит ветром в противоположную сторону, в сторону поля. Плохой ветер, очень плохой.
  Тут он заметил Джи, в толпе справа. Стоявший рядом с ней поднял руку и махнул ему, поняв, что он их видит. Скарамуш. Чёрт! Что он здесь делает? Хотя... Почему бы и нет.
  Макс, оглядываясь на планер, пошёл к ним.
  - Привет.
   Карнэби пожимал всем руки. Конечно, и Поль здесь, и Фабиано.
  - Рад, видеть!
   Но все стояли, задрав головы кверху. Поль крикнул ему:
  - Видно, что на шаре выжидают. Пока стихнет ветер.
  - На планере движок слабый, - с сомнением ответил Макс.
  - Но немного сможет протянуть до реки, - сунув руки в карманы длиннополого пальто, предположил Скарамуш.
  - Я тебя потерял, Джи, - подойдя к Джинни и наклонившись к самому её уху, сказал Макс.
   Она улыбнулась и кивнула на планер.
  - Красивый. Как птица.
  - Да. Как птица.
  - Вот сейчас эта птица... - раздался голос сзади.
   На него обрушился шквал ругани - предполагать плохое здесь было не принято.
   И теперь все молча смотрели, как шар, едва стих ветер, потянулся к реке. Толпа затихла. Потому что планер стоял на месте.
  - Тащи его! - заорал кто-то. - Тащи!
   В толпе засвистели.
  - Лишь бы котёл у летуна не разорва...
   Голос не договорил, его заглушило бешеными криками. Толпу будто заколотило изнутри. Всхлип и влажное хлюпанье ударов. Крикнули протяжно:
  - У-у, сволочи...
  Планер тронулся с места. Поскакал по кочкам. Оранжевый шар в чёрных клубах, и белая птица - внизу по полю. Вот планер оторвался от земли, кувыркнулся в воздухе. Толпа охнула, качнулась вперёд. Шар поднимался, тянул за собой планер. Видно было, как крылья белые качнулись, выровнялись.
  - В поток попал! Теперь заупстился бы...
  - Давай! К реке его!
  - Кто в кабине? - Макс, наклонившись, прокричал Полю.
  - Бёргссон. Решил опробовать. Всё равно без дела ржавеет. Сказал, если движок запустится, попробую на реку сесть. Шасси нет у планера-то.
  - Да, я знаю, но движок в том году так и не запустился.
  - У Бёргссона свои секреты, - Поль подмигнул.
  - И почему я знаю, какие? - пожал плечами Скарамуш и рассмеялся.
  - А! Смотри, запустился! Давай, тяни его!
   Аэростат зашёл далеко за реку. Видно было, как планер отделился и поплыл в потоках воздуха, рисуя дымным хвостом полосы на рваной синеве неба. Мотопланер летел к реке. Дотянет, не дотянет... Нет, слишком далеко. На поле придётся садиться, закрутит... Тут кто-то крикнул:
  - Надо к реке!
   В следующее мгновение несколько человек уже бежали к машинам. Никто не спрашивал, почему надо к реке, всем было понятно - на случай жёсткой посадки, чтобы лётчика быстрее везти к врачу. Хоть ни разу не довезли, но каждый раз срывались и бежали, ехали, добирались до места посадки.
  Раскачать паровой двигатель быстро не получится, поэтому все рванули к машине, которая продолжала испускать клубы дыма. Ею оказался дилижанс Хансена. Оставалось наполнить котёл водой из цистерны возле ангара. В машину набилось человек десять вместо восьми возможных, а ещё пятеро забрались на крышу. Хозяин, тучный здоровяк Хансен, еле отбил своё место возле руля и теперь покачивался на высоком сиденье.
   До реки - рукой подать, если напрямик, но дилижансу пришлось кружить по разбитой колее вдоль поля. Все молча тряслись и не сводили глаз с шара и планера.
  Планер в это время уже заглох. Видно было, как белая стальная птица над рекой плывёт, постепенно снижаясь.
  - Вода кончилась, - пробормотал парень в кожанных гоглах и шлеме.
  - Не ссы, Бёргссон тебе не мальчик. Знает, - крикнул на него из-за плеча Хансен.
   Все опять замолчали.
   Мотопланер стало сильно сносить в сторону поля.
  - Ветер, зараза! Садись же!
  - Высоко ещё идёт...
   Ветер усилился. Планер вдруг закрутило. Тишина мёртвая застыла в дилижансе.
  - Гони, Хансен, - тихо сказал кто-то, - напрямик гони, твой пройдёт.
   Мотопланер пытался выровняться. Видно было, как он то начинает идти ровнее, то вдруг начинает качаться как на огромных невидимых качелях всем корпусом. Опять пошёл ровно.
  - Так и садился бы уже.
  - Нет... Пусть ещё спустится... Ещё футов семьдесят до земли.
   А ветер стих совсем. Будто его и не было. Все ахнули, когда планер остановился в воздухе и стал падать, валиться вниз, когда сильный порыв ветра подхватил его, буквально подарив ещё футов тридцать плавного снижения. Наконец планер беспомощно запрыгал брюхом по кочкам. Сильно дёрнулся корпусом, воткнувшись носом во что-то, задрав хвост кверху, и затих.
  И все затихли. Только слышно было, как ревёт двигатель и скрипит нещадно корпус дилижанса, несущегося по бездорожью.
   Над планером показалась голова лётчика.
   Кто-то захохотал, кто-то заорал, на крыше дилижанса застучали ногами.
   Бёргссон невозмутимо снял очки и махнул рукой, глядя в небо. В сером зимнем небе плыл оранжевый аэростат.
  
  28. После выставки
  
   Джинни стала выбираться из толпы вслед за Максом. Она, вытянув шею, некоторое время ещё видела его, людей, побежавших к машинам, но вот они все исчезли из виду. А её кто-то дёрнул за плечо. Оглянувшись, она удивлённо пожала плечами. Это был тот тип в длинном пальто, которого Максимилиан называл Скарамушем.
  - Вы бы не уходили далеко, мисс. Держитесь нас. Здесь всякое... э-эм... летает, ездит и валится, знаете ли, иногда прямо на голову, - сказал он и насмешливо очертил некую расплывчатую фигуру в воздухе, - в общем и целом, здесь бывает весьма опасно.
   Маленький чернявый француз кивал мелко-мелко головой и улыбался.
  - У вас красивая шея, мисс, - вдруг сказал он, показав в вежливой улыбке прокуренные жёлтые зубы, - вы не хотели бы мне позировать? Этот подбородок и скулы... Мне видится в вас Афина Паллада.
   Джинни покраснела. Похоже, этот коротыш - художник. И он предлагает ей стать натурщицей. Мать всегда говорила, что натурщицы - "те же шлюхи, продают своё тело за деньги. А задаются, задаются..." Правда, мать про всех так говорила, и Джи чаще не слушала её.
  - Поль, не пугай мисс, видишь, девушка в лице переменилась, а за Максимилиана не переживайте, мисс, он здесь не первый раз. Было время, когда и он на такой штуковине призы брал, - усмехнулся длинный в пальто и задрал голову, следя взглядом за аэростатом.
   Француз пожал плечами. Крылья его длинного, похожего на сливу, носа презрительно раздулись. Он повернулся спиной к Джинни.
  - Меня всегда удивляло подобное отношение к искусству, - буркнул он.
   Джи скептически усмехнулась в спину французу и опять начала проталкиваться к выходу.
  - Нет! Так не пойдёт, мисс, - длинный ухватил её за рукав пальто и потянул к себе. - Я чувствую себя ответственным за вашу судьбу. Карнэби, думаю, скоро вернётся. Подождите его, сделайте одолжение. Да она совсем замёрзла!
   Джинни сама понимала, что не может больше оставаться на месте. Ноги её в старых туфлях пристывали к земле. Солнце клонилось к закату. Холодало.
  - Скарамуш прав, мисс, - демонстративно не поворачиваясь к ней, сказал Поль, - держитесь нас, так будет лучше. А Бёргссон садиться будет на поле, да, господа. Посадка обещает быть, знаете ли...
   Джинни почувствовала, как вокруг стало тихо. И, подчиняясь этому всеобщему напряжению, тоже не двигалась. Как-то вдруг до неё дошло, что посадка на поле должна быть очень опасной, что именно это имел в виду тот, кто крикнул "надо к реке". Если не сядут на реку, лучше быть рядом, чтобы успеть прийти на помощь.
  Поль засунул руки в карманы и мрачно прищурился. Итальянец, молчавший до сих пор, негромко выругался.
   Планер, опускался всё ниже, закувыркался в потоках воздуха, выровнялся и, наконец, совсем потерялся из виду. Некоторое время ничего не было видно, и все стояли, вытянув шею.
  - Ну? Что? - крики послышались со всех сторон.
  - Сел! - парень, взобравшийся на стойку причала Афалины, размахивал кепкой. - Сел Бёргссон! Живой! Живой!
  - Виват Бёргссону! - взревела толпа в двести глоток.
  - Едут!
   Все развернулись на сто восемдесят градусов и потянулись туда, куда по всем расчётам должен был подъехать дилижанс.
   Скарамуш ухватил за руку Джинни и потащил её за собой.
  - Держитесь за мной, мисс, - оборачиваясь, кричал он.
  Длинный тянул её всё быстрее. Джинни выдернула с раздражением руку, но шла за ним. Сзади проталкивались Поль с итальянцем. Все смеялись, махали руками. Джинни ничего не было видно. Она теперь злилась на себя, что оказалась здесь. До города далеко, ей самой ни за что не добраться, а там - Оливия.
  Вокруг были сплошь незнакомые люди, уверенные в себе, крепкие, иногда странно одетые. Они разговаривали громко, переругиваясь или смеясь, казалось, что все они были давно знакомы друг с другом. Эта толпа не походила на толпу перед пабом в выходные дни, когда она вываливалась на улицу и окружала сцепившихся в драке парней. Она не походила на людской поток перед магазином в выходной день. Джинни иногда бывала там с матерью и тогда с удивлением рассматривала чопорные неприветливые лица хорошо одетых людей.
  Здесь тоже были хорошо одетые люди, но всех их объединяло что-то другое, то, чего Джинни никогда не видела так близко, а лишь слышала рассказы матери и знакомых её о придурках, тративших миллионы на постройку воздушных шаров, безлошадных кэбов и прочей ерунды.
   Выставка достижений в аэронавтике проходила традиционно осенью или в начале зимы, когда дороги подмерзали, поле возле заброшенной мельницы пустело, и земля схватывалась морозом, позволяя машинам и прочей технике не увязать в наматывающемся на колёса чернозёме. Первый раз выставка прошла четыре года назад. Организовали её два брата - Арно и Бонифас Буссонье. Тогда выставлены были шесть аэростатов и безмоторный планер, который запустили, разогнав четвёрку лошадей по замёрзшему полю. На второй выставке, прошедшей через два года, число аэростатов выросло в два раза, и добавились мелкие модели. Тогда решено было построить ангар для моделистов и включить их в список участников розыгрыша главного приза на равных правах.
  К этому моменту Бонифас Буссонье уехал в северную Каталонию и занялся виноделием. Все решили, что выставка больше не состоится. И, увидев пригласительное письмо в этом году, Максимилиан очень удивился и почувствовал сильное разочарование - он участвовать не мог.
  Теперь он, стоя на подножке кэба, с завистью смотрел, как раздают номера участникам, слушал Фабиано, который рассказывал, что завтра в два пополудни пройдёт выставка моделей. Потом, ввиду большого количества собравшихся аэростатов и двух дирижаблей, пройдёт воздушное шоу, в котором участники должны будут прошествовать перед зрителями по небу, а зрители будут в это время голосовать. А потом... Фабиано при этом многозначительно посмотрел на Карнэби и тот удивлённо поднял брови... потом будут гонки на автомобилях, дилижансах и безлошадных кэбах. Макс скорчил удивлённую гримасу и покачал головой, обведя глазами дымившееся чёрным дымом столпотворение машин:
  - Это хорошая новость, чёрт возьми!
   Фабиано в длиннополом кожаном пальто с бобровым воротником, в цилиндре и с великолепной тростью с медным набалдашником в виде львиной головы стукнул по плечу Макса набалдашником и расхохотался:
  - Я думаю, неплохая, Максимилиан! А если ты ещё и выиграешь эту гонку... Это, конечно, не главный приз от Буссонье, но и не жалкие двадцать фунтов за лучшую модель.
  - Ну-у, вряд ли мой кэб выдержит соперничество на бездорожье с такими бульдогами, как Хансен, - поморщился Макс, уже начав прикидывать расклад, - но это не повод не участвовать. Вернусь поздно ночью, надеюсь, вы останетесь здесь до завтра? Поль?
   Француз приложил ладонь ребром к краю цилиндра, подтверждая несомненность этого. Фабиано запахнул плащ, хлёстко шлёпнув тяжёлыми полами по сапогам, и кивнул. Скарамуш качнул головой и заглянул внутрь кэба:
  - Всего хорошего, мисс Джинни. Приятно было познакомиться.
  - До свидания, сэр Скарамуш, и примите мою благодарность, - улыбнулась и наклонила голову Джинни, - право, не знаю, что бы я без вас делала. Я очень растерялась, когда осталась одна.
  - Я так и понял, - рассмеялся внеземелец, - вы выглядели именно потерянной.
  - И я опять твой должник, - Макс усмехнулся.
  - Это ничего, мистер Карнэби, - нарочито церемонно ответил Скарамуш и приподнял правой рукой клетчатое кепи с гоглами на нём, - может быть, когда-нибудь вы станете известным в этом мире воздухоплавателем, Поль и Фабиано - прославятся на весь ваш мир своими скульптурами и как их, Поль? Кунштюками? Да. А я буду гордиться, что приложил к этому руку.
   Он запрокинул голову и захохотал. Поль покраснел от удовольствия, а Фабиано потёр переносицу. Итальянец был смущён...
   Ехали долго в молчании.
  Джинни, вцепившись в деревянное сидение, тряслась на кочках и пыталась напугать себя мыслями о том, что она теперь будет делать, потеряв работу. Но никак не получалось испугаться. Ей было всё равно. Этот день, он закрыл, заслонил собой всё остальное. Только мысль об Оливии заставляла морщиться как от зубной боли. И она опять, по кругу, возвращалась к мысли о потерянной работе.
  Макс несколько раз поворачивался к ней, но видя её сосредоточенное, расстроенное лицо, отворачивался. Не хотелось думать, что это расстроенное симпатичное личико относится к нему, но она вполне могла сейчас обижаться на него. Бросил посреди толпы, в неизвестном ей месте, одну. Но... так было нужно, и что теперь об этом?! В конце концов, рядом были его друзья. Он тряхнул упрямо головой. Поморщился. Мать Джорджа вряд ли примет Джинни обратно на работу. Пожалуй, он всё-таки виноват.
  И продолжал молчать. Подъехали к одноэтажному дому из красного кирпича, в котором жила Джинни с сестрой, уже в сумерках.
  Лишь тогда Максимилиан решительно развернулся к Джинни:
  - Я должен извиниться перед тобой, Джинни. Увёз тебя в такую даль, оставил одну с незнакомыми людьми, к тому же, тебе могло всё происшедшее показаться скучным. Приношу свои извинения.
  - Мне не показалось скучным.
  - Ты сожалеешь о работе? Я могу извиниться перед миссис Мак-Кинли. Сейчас же.
  - Не сожалею.
   Она улыбнулась, но улыбка получилась вымученной и грустной.
  - Вы, сэр Максимилиан, не из моей жизни. Все эти аэростаты, дирижабли, художники и скульпторы. А мысли всё время возвращаются к куску хлеба, и чем я завтра накормлю сестру.
  - Знаешь, ты сейчас говоришь, как мой отец, - задумчиво ответил Макс, - даже не знаю, плохо это или хорошо. Может быть, впервые я выслушал это всерьёз. Я всё-таки поговорю с миссис Мак-Кинли.
  - Нет! - быстро ответила Джинни. - Не надо. Я не смогу туда вернуться... Нет! Подожди.
   Она схватила его за руку. И замолчала. Потом покачала головой и проговорила:
  - Поговори. Мне больше некуда идти работать. А через четыре дня оплата за квартиру. Даже, если удастся быстро найти комнату, и мы переедем, то и там - деньги вперёд. Я совершила глупость, когда...
   Макс усмехнулся, раздражённо стукнув ребром ладони по рулю:
  - Конечно, ты совершила глупость! Ты! Кто же ещё?! Ты сама запрыгнула мне в кабину, уехала и находилась целый день неизвестно где... Что за самобичевание, Джинни?! Зачем?! Ты хотела со мной поехать? Скажи да или нет?
   Она молчала, с удивлением изучая его лицо. Красивое, оно сейчас было почти яростным. Джинни пожала плечами:
  - Да.
   Макс удовлетворённо кивнул головой, с интересом глядя ей в глаза, и сказал тише:
  - И я хотел. Ты считаешь, кто-то из нас виноват в этом?
   Она молчала и теперь улыбалась.
  - Молчишь, - улыбнулся Макс, раздражение отступало, когда он видел эту спокойную улыбку. Хотел бы он её увидеть не спокойной и не боязливой, злой, обиженной, гневной, но нет, она была спокойна и просто знала, или думала, что знала, чего хочет он, - ну, молчи.
   Он откинулся на спинку сидения.
  - Считаешь, что всё знаешь про меня? - глухо спросил он. - Чего я хочу, о чём мечтаю? Считаешь, что я занимаюсь ерундой? Твоё право.
  - Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? - тихо ответила Джи. - С семи лет я стала мыть посуду в пабе у Бенбоу, с семи лет видела, как продаёт себя мать. С девяти лет меня пытался изнасиловать каждый третий клиент матери. Я просто не верю, что со мной может быть что-то хорошее.
  Она открыла дверь и спрыгнула на тротуар. Макс вышел вслед за ней. Джинни обернулась. Поёжилась от холода, смешно сморщила нос, думая про себя, что сказала слишком много и теперь, как всегда это бывало раньше, будет жалеть о сказанном.
  - Я не знаю, что там будет дальше, хорошее или плохое, - Макс поднял воротник её пальто, притянул и быстро поцеловал, - но сегодня, сейчас, я поговорю с миссис Мак-Кинли. И если я тебе не дам знать об отрицательном результате, то завтра ты как ни в чём не бывало приходи на работу. Поняла?
   Она кивнула.
   Максимилиан открыл дверь и втолкнул Джинни в тепло.
   Она некоторое время стояла за дверью. Слышала, как отъехал кэб. Поднялась на второй этаж и постучала. Открыла Ливси и уставилась на неё строгим взглядом, пропуская вперёд:
  - Где ты была? - выпалила она сестре в спину и затараторила взахлёб: - Приходили от миссис Мак-Кинли, сказали хозяину, что ты будешь уволена, если сейчас же не явишься на работу! А хозяин сказал мне, чтобы мы выметались из комнат завтра же! Что безработные ему здесь не нужны! Он стал кричать, что наша мать... шлюха и что мы такие же... и если у нас нет работы, то мы ему не нужны! Где ты была так долго?!
   Оливия расплакалась, обхватила сестру:
  - Не бросай меня, Джинни, не бросааай! Не бросай! Ты не отдашь меня в приют, скажи?! Скажи, что не отдашь?!
   Джинни растерянно гладила её и мотала головой:
  - Ну, что ты, маленькая, что ты, разве я могу тебя отдать, да разве я могу. Ты меня прости, Ливси. Я виновата перед тобой, маленькая моя...
  
  29. Неприятный разговор
  
   Обед проходил в гробовом молчании. Кем заменить пропавшую вдруг служанку, кто будет помогать Туте на кухне с посудой, ведь не каждая вновь принятая прислуга соглашается делать столько работы, не только не соглашается, но и не успевает её делать... Занятая своими проблемами миссис Мак-Кинли лишь дважды обратилась к сыну. Первый раз она попросила подать мясо, которое по праву хозяина дома стояло перед ним. Второй раз она, раздражаясь тишиной, повисшей в столовой, сказала:
  - По всей видимости, мне придётся отказаться от услуг Джинни, Джордж.
   Сын сделал вид, что занят едой, но почувствовал, что мать ждёт ответа.
  - Я буду просить тебя подождать с решением, - ответил он, деятельно орудуя ножом.
  - Я не буду терпеть такое отношение к службе, - миссис Мак-Кинли кивнула Туте, позволив убрать блюдо и приборы и приготовить всё для второй перемены.
  - Надеюсь, ты понимаешь, что дело вовсе не в самой Джинни, а в просьбе Карнэби. Я не могу ему отказать. Мы обязаны ему, - Джордж раздражённо повысил голос.
   Миссис Мак-Кинли придирчиво следила за Тутой. У шведки не было той чёткости и лаконичности, что отличали Джинни. Нерешительность Туты заставляла её делать множество ненужных движений. Прежде чем положить приборы, она несколько раз одёргивала скатерть, раздвигала блюда, перемещала графины с напитками. Миссис Мак-Кинли была раздражена и становилась всё мрачнее от этой суетливости.
  - Надеюсь, он не осмелится просить за неё теперь. Уже вечер, а она так и не появилась. Видит бог, я была снисходительна и потратила столько времени, обучая тому, что она должна была знать, придя просить работу, - она ковырнула ложкой сливовый пудинг. - Тута, пудинг сыроват. Сколько ты его держала на пару?
  - Четыре часа, миссис Мак-Кинли, - Тута сложила руки на животе и невозмутимо смотрела на хозяйку.
  - Мало, в следующий раз не торопись, настоящему пудингу требуется не менее пяти-шести часов. Ты свободна.
  - Да, миссис Мак-Кинли, - Тута склонила голову.
   И вышла.
   Джордж откинулся на спинку стула, расстегнув свой старый бархатный пиджак. В распахнутые полы пиджака открылся серый элегантный жилет и золотая игла в галстуке. Мать отметила про себя, что такого жилета она в гардеробе сына не видела. Золотая цепочка отцовых часов протянулась из кармашка. Джордж вытащил часы и открыл.
  - Как дела на службе? - спросила Маргарет осторожно, она знала, что сын неохотно говорит об этом.
  - Нормально. - Он щёлкнул крышкой часов, - ну, мне пора, мама. Благодарю за обед. И прошу тебя, - Джордж встал, складывая салфетку, - не торопись с решением.
  - Ну, полагаю, Рэд меня простил бы, - недовольно поджав губы и упрямо глядя в голубой цветочек на скатерти, ответила Маргарет, - если бы я нахалку поставила на место. Мне очень странно, что ты так защищаешь эту девицу, - Маргарет чуть-чуть повысила голос.
  - Всего лишь защищаю своё слово, я обещал помочь Максу и помог ему, - холодно ответил Джордж. - Кроме того, не следует забывать, что я работаю на его отца. Не могу сказать, что собираюсь работать на него и впредь, но пока мне не хотелось бы терять место.
   Маргарет качала головой, будто соглашаясь. С одной стороны, ей и впрямь было жаль увольнять Джинни. Её сдержанность и работоспособность были больше чем удовлетворительны. Первое вполне дополняло недостаток воспитания, а второе - отсутствие опыта и умения. Девчонка, надо признать, нравилась ей. Но сам факт, что с ней, Маргарет Мак-Кинли, так могли поступить, возмущал и возмущал - это мягко сказано. Однако видя упорство сына, она решила отступить:
  - Ладно! - она вздохнула и улыбнулась устало. - Меня кстати ещё никто ни о чём не просил.
   Джордж промолчал. Вся эта ситуация его злила, а больше всего злило его собственное неравнодушие. Хотел бы он смотреть на происходящее со стороны и не чувствовать того бешеного раздражения, которое посетило его сегодня, когда эти двое... "Надо немедленно выбросить это из головы... просто немедленно... а если она ему расскажет... о, боже". Тут он представлял, как они оба смеются над его нерешительностью и стеснительностью, и ему хотелось скрипеть зубами от злости. "Но Макс... нет... он не будет... всё-таки он джентльмен". Однако эта мысль не имела прежнего успокоительного свойства.
   Джордж прошёл медленно в холл. Тута подала ему пальто и цилиндр. Миссис Мак-Кинли вышла проводить сына.
  В дверь позвонили, Тута открыла дверь. В дверном проёме виднелась фигура Карнэби. Шведка отступила и, взглянув на хозяев, ушла.
   Мать с сыном переглянулись. Джордж деревянно подоткнул очки и перевёл взгляд на друга. Миссис Мак-Кинли развернулась, чтобы уйти.
  - Извините, миссис Мак-Кинли, я хотел бы поговорить именно с вами.
  Длинное бесцветное лицо Маргарет Мак-Кинли, казалось, вытянулось ещё больше оттого, что она сдерживала гнев и возмущение. Она молча повернулась к Карнэби. Прищурившись, в очередной раз отметила про себя его самонадеянность и выдержку.
   Максимилиан сбросил куртку в кэбе, решив, что раз нет пальто, то лучше он будет без верхней одежды, что само по себе для Маргарет Мак-Кинли было, конечно, признаком дурного тона, но, во всяком случае, лучше, чем замасленная рабочая куртка. Он осмотрел себя. Рубашка ещё достаточно свежа - это просто удача, что он сегодня не залез под какой-нибудь автомобиль. Жаккардовый жилет серо-зелёного тона... Брюки и сапоги лихорадочно очистил от грязи... Сапоги матово блеснули. Да! Нашёл галстук сложенным в дальнем углу - на всякий случай! Надел и заправил его под жилет. Игла в галстуке - он же с утра шёл к Мак-Кинли и собирался соответственно. Ну что ж, сойдёт, пожалуй.
  Задрав подбородок, он сейчас с непроницаемым видом сдержанно улыбался. Ни под каким видом не дать матери Джорджа заподозрить в нём что-то более серьёзное к Джинни, чем благодарность за спасение. Только баловство и фарс. Он видел, как та, прищурившись, изучает его с интересом.
  - Миссис Мак-Кинли, прошу вас простить меня, - он отвесил элегантный поклон, - я увёз от вас Джинни, пообещав, что это продлится недолго. Так собственно и задумывалось. Я должен был лишь показать ей выставку достижений аэронавтики.
  Миссис Мак-Кинли не прерывала его. Она готовилась отпустить колкость и искала момент, когда это будет удачнее всего сделать. Но каков нахал, как держится.
  - Так бы всё и случилось, и я доставил бы вам Джинни вовремя, как и обещал, часа через два. Но всё дело в том, что сломалась машина.
   Естественно, что он может ещё сказать! При чём здесь вообще его машина?! Просто не нужно связываться со служанками.
  - Что же вы хотите от меня, Максимилиан, - протянула она с усмешкой, - вы изволите катать служанку, а у них, у служанок, знаете ли, есть обязанности. Боюсь, я не понимаю, о чём вы меня хотите просить.
  - Я прошу вас, миссис Мак-Кинли, не отказывать Джинни в месте. Она не виновата в том, что не вернулась во время.
  - Ну что ж, - с улыбкой ответила Маргарет, - признаться, мне другое странно, почему вы так настойчиво участвуете в судьбе этой девушки.
   Макс готовился к этому вопросу и решил на него ответить правду.
  - Она спасла мне жизнь.
  - О! - от неожиданности Маргарет не знала, что ответить и лишь протянула: - Как романтично.
   Макс промолчал.
  - Наверное, оплатила ваш какой-нибудь долг или нет, с чего бы ей его оплатить, - заметила она уязвлёно, такого поворота она не ожидала. - Она, должно быть, вынесла вас пьяного из паба, это так трогательно.
  - Если бы не она, меня бы уже не было в живых, - тихо, начиная злиться, ответил Максимилиан.
  - Мама, - решительно вклинился в разговор Джордж, - по-моему, Максимилиан уже достаточно тебе сказал.
  "Спасла мне жизнь... надо же". Испытывая странную смесь растерянности, удивления и недоверия, миссис Мак-Кинли шумно выдохнула. Словно хотела этим выдохом погасить весь свой гнев. И, оставив, наконец, свой язвительный тон, сказала:
  - Видит Бог, что я не имею ничего против Джинни! Но я не собираюсь терпеть впредь подобное отношение к себе, запомните. Вся эта ваша порядочность и чувство долга, молодые люди, похвальны, но, помилуйте, работа, есть работа. И за такие выходки работники должны быть наказаны!
   Макс и Джордж молчали. Они поняли, что миссис Мак-Кинли сдалась.
   А Маргарет, выпалив всё это, почувствовала некую компенсацию за нанесённую ей обиду, кроме того, она была рада, что Джинни остаётся.
  - И давайте закончим этот неприятный разговор, Максимилиан, - раздражённо добавила миссис Мак-Кинли, - я приму Джинни на работу и покончим с этим.
  - Благодарю, миссис Мак-Кинли, - Макс наклонил голову, - больше не буду надоедать вам своим присутствием. До свидания.
   Маргарет кивнула ему, снисходительно улыбнувшись.
  - До свидания, Максмилиан. Надеюсь, подобное не повторится, и мы впредь будем беседовать на другие, более приятные темы.
  - Да, миссис Мак-Кинли. Несомненно, так и будет.
  - И почему вы не одеты, Максимилиан? - Маргарет не утерпела и задала вопрос, который её мучил не меньше, чем отношения Максимилиана с Джинни.
  - Я оставил пальто в машине, поспешив к вам, - улыбнулся Макс, тут же задрав самоуверенно подбородок.
  - Не спешите, Максимилиан, это дурной тон, - погрозила пальцем ему миссис Мак-Кинли с улыбкой, - говорю вам это, как мать. Никогда не спешите, мальчики. У вас есть свои дела, вы спокойны, невозмутимы и уверены в себе - это качества истинного джентльмена.
   Миссис Мак-Кинли любила поучать и сейчас села на своего любимого конька. Раздражение отступило, и она улыбалась. Кивала на прощание Джорджу и Максимилиану. Они уходили вместе, как в былые добрые времена. Она вздохнула.
  - Тута, накапай мне капель, - сказала она, строго оглядев лестницу и ковровую дорожку, - и вымети заново лестницу, мусорно.
  
  30. Пожар
  
   Максимилиан торопился, замёрз и вскоре натянул куртку. И всё поглядывал на свет фар. Прыгающий по дороге он ещё был ярок, но ехать долго, а ацетилена в баках совсем немного.
  Чернота ранней зимней ночи растекалась чернилами, клубилась паром в двух снопах света, освещавших дорогу впереди ревущего кэба. Машина прыгала на ухабах, и Макс, сосредоточенно нахмурившись, всматривался в запотевшее стекло.
  Он уже мысленно был на выставке. Отбросил в сторону всё неприятное: осадок от разговора с миссис Мак-Кинли - ведь разговор закончился со знаком плюс и ладно; досадное ощущение холодности, оставшееся после общения с Джинни - ему не хотелось сейчас думать об этом, а когда не можешь что-то изменить, есть один верный способ - выбросить это из головы; махина Севера, дремавшая где-то в поле на другом конце города - она тоже заставляла его злиться, потому что, с одной стороны, уже удалось перевезти двигатель в ангар, а с другой стороны, всё ещё не привезли шёлковое полотно, заказанное две недели назад на мануфактуре Бутольда...
  Завтрашняя гонка же будоражила, и он вновь и вновь перебирал то, что должен сделать обязательно.
   Макс ехал давно вдоль реки, когда вдруг понял, что свет идёт не только от фар. В какой-то момент стало слишком светло. Будто начинался рассвет или закат догорал над рекой.
  Не рассвет и не закат. По берегу реки впереди полыхало зарево. Пожарище расплескивалось высоко. В огне высвечивались скелеты приземистых строений. Доки... Но ведь это... Горели доки Карнэби. Макс поймал себя на том, что назвал их "отцовы".
   Оставалось всего ничего, и Макс, вцепившись в руль, вытянув шею, тревожно вглядывался в ужасающий размах пожара, бушующего на верфи. Отец должно быть в конторе, там, ниже по течению, и не знает ничего.
   Подъехав и бросив кэб, Максимилиан побежал к людям, стоявшим возле огня. Крикнул ещё издалека:
  - Там, внутри, есть люди?!
  Угрюмые, перепачканные сажей, лица оборачивались к нему и молча отворачивались.
   А, сделав ещё десяток шагов, Макс остановился. Навстречу плыл нестерпимый жар. Раскалившиеся докрасна железные сваи. Двери раскачивались от порывов ветра. Доски прогорели настолько, что строения походили на обугленные скелеты огромных животных, жавшихся друг к другу в огне. И эти скелеты еле держались. Раздался треск обвалившейся кровли. Куски шифера принялись стрелять и лопаться.
  А Макс только сейчас понял, что людей вокруг намного больше, чем обычно здесь бывает в такое время. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он видел, что собралось не меньше полусотни человек. Будто они и не уходили отсюда по окончании работы.
  - Это ведь младший Карнэби, - сказал кто-то рядом, перекрикивая рёв пламени.
  - А сынок у хозяина придурок. Папаша делает деньги, а этот...
  - Это вы придурки, - от тихого голоса сзади пошёл холод по спине, - он ведь вас узнает потом, когда полиция дознание начнёт.
   Толпа отхлынула в разные стороны, оставив в центре Макса. Зарево отбрасывало багровые тени. Мрачные злые лица окруживших от этого казались ещё мрачнее и злее. Ни одного знакомого лица. Пытаться сказать что-то сквозь рёв огня и гудение толпы? Сказать что?.. Никто ничего не расслышит. Да и не хочет слышать. К тому же, одна мысль особенно не давала ему покоя - толпа, не раздумывая, поставила его на сторону отца.
   Он не заметил, как наступила тишина. Трещало дерево, гудел огонь, рвавшийся факелом к чёрному небу.
   Шаги сзади раздались совсем близко. Макс обернулся, что-то летело ему в лицо. Еле успел уйти от удара, перехватил железный штырь. Человек раздражённо осклабился и дёрнул орудие на себя.
  Макс - рывком на себя. Но руки лишь соскользнули по мокрому металлу.
  Нападавший отвёл взгляд, зло хакнул, вырвав штырь, и замахнулся снова. Макс с силой пнул в живот, чуть не упал на спину, но удержался, схватившись за штырь. Они шатались и топтались в грязи. Сзади ударили. Удар пришёлся по правому плечу. Рука повисла плетью.
  Макс крутанулся вокруг себя, держась за повисшую руку. И ещё раз... Человек пять, приблизившись, медлили, будто не решаясь.
  - Мальчишка совсем, - бросил один, сплёвывая под ноги, - да и не звери же мы, что он нам сделал, Эванс?
  - Выслуживаешься, гад! - рявкнул здоровяк с колом в руках наперевес. - Надеешься, пожалеет?! Не дождёшься! Всех каторга ждёт или виселица, если он заговорит... Бей его!
   Кто-то стал проталкиваться сквозь толпу. И кричал:
  - Совсем сдурели?! Эй, Эванс, прекрати бойню!
   Алекс. Макс узнал его сразу.
   Парень проталкивался упорно, раздавая оплеухи направо и налево. На него огрызались, тыкали кулаками в рёбра. Но он был не один, к тому же, этих парней все знали, и это заметно меняло дело - стоявшие возле Макса стали оглядываться, медлили.
   Однако здоровяк с колом, увидев заступников, озверел ещё больше, и следующий мощный удар пришёлся бы в ухо - Макс едва успел отшатнуться от летевшего на него обломка доски.
  - Ты как? - коротко бросил Алекс, видя его залитое кровью лицо, оказавшись рядом. - Тебе надо убираться отсюда.
   Но Макс лишь упрямо мотнул головой, хватая здоровой рукой валявшийся под ногами штырь.
  - Всего лишь ухо, - криво усмехнулся он в ответ.
   Их было четверо против десяти нападавших. Круг раздвинулся, впустив новеньких, и опять сжался плотным кольцом. Макс видел у пришедших тускло отсвечивающие латунные кастеты и ножи. Противник поигрывал ножами и железными кольями.
  - Давай, Эванс, покажи им!
  - Прекрати, Эванс, мы ведь не этого хотели!
  - А чего вы хотели?! - прохрипел Эванс. - Что мистер Карнэби обрадуется вашим требованиям?!
   Макс видел, как Алекс зашёл за спину одного из парней, обошёл другого. Перекинулся словом с одним из тех, кто топтался возле Эванса. Они все-все знали тут друг друга. Вот Алекс оказался за спиной Эванса, обхватил его сзади за шею и повалил на землю. Коленом прижав к земле, он приставил нож к его горлу:
  - Скажи своим, чтобы отпустили Карнэби, - прошипел он, наклонившись к самому его уху.
  - Да пошёл ты, - хрипел тот, - ты мне ничего не сделаешь, кишка тонка.
  Алекс склонился ещё ниже, прошептал что-то и нахально осклабился.
  - Убью! Не тронь девчонку! - вскинулся Эванс, дикая ненависть мелькнула на его лице.
   Увидев Эванса поверженным, его напарники заметно растерялись. Двое сразу смешались с толпой, трое делали вид, что сильно ранены, да и толпа поредела.
  - Полиция!!! - громкий крик от дороги.
   Алекс вскочил. Эванс, поднявшись на локте, всадил ему нож в спину.
   Все бросились врассыпную. Бежали в поле, падали и катились в овраги. Догоравший пожар дожирал остатки строений. Прятаться было особенно некуда, и полицейские ловили и заталкивали пойманых в кэбы и пожарные телеги. Тени мелькали в красных всполохах, метались по полю и дороге. Крики, ругань и выстрелы глохли в наползавшем с реки тумане.
  Макс и ещё один парень, назвавшийся Доном, притащили Алекса на берег. Дон сказал, что там есть лодка с вёслами.
  На причале, и правда, оказалась лодка. Погрузив Алекса спиной кверху, оттолкнув лодку, Дон сел на вёсла. Макс снял рубашку и, разорвав её, туго перебинтовал Алекса, стянув рану.
  Когда на берегу заметили, что от берега отошла лодка, они были уже далеко. Дон грёб умело, судно шло легко. Зарево пожара оставалось позади.
  
  31. Разговор с суперинтендантом
  
   Мистер Сомс Карнэби прошёл мимо чопорно поджавшего губы Трикстера, отдал ему цилиндр и позволил снять пальто. Задумчиво взял со стола приготовленные газеты и пошёл к себе. Трикстер проговорил, обращаясь к его спине:
  - Сэр, вас в кабинете ожидает суперинтендант Коулман. Вы разрешили его провести.
  - Да, я помню, - сухо ответил Карнэби.
   На самом деле, он уже забыл про суперинтенданта. В глазах стояли обугленные балки его доков. Пять остовов судов, два из которых были полностью готовы к спуску на воду. Полностью сгорели два склада с лесом и мастерские.
   Произошедшее прошлой ночью было ожидаемым и неожиданным одновременно. Это как смерть, вроде бы знаешь, что это случается с каждым, но она всегда приходит неожиданно. Так и теперь. Ещё это Внеземелье, закрыли бы его уже, наконец.
  - Суперинтендант Коулман, мистер Карнэби.
   Суперинтендант, крупный, с взглядом и повадками престарелого бассета, служака, тяжело приподнялся со стула, который занимал вот уже полчаса, и задремал, разморившись в тепле. Сейчас суперинтендант старался всем видом показать, что здесь он ненадолго, исключительно по долгу службы, что он понимает, мистер Карнэби - деловой человек, и у него хватает хлопот, и особенно в это утро.
  - Здравствуйте, э-э, простите, что задержался, суперинтендант, - Карнэби рассеянным взглядом скользнул по лицу полицейского.
  - Ничего, сэр, я понимаю, вы деловой человек, и к тому же у вас неприятности.
  - Благодарю, суперинтендант. Вам удалось узнать, кто зачинщик всего этого?
  - Допросили ещё не всех, сэр. Конечно, большинство отмалчивается. Но, - многозначительно поднял лохматые брови Коулман, - несколько фамилий уже названы, мистер Карнэби.
   Он замолчал, а Карнэби раздражённо уставился на него:
  - Я надеюсь, вы мне их назовёте?!
  - Конечно, сэр! - констебль с готовностью закивал головой. - Стив Эванс, Бойд и Джексон. Пока всё. Остальных проверяем, сэр. Но этих троих назвал и наш человек.
  - У вас там был свой человек? - Карнэби, конечно, знал, что у полиции есть осведомители, но что они были и в его компании, это для него оказалось неожиданным.
  - А как же, сэр? - Коулман широко разулыбался.
  - Так, какого же... - нагнулся к нему через стол Карнэби, его лицо побагровело от злости, - вы не предотвратили, не помешали?!
   Суперинтендант выпрямился на стуле. "Все эти высокопоставленные сэры и пэры... - он выругался про себя, - всё им кажется, что мир должен крутиться вокруг них".
  - Вы уволили нашего сотрудника два дня назад в числе других, сэр, нам было неизвестно о том, что готовится поджог, - Коулман откинул голову на короткой бычьей шее и равнодушно изучал Карнэби маленькими глазками с отвисшими нижними веками.
  "Как у бассета", - про себя отметил Сомс, а вслух раздражённо сказал:
  - Вы хотите сказать, что ваш сотрудник, уволившись, даже не удосужился понаблюдать, что будет дальше? Это называется профессионал? Ему даже не любопытно, что рабочие, за которыми он следил, сделают в случае увольнения?!
  - Наши сотрудники, сэр, - усмехнулся Коулман, - это бездомные доходяги, воры-карманники, мелкие хулиганы, которым короткий срок заменили на сотрудничество с полицией. Поэтому приходится довольствоваться тем, что есть, мистер Карнэби.
  - Не удивительно тогда, что я уволил вашего сотрудника, - Карнэби побарабанил пальцами по столу, - эти трое, если не уволены на сегодняшний день, то будут уволены непременно.
  - Вы вправе поступать с ними, как сочтёте нужным, мистер Карнэби, - согласно кивнул суперинтендант, - но мне придётся задать ещё один, весьма деликатный вопрос, мистер Карнэби. Есть несколько показаний, касающихся члена вашей семьи. Не знаю, может быть, вы уже в курсе, сэр, что ваш сын...
   Коулман нерешительно замолчал, ожидая реакции собеседника. Если тот уже знал о сыне, то ему не хотелось продолжать, придавая ту или иную окраску событию, в котором он мало что понимал. То ли младший Карнэби выступал от имени папаши и тот ничего не знал об этом, то ли был на стороне заговорщиков и не поладил с ними... Непонятное дело.
  - Максимилиан? - медленно произнёс Карнэби.
   "Это выходи за все рамки! Что он там делал?! Конечно, был вместе с... этими..."
  - Да, сэр, ваш сын... - суперинтендант опять помедлил, однако Карнэби молчал, и Коулман продолжил: - Он был там вчера, и был избит. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы не вмешался один из заговорщиков. Прибытие полиции остановило драку, но ваш сын исчез вместе с двумя заговорщиками, один из которых, по всей видимости, тяжело ранен.
   Карнэби будто не слушал его. Он рассеянно переставил бронзовую ладью-пепельницу с места на место, достал сигару. И наконец тяжёлым взглядом посмотрел на суперинтенданта:
  - Надеюсь, вы понимаете, суперинтендант, что это касается только моей семьи?
  - Да, без сомнения, мистер Карнэби, - кивнул суперинтендант, - но... с именем вашего сына связано ещё одно расследование. Вы должны понять меня. Я вынужден задать вам вопрос, знаете ли вы, где находится теперь ваш сын?
  - Какое ещё расследование? - нахмурившись, спросил Карнэби, ломая пальцами сигару.
   Стряхнув обломки сигары и крошки табака в корзину для мусора, Сомс выпрямился и постарался взять себя в руки.
  - Расследование по заявлению свидетеля о пяти трупах, закопанных якобы вашим сыном на краю поля в Рабочий посёлок.
  - Совершенная чепуха, - пожал плечами Карнэби и ледяным уже тоном добавил: - Вы отдаёте себе отчёт, суперинтендант, в том, что говорите? Мне непонятно, с какой целью вы пересказываете мне всю эту чушь? Это заявление должно было сразу оказаться в мусорной корзине, только и всего.
  - Это заявление не анонимно, свидетель дал показания, и такое заявление не может быть оставлено без расследования, сэр, - суперинтендант развёл руками, - поэтому я повторяю свой вопрос, сэр. Знаете ли вы, где находится сейчас ваш сын, мистер Карнэби?
   Всё тем же ледяным тоном Карнэби процедил:
  - Я не знаю, где находится мой сын. Он уже достаточно взрослый, чтобы не докладывать мне о своих перемещениях. И мне неприятна клевета, возлагаемая вами, суперинтендант, на мою семью. Эта клевета, я подчёркиваю, вне сомнения, не останется без ответа. Тем не менее, я заявляю вам теперь, что мой сын не может быть причастен к делу, о котором вы говорите.
  "А что ещё я мог сказать, бог мой?! Сказать, что ничего не знаю, о том, где находится сын вот уже три, нет четыре года?! Чтобы этот... Коулман сделал далеко идущие выводы и принялся рыться в семейных делах. О, это сразу появится во всех газетах..."
  - Ваше заявление не останется без внимания, мистер Карнэби, - внимательно выслушав его, ответил Коулман, - очень жаль, что вы не знаете, где находится ваш сын. Для него было бы лучше прояснить некоторые вопросы, касающиеся его лично.
   Суперинтендант встал.
  - Прошу прощения, мистер Карнэби, что отнял у вас время.
  - Это мой долг, - сухо ответил Сомс, тоже встав и выйдя из-за стола.
   Суперинтендант то ли из-за своего роста, то ли из-за возникшего вдруг чувства неловкости, двигался очень шумно. Наконец, он вышел. И стало тихо.
   "Расследование по заявлению свидетеля о пяти трупах, закопанных якобы вашим сыном на краю поля... - думал Сомс, засунув руки глубоко в карманы и уставившись в окно, - это какое-то безумие. А ведь я говорил ему, что это всё его фрондёрство и эпатаж добром не кончатся. Эти подозрительные друзья. Заступники из среды заговорщиков... Просто немыслимо, что это происходит именно со мной... этот пожар... Но Максимилиан! В довершение ко всем неприятностям это отвратительное дело... о пяти трупах! Только бы Ирэн не узнала... Господи, ну, почему он вчера оказался там?!"'
   Звонок телефона отвлёк его от мрачных мыслей.
  - Да. Да, Джордж, заходите. Захватите блокнот, я дам указания к письму господину Фишеру.
   Положив трубку на аппарат, Карнэби сел и уставился в одну точку на столе. Он давно порывался поговорить с Мак-Кинли о сыне, но всё не решался. Возможность обсуждения таких личных вопросов с посторонним человеком сама по себе была для него невозможностью.
  
  32. Страх
  
   Сомс Карнэби стал собираться домой, когда за окном давно стемнело. Беседа с Джорджем так и не получилась, пришли вновь полицейские, потом пришлось ехать на место пожара. Затем Сомс отправился в банк. Вернулся и в одиночестве выпил две чашки чая с сэндвичами, сухими бисквитами и сливовым джемом.
  Он старался делать всё, как обычно, методично вникая в повседневные вопросы, выполняя будничные обязанности. Ловил себя на том, что впервые тяготится этим, хочет остаться один и быстрее вернуться домой. Но одновременно ему казалось, что именно привычное течение дел способно восстановить утерянное душевное равновесие.
  День показался невероятно длинным и серым. И, когда Трикстер, подавая ему шляпу и пальто, сказал:
  - На улице сыро, мистер Карнэби. Идёт дождь.
  Карнэби рассеянно переспросил:
  - Дождь?
  - Дождь, сэр. Скоро весна.
  - Да, да. Весна - это хорошо, Трикстер, - ответил Карнэби всё также рассеянно.
   Экипаж уже ждал и тронулся, как только пассажир сел. Монотонный ход кэба обычно успокаивал, а теперь раздражал.
  - Нельзя ли быстрее! - воскликнул Карнэби.
  - Слушаюсь, сэр, - ответил возница.
   Дождь стучал по крыше кэба. И это тоже странным образом раздражало. Весной, в середине марта, заканчивался договор на пять сгоревших судов.
   Экипаж остановился. Расплатившись, Карнэби в молчании прошёл мимо Бигза в непромокаемом плаще и с зонтом. Старик проводил хозяина до самых дверей, неся над ним зонт.
  - Благодарю, Бигз, - пробормотал Сомс.
  - Спокойной ночи, мистер Карнэби.
  - Спокойной ночи, Бигз.
   Сомс некоторое время смотрел на старый тёмный парк, на мокрые дорожки. Плешины тающего снега белели в темноте. Мелькнул свет на втором этаже гостевого домика, отданного давно Бигзу.
  "Странно, что старик делает там, на втором этаже? Там теперь, должно быть, холодно. Мастерит что-нибудь, наверное. Клетки для птиц. Надо навестить его... И Летиция, и Максимилиан очень любили у него бывать раньше. Когда были маленькими... Когда дети были маленькими..."
  Тогда всё было по-другому. Думалось, что ты у руля, тебе всё по плечу, традиции и устои, понятные тебе и кажущиеся единственно верными, незыблемы, и всегда будет так. Но стал подрастать сын, и глухое недовольство от восторженного, вечно рисующего небо, мальчика поселилось в нём.
  Вспомнились слова Ирэн: "Максимилиан ведь чувствует твоё недовольство им, пытается соответствовать, но он не хочет кататься на лошадях, ему скучно, и поэтому у него это получается плохо. И ты опять же недоволен - почему твой сын катается хуже всех. Как может сын Карнэби ездить верхом хуже всех?! Ты сам виноват, - говорила она, - в том, что Максимилиан всё больше отдаляется от тебя".
  Карнэби вошёл в дом. Старая Энн суетливо принялась сновать вокруг него и приняла сырое пальто, шляпу. По лестнице со второго этажа уже спускалась Ирэн.
  - Ты сегодня рано, Сомс, - сказала она, с тревогой всматриваясь в его сумрачное лицо с поджатыми раздражённо губами, - я скажу, чтобы подавали обед.
   Он сухо кивнул, но почувствовал, что злость и обида отступают. Спокойное лицо жены, приветливая улыбка и желание во что бы то ни стало скрыть тревогу за него... это её домашнее платье в мелкую клетку с пуговками и белый воротничок...
  - Да, Ирэн.
  - Папа!
   Летиция выбежала ему навстречу.
  - Ты мне обещал покататься на лошадях!
   Ирэн улыбнулась, встретившись глазами с мужем.
  - Летиция, отцу надо отдохнуть. У него был трудный день. Как дела на верфи?
   Но Сомс на удивление не торопился с ответом. Он задумчиво погладил дочь по русым волосам, мягко взял за подбородок и сказал:
  - Мы обязательно покатаемся. Только пусть мисс Карнэби расскажет мне, как у неё успехи в учении? Не сыграет ли она что-нибудь из выученного урока?
   Считалось, что хорошо образованная леди должна быть обучена иностранным языкам, пению, музыке, живописи и танцам. А Карнэби всё делали очень хорошо.
   Летиция порозовела от удовольствия. Она взяла за руку отца и потянула его за собой. Он засмеялся. И понял, что давно не слышал свой смех. Он шёл за дочерью в гостиную и улыбался. Всё-таки Летиция очень выросла. Вытянулась, взгляд её стал почти взрослым. А иногда, вот так, как сейчас, она готова прыгать и радоваться, и хлопать в ладоши от счастья.
  А Летиция со всей серьёзностью уже играла новую роль - она прошла к пианино, села, открыла крышку и, повернувшись к отцу и матери, отвесив короткий поклон, сказала очень строго:
  - Антонио Вивальди, "Весна".
   Сомс и Ирэн с застывшими на лицах улыбками остались стоять в дверях. Тонкие пальчики Летиции торжественно коснулись клавиш. И побежали. Глубокие и торжественные звуки пианино наполнили комнату. Сосредоточенный профиль, строго поджатые губы, открытый лоб с зачёсанными назад русыми волосами дочери трогали невероятно. Вот она нахмурилась. Ошиблась. Летиция быстро взглянула на мать. Нагнула упрямо голову и продолжила.
   Сомс вздохнул - предательски защипало в носу, он становится сентиментальным. Когда последний звук замер, он поднял руки и несколько раз ударил в ладоши.
  - Браво, Летиция, - сказал Сомс, улыбаясь.
  Дочь порозовела от удовольствия.
  Все отправились в столовую. В большой комнате, оббитой шёлковыми обоями серо-голубого тона с орнаментом из листьев и ягод, стоял длинный стол, стулья с высокими спинками. Три буфета светлого дерева, полные старинного фарфора и серебра, тянулись вдоль стен.
  Здесь всегда собиралась семья. Гувернёры и учителя по обычаю обедали вместе с хозяевами.
   Обед проходил под звонкий голосок Летиции, которая трещала без умолку. В последнее время Сомсу обед приносили в его кабинет на втором этаже. Он обедал в одиночестве или в присутствии Ирэн, рассказывающей обо всём, случившемся в доме. О том, как учатся дети, как успехи в учёбе у Максимилиана или что сказал доктор, послушав хрипы у простудившейся на днях Летиции. Разговоры о сыне со временем стали всё чаще заканчиваться тяжёлыми, иногда обидными сценами, и Ирэн вскоре привыкла больше говорить о дочери.
  - Погода сырая, холодно, но пахнет весной, - проговорил Сомс.
  - Да, скоро будет совсем тепло. Уже появились первые нарциссы на клумбе.
   Ирэн, увидев, что муж покончил с порцией мясного рулета, кивнула прислуге, чтобы та подавала кофе. Энн унесла блюда с картофельным пюре, с салатом из морской капусты... Вскоре появился кофе, смородиновое желе, сыр и кексы.
   - Сегодня я остановился возле дома. Захотелось подышать свежим воздухом. Шёл дождь, и было совсем темно в парке.
   - Да, Бигз уже выключил освещение на ночь.
  - Я заметил свет на втором этаже его дома. Помнишь? Дети там часто играли летом. Я удивился, ведь там теперь холодно. Но свет быстро погас. Должно быть, Бигз что-то мастерит там. Чудной старик. Знаешь, Летиция, мне захотелось увидеть его птиц. Ты сводишь меня завтра?
  - Да, папа, - обрадовалась Летиция, забыв про желе, в котором она, как всегда, старательно выедала дырочки, а потом съедала всё остальное.
  - А потом мы поедем кататься и спустимся к самой реке.
   Ирэн сдержанно улыбнулась:
  - Но завтра у тебя урок танца с мадемуазель Бернар.
  - Но, мама, - просяще вытянулось личико Летиции.
  - И всё-таки лучше будет, если вы поедете кататься после полудня. К тому же, станет теплее. И ты не пропустишь урок. Спокойной ночи, дорогая, - Ирэн говорила спокойно и ласково.
  - Мама права, так, действительно, будет лучше, Летти, - Карнэби было жаль дочь, он видел, что она расстроена, - а к Бигзу мы с тобой ещё успеем сходить.
   Недовольство строгостью жены шевельнулось в нём - ведь он так редко бывает дома, к тому же, он всё-таки отец. Но раздражение тут же утихло - Ирэн была заботливой и любящей матерью, и если она настаивает, значит, отчего-то считает это нужным. К воспитанию детей они оба подходили со всей серьёзностью.
   Летиция подошла к матери для поцелуя. Потом к отцу. Он поцеловал дочь в лоб и пожелал приятных сновидений.
   Оставшись одни, они некоторое время молчали, сидя за почти убранным столом, без скатерти и перед пустыми кофейными парами. Тикали большие часы, стоявшие у стены справа, и слышно было, как где-то на кухне гудит бойлер. Потом Ирэн тихо сказала:
  - Сегодня приходил суперинтендант, спрашивал о Максимилиане. Не дождавшись тебя, он отправился в контору.
  - Да, он был у меня, - Карнэби задумчиво смотрел на Ирэн.
  Сейчас, проведя несколько часов в кругу семьи, когда он немного отдохнул и будто оттаял в беседе с дочерью, Сомс вдруг увидел, как жена устала. Или просто Ирэн, оказавшись, наконец, одна, без Летиции, перестала сдерживать и прятать глубоко в себя эмоции, переполнявшие её. Её измученное постоянным беспокойством и тревогой лицо показалось Сомсу постаревшим и осунувшимся.
  - Я так боюсь, Сомс, - прошептала она, уголки её губ дрогнули.
   Карнэби быстро встал и, подойдя к жене, обнял за плечи. Она, обернувшись, уткнулась ему в руку.
  - Ну что ты, дорогая, - прошептал он и погладил её по плечу, - всё будет хорошо. Мы справимся.
  - Но... Максимилиан...
  - Максимилиану нужно уезжать отсюда, немедленно, - быстро проговорил Сомс.
   И сам удивился этим словам, вдруг сказанным. Весь день: на верфи, глядя, как рабочие разгребают завалы, в банке, ожидая клерка, в конторе, уставившись в одиночестве в камин на прогоревшие поленья, пока ехал от конторы до дома, он всё время искал выход. И чувствовал себя крысой, загнанной в угол. С одной стороны, он был ужасно зол на сына, что тот так портит его, Сомса, репутацию. Связался неизвестно с кем... Господи, теперь ещё ко всему прочему какие-то трупы!.. Но это последнее появление Макса на верфи и драка. Ведь это означало... что сын был на его стороне?
   Ирэн молчала. Она слушала и не верила тому, что слышит.
  
  33. Нотариус
  
   В ангаре было почти темно. Горели лишь газовые лампы верхнего этажа. По полу вдоль скелета дирижабля тянулся сшитый на фабрике купол. Огромный он занимал всё свободное пространство. Когда его прошлым вечером натянули, и зажгли горелки, попытавшись накачать, засвистели дыры сразу в нескольких местах. Макс, подвешивая люльку на стропы ангара, отметил их все. И теперь ползал по полу, отыскивая отметины и проклеивая заплаты.
   Он был совсем один. Алекса очень не хватало и Бена. Но Бен оказался в полиции. Его взяли вместе с заговорщиками на сгоревшей неделю назад верфи. Как сказал Алекс, старик всё надеялся их отговорить, нудил и приставал ко всем с увещеваниями. Это он позвал Алекса, когда увидел Максимилиана в разъярённой толпе.
  Алекс... выкарабкается ли он... Доктор сказал, что рана глубокая и широкая, нож прошёл с оттягом вниз. Спасло то, что удалось Алекса оставить в доме у Бигза, сюда бы хороший врач не пошёл... Лишь бы отец не увидел, мать не скажет... наверное...
   Стук в дверь заставил оглянуться. Кто бы это мог быть? Макс быстро прошёл по шелестящему куполу, переступая через тяжёлые бурты проклеенной по швам ткани. Оказавшись возле двери, он некоторое время прислушивался. Потом потянулся за обрезом рядом, на стеллаже. И стал открывать. Длинный засов, через всю дверь, вытянулся с лязгом, и Макс толкнул дверь.
   Одноглазый. И ещё несколько человек виделись в темноте. Посетитель молча приподнял цилиндр и кивнул.
  - Пущу только одного тебя, - подняв обрез, сказал Макс.
   Одноглазый, усмехнувшись, кивнул в знак согласия. Макс прищурился и пропустил его. И засов, длинно взвыл, закрываясь.
  - Вечер добрый, мистер Карнэби, - узкие губы Чарли язвительно кривились, когда он протискивался между стоявшей у входа гондолой и ящиками с двигателем и винтом.
  - Добрый, - кивнул Макс, не выпуская ружья из рук и глядя исподлобья на гостя, - чем обязан?
   Чарли усмехнулся, снял цилиндр и перчатки.
  - Отвратительная погода, дождь и смог. И холодно. В тёплые края собираетесь, мистер Карнэби?
   Он кивнул на дирижабль. Максимилиан молчал, выжидая, пока гость перейдёт к причине визита. С Чарли отношения у него всегда были натянутые. Макс уже много раз пожалел, что тогда, в первый раз, не отказался взяться за работу для этого мутного господина, слишком нужны были деньги. Да и казалось, что здесь такого - он сделал работу, клиент расплатился. Но всё выходило не так. Чарли обращался к нему вновь и вновь, и вот теперь, когда Максимилиан сказал, что выполнил для него работу в последний раз, Чарли опять явился. И впервые не один.
   Видя, что Карнэби не собирается отвечать, Одноглазый растянул губы в недоброй улыбке:
  - Не желаете со мной разговаривать, мистер Карнэби?
  - Я вам всё сказал, - отрезал Макс.
  - Хорошо, - надел цилиндр Одноглазый, - я только хотел сообщить вам, что у меня есть для вас сюрприз. Видите, я совсем не злопамятный, - улыбался холодно он, - вы мне отказываете в помощи, а я вам, напротив, её предлагаю.
  - Что за сюрприз, Чарли? - Макс почувствовал, что собеседник подходит, наконец, к цели своего визита.
  - Мистер Эйбрамсон, мистер Эйбрамсон, будьте добры называть меня так, - Одноглазый похлопывал сложенными перчатками по левой ладони, - времена нашего доброго знакомства, по всей видимости, закончились. Не вижу смысла для подобного амикошонства.
  - Прошу прощения, мистер Эйбрамсон, - отвесил предупредительный поклон Максимилиан и вздёрнул подбородок, - прошу вас, продолжайте.
  - Так вот, мистер Карнэби, как я уже успел вам сказать, у меня для вас сюрприз. И надеюсь, приятный. Вы ведь не любите терять своих друзей? - зловещая улыбка змеилась на лице Одноглазого.
  - Не люблю, вы правы, мистер Эйбрамсон, - ответил Макс, принявшись лихорадочно вспоминать, кого из своих он давно не видел.
  - Ну и... - Одноглазый приподнял удивлённо брови, одна из которых, травмированная, не двигалась, - неужели вы не догадываетесь, о ком сейчас пойдёт речь?
   Максимилиан насмешливо смотрел на него в упор, а сам понял, что думает о Хельге. Он, и правда, её давно не видел. Тех, кого он давно не видел, было множество, но из тех, кто был так близок ему...
  - Говорите же, мистер Эйбрамсон, - отрывисто сказал Макс, - или вы пришли сюда загадывать загадки? А, понимаю, вам эта беседа доставляет удовольствие, - невесело рассмеялся он.
  - Хельга, мистер Карнэби, - коротко ответил Одноглазый, - мой сюрприз для вас - это милое создание. Не буду вас обманывать насчёт её участи. Она печальна. Если вы, конечно, не пожелаете поучаствовать...
  - Что с ней? - перебил его Макс.
  - Хочу предостеречь вас, мистер Карнэби, от необдуманных поступков. Я знаю, вы уже находитесь в розыске по причине вашей горячности, - Одноглазый наслаждался, видно было по его лицу, что разговор и вид загнанного в угол Карнэби доставляет ему массу удовольствия.
  - Вряд ли это касается вас, мистер Эйбрамсон, - холодно ответил Макс.
  - Нет, что вы! Я лишь хотел сказать, что джентльмены, которых вы не впустили, очень обидчивы и будут ждать лишь полчаса, - Одноглазый расстегнул пальто и вытащил из верхнего кармашка пиджака часы, - я так и знал! Осталось пять минут, мистер Карнэби, до того мгновения, как я должен появиться живым и невредимым перед этими уважаемыми людьми.
  - Зачем вы мне всё это говорите? Или вы не в силах в двух словах изложить суть дела? - сложив руки за спину, перехватив обрез, Максимилиан выжидающе смотрел на Одноглазого.
   Одноглазый похлопал в ладоши:
  - Браво! Думается мне, вы, мистер Карнэби, нервничаете и желаете, чтобы эта беседа поскорее закончилась.
  - Да, желаю, - Макс надменно вздёрнул подбородок, - удовольствия эта беседа мне не доставляет.
  - И вы не желаете узнать, как поживает бедная крошка? - насмешливое лицо Эйбрамсона приблизилось. - Но мне пора выйти и засвидетельствовать почтение своим попутчикам, мистер Карнэби.
  - Сделайте одолжение, засвидетельствуйте.
   Холодный воздух ворвался с дождём внутрь. Одноглазый выглянул и крикнул:
  - Ждите, господа, время пошло!
   И опять вернулся к Карнэби, прикрыв за собой дверь, но не заперев засов. И Макс не стал уже делать этого.
  - Ну-с, мистер Карнэби, а теперь к делу.
  - Я уже думал, вы не в силах перейти к делу, мистер Эйбрамсон, - Макс зло сузил глаза.
  - Итак, к сути. Я помогаю вам поднять в воздух эту машину. Деньгами, разумеется, сударь. Мы составляем договор, что ещё более разумеется под всем этим. И я становлюсь фактическим владельцем Севера.
   Макс чуял, будто земля уходит из-под ног. Хотелось эту скотину взять за шиворот и выкинуть прочь. Но Хельга... Он не мог так поступить с ней.
  - Мне не нужны ваши деньги, сударь, - холодно отрезал Максимилиан.
  - Аха-ха, - захохотал Одноглазый, - но вам нужна Хельга, не так ли, мистер Карнэби? Кроме того, вы не дослушали. Вы торопитесь, слишком торопитесь. А при вашем положении дел, я бы дослушал очень внимательно. Как вы всё-таки юны! - покачал головой он.
   Макс молчал. И Одноглазый продолжил:
  - Став владельцем, я мог бы попросить отозвать некое заявление одного очень почтенного джентльмена, мне ведь ни к чему в механиках подозрительные личности, находящиеся под следствием, - мистер Эйбрамсон едва не хрюкнул от удовольствия, именно на это походил звук, который он издал в этот момент.
   Челюсть Макса надменно выехала вперёд, от злости он принялся медленно раскачиваться на носках взад-вперёд.
  - К чему я это всё? - поднял вверх указательный палец Одноглазый. - К тому, что через две недели в Запроливье объявлена Весенняя регата на аэростатах и дирижаблях. Выставлен весомый куш. И я хочу поиграть на этих гонках. Вы же могли бы выступить моим механиком. Вы же не захотите бросить своё...
   Он окинул скептическим взглядом дирижабль.
  - Своё детище? Нет? Ну что же вы молчите, мистер Карнэби? Ах да! Хельга. Эта крошка будет ваша, как только окончится гонка. Разумеется, о выигрыше для вас не идёт речи. Ваш выигрыш - это Хельга, мистер Карнэби.
   Одноглазый вынул часы:
  - У вас десять минут. Я не намерен больше испытывать терпение джентльменов, что ждут вот уже час под этим мерзким дождём.
   Одноглазый надел цилиндр, сделал адью двумя пальцами и вышел.
   Макс закрыл глаза. Не сказать, что дирижабль так много для него значил. Сейчас скорее было желание сжечь его вновь. Убраться отсюда навсегда и начать всё заново. Он смог бы... Но Хельга. Алекс. Леона вот уже нет. Они долгое время жили здесь вчетвером. Порой впроголодь, в холоде. Но никогда ни один из них не сказал, что жалеет, что жизнь их идёт так, а не как-то иначе. Они вместе мечтали подняться в небо. Поселиться на каком-нибудь острове в океане... Им казалось, что там будет обязательно лучше. Это были мечты, да. Но они грели душу. А теперь Алекс умирает, Леона нет уже как полгода, а Хельгу ждёт участь Молли.
  "Десять минут, должно быть, уже закончились", - подумал Макс.
   Лязгнула железная дверь ангара, и появилось довольное лицо Одноглазого.
  Максимилиан опустил обрез. Он следил за тем, как вошёл Одноглазый, за ним - остальные. Нет, двое остались за дверью. Одноглазый был демонстративно церемонен и непрерывно называл своих дружков господами. Последним вошёл господин с рыбьими глазами. Двубортное твидовое пальто, светлые лайковые перчатки. Аккуратно ставил ноги в светлых ботинках из хорошей кожи. Ничего не выражающий его взгляд прощупал парня с обрезом в руках, который угрюмо стоял посреди белой кипени парусины. Господин неодобрительно покосился на огромный остов дирижабля.
  - Итак, мистер Карнэби, познакомьтесь, мистер Патерсон, адвокат юридической конторы "Патерсон, Шмидт, Джон Шмидт и Крафт".
  "Нотариус, стало быть", - Макс усмехнулся и медленно наклонил голову.
  - Вы невежливы, мистер Карнэби, - укоризненно качая головой, протянул Чарли, - ну-у, право, вы как ребёнок, который не может расстаться с любимой игрушкой. Однако, - он погрозил лукаво пальцем, - скажите же мистеру Патерсону, что вы сами приняли решение продать Север мне, чтобы покрыть ваш долг. Уж не знаю, карточный ли, ещё какой... Ну же? Смелее, мистер Карнэби!
   Макс молчал, лишь, прищурившись, следил глазами за Одноглазым. А тот отошёл к борту Севера и, вытянув шею, заглянул за рёбра дирижабля, но тут же обернулся и раздражённо рявкнул, на мгновение изменив своей слащавой манере:
  - Ну! - и тут же сменил тон: - Так вы приняли решение или нет, мистер Карнэби? Я ведь могу и уйти.
   Максимилиан шевельнулся, самонадеянно задрал подбородок кверху, обвёл всех присутствующих взглядом. "Ты можешь сейчас взять и выйти из ангара, и поржать потом, представляя, как Чарли бесится... Или просто и вежливо отказаться от подписания, и увидеть их кривые от злости рожи... Или направить на них обрез... Это было бы весело... Наверное. Но не для тебя. Ты это знаешь. Те четверо убитых до конца жизни будут ходить за тобой. Кроме того... даже если... то... Хельге это никак не поможет".
  И он медленно кивнул:
  - Я принял решение, мистер Эйбрамсон. Я продаю вам Север. Но договор будет подписан только при одном условии.
   Чарли невинно устремил единственный глаз на Карнэби.
  - Каком ещё условии? - протянул он. - Условия озвучены и изменению не подлежат. Надеюсь, вы понимаете, что положение вещей таково, каково оно есть, и не в ваших силах на него влиять, мистер Карнэби?
  - Договор будет подписан только после того, как я увижу предмет оплаты. Иначе сделка не имеет смысла. Не так ли мистер Патерсон? Вы в курсе условий сделки между мистером Эйбрамсоном и мной? - губы Макса скривились презрительно.
   Адвокат отвёл взгляд. Парень дёргается. Как это всё неприятно. Нужно держать себя в руках, право. Нет, он не был в курсе, но вести сомнительные дела было для него привычным. При этом всего лишь не следует совать нос, куда тебя не просят. Он и не совал. Вот и сейчас он почувствовал, что парня "придавили" хорошенько. Что поделаешь, просто не повезло парню. Погулял хорошо, наверное, наделал долгов или того хуже, влез в тёмные делишки Одноглазого... Подумаешь, дирижабль заставили продать. В конце концов, это ещё не самое плохое, на что способен Одноглазый. Он перевёл взгляд на того и сказал:
  - Я спешу, мистер Эйбрамсон.
   Но Чарли даже не взглянул на него и процедил:
  - Вы, мистер Карнэби, наверное, думаете, что я буду вас уговаривать. Напрасно. Господа, мы уходим.
   Он надел цилиндр, принялся натягивать перчатки и не сводил взгляда с Масимилиана.
  - Она жива? - еле слышно выдохнул Макс.
   Горящие глаза парня впились в уродливое лицо мошенника.
   Одноглазый поморщился.
  - Да. Напивается каждый день и пляшет свои странные танцы на столе.
   Хельга любила танцевать. Пьяная она взбиралась куда повыше и здорово отстукивала каблуками... Но даже это не очень убеждало. Макс знал, что Одноглазому верить нельзя. И только одно останавливало его - откуда-то Чарли знал, что Хельга давно не появлялась в ангаре. Знал наверняка. Потому что ещё ни разу не держался так самоуверенно и нагло...
  
  34. Свет в мансарде
  
  Ирэн уже ушла, а Сомс всё стоял у окна, раскурил сигару, выпустил кольцо дыма и смотрел на него с равнодушной внимательностью. Сизое облако таяло, чернота парка за окном становилась всё холоднее и отчётливее. Сомс вздрогнул. Жёлтое пятно света в глубине черноты заставило раздражённо пожать плечами. Он взглянул на часы. Почти полночь. Что за ерунда?
  Карнэби затушил сигару и вышел из комнаты. Спустился на первый этаж, надел сушившееся на плечиках пальто, взял зонт из подставки в углу и, запахнув ворот возле шеи, решительно отпер дверь. Холодный сырой воздух ворвался с каплями дождя и редкими хлопьями мокрого снега в дом. Сомс постоял на крыльце. Давно забытое ощущение. Неизвестность и к тому же, ночь. Один во всём парке. Он улыбнулся. "Старый дурак. Куда? Зачем? Бигзу не спится, и ты туда же".
  Гравий влажно хрустел под ногами. Дождь шлёпал по зонту, было холодно, и Карнэби прибавил шаг. Оказавшись возле дома Бигза, под маленьким козырьком над входной дверью, он дёрнул ручку.
  Закрыто. Правильно, хороший хозяин всегда держит дверь запертой.
  Сомс стукнул костяшкой пальцев в отсыревшее дерево. Не сразу, но послышались шаги.
  - Кто там? - раздался глухо встревоженный голос Бигза.
  - Открой, Бигз, - крикнул Сомс, шум усилившегося дождя глушил все остальные звуки.
  - О-оо, - всполошился Бигз, - что-то случилось, мистер Карнэби?!
  Брякнул крючок и с визгом протянулся засов. Показался жёлтый блин лица перепуганного старика. Он торопливо отступил в темноту, пропуская хозяина. Пошёл вперёд:
  - Прошу простить меня, - торопливо объяснял Бигз, - заснул. Старый становлюсь...
  - Не беспокойся, - перебил его Сомс, идя следом, - ничего не случилось.
  Бигз зажёг керосиновую лампу в железной подставе, и с тревогой повернулся к хозяину. Маленькие глаза его в морщинах подслеповато щурились. "Но старик ещё крепок, - отметил с удовольствием Карнэби, - спина сутулится лишь едва, ногами не шаркает, жалости не вызывает".
  Карнэби качнул рукой клетку, висевшую перед ним. Малиновка, уткнувшаяся носом в перья, всполошилась, затрепыхалась, спросонья стукаясь о решётку, и пронзительно закричала.
  Сомс с интересом следил за ней. Подставил палец под её коготки, когда птица вцепилась в прутья и уставилась на него бусиной глаза.
  Усмехнулся. Он вдыхал запах оструганного дерева, старого дома, птиц, их неубранных кормушек, и странное щемящее чувство чего-то невозвратного заставляло его оглядываться по сторонам.
  - Тут у тебя всё по-прежнему, - сказал он задумчиво и вспомнил вдруг, зачем пришёл: - Да! Бигз, что это у тебя свет горит наверху? Мастеришь что? А может, живёт там кто, а ты и не знаешь, - он рассмеялся не очень весело этой мысли.
  А Бигз неожиданно покраснел.
  Карнэби замолчал и уставился на старика, прищурившись. Он озадаченно ждал ответа.
  - Э-э, - замялся Бигз, - племянник там мой, - вдруг выпалил он.
  - Племянник? - протянул Сомс.
   Улыбка сползла с его лица, он исподлобья разглядывал Бигза. Ещё ни разу за все годы своей службы старик не подводил его. Да, что они сговорились что ли?! Максимилиан... рабочие... теперь вот старый добрый Бигз, которому он доверял, кажется, как себе... "Нет, ты просто дурак, старый дурак. Доверять можно только себе! Ну ещё, пожалуй, Ирэн... Ирэн..."
   И он вспомнил, как Ирэн отговорила его, когда он собрался сюда зайти с дочерью завтра... Нет! Эту мысль Карнэби отбросил сразу... А горечь осталась.
  - Пошли! - коротко приказал он. - Откроешь мне. А, или там не закрыто?!
   И быстро пошёл наверх.
   Они стали подниматься по скрипучей лестнице. Бигз шёл молча и светил перед собой лампой. Лицо его мрачно и грустно. Видно было, что старик в отчаянии... Старые ступени скрипели под тяжёлым шагом двух мужчин. Мистер Карнэби и Бигз шли в молчании. Один мрачно думал о том, что увидит в мансарде. Другой растерянно подыскивал объяснение. Версия с племянником, вырвавшаяся случайно, теперь казалась ему неудачной. Да, это ставит под удар его самого, но другое беспокоило больше - он скрывал от отца, мистера Карнэби, непонятные дела сына. "Вряд ли это хорошо, - думал он, - опять же... вряд ли мистер Карнэби что-то может изменить, если до сих пор не смог".
   Сомс остановился на маленьком тёмном пятачке на лестнице и толкнул дверь. Заперто.
  - Разрешите, мистер Карнэби, - пробормотал Бигз, выступая вперёд.
  - Сделайте одолжение, Бигз, - ледяным тоном ответил Карнэби, чувствуя, как кровь прилила к лицу.
   Бигз нашарил на притолоке ключ и открыл дверь. В мансарде было темно, потянуло затхлым и ещё чем-то неприятным. "Будто от канавы с нечистотами", - подумал Карнэби, поморщившись. Старик шагнул в темноту, а хозяин торчал, как гвоздь, в пятне света у него за спиной. Слышалось тяжёлое хриплое дыхание.
  Сомсу отчего-то вспомнился Максимилиан и недомолвки Ирэн. Показалось, что его все обманывают, обида поднялась мутью и горечью.
   Зажёгся свет. Бигз стоял со свечой у старого мягкого дивана, давно перенесённого сюда из столовой. На диване в куче смятого тряпья лежал молодой человек. В неровном свете лицо парня казалось землистым. Окровавленные простыни валялись на полу. Тарелка с остатками мясного рулета стояла здесь же. И опять вспомнилась Ирэн. "Она знает наверняка про... это". Он почувствовал, как краска заливает лицо.
   Карнэби уставился тяжёлым взглядом на Бигза.
  - Всё не так, - воскликнул, замотав головой, старик, - всё не так, как вы думаете, мистер Карнэби!
  - Почему он в крови? - процедил наконец Карнэби. - Он ранен? Он забастовщик... Ты укрываешь здесь, у меня, забастовщика!
   Проговорив последние слова, Карнэби выдернул свечу из рук Бигза и быстро подошёл к дивану. Пламя заметалось, заплясало, и Карнэби сложил ладонь лодочкой, прикрыв свечу.
   Брезгливо изогнув губы, Сомс разглядывал заросшее щетиной обрюзгшее лицо. Парень был в глубоком беспамятстве. Взмокшие грязные волосы скатались колтуном. Запёкшиеся от горячки губы, на лбу выступил пот... Карнэби поморщился и удовлетворённо кивнул:
  - Он работал у меня. Наверняка, пропойца и скандалист и ранен в драке в сгоревших доках. Твой племянник, говоришь, Бигз?
   Карнэби повернулся на каблуках и теперь смотрел на старика. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Бигз отрешённо кивнул, но потом торопливо сказал:
  - Подрался он, мистер Карнэби! Подрался. Не в доках. Где-то в кабаке. Да, непутёвый парень, вы верно сказали. Пьёт и гуляет. Но добрый. Да плевать ему на политику! Какие там забастовки! Эээх... Вступился за друга!
  - Вступился за друга, - холодно усмехнулся Карнэби, - отчего же здесь? Почему прячешь его?
   Бигз развёл руками:
  - Так ведь обыски у всех ваших работников, мистер Карнэби! Как же ему в таком состоянии домой?
  - Я вызываю полицию, - отчеканил Карнэби, - он наврал тебе, а ты веришь этому бездельнику!
   И пошёл к выходу.
   Бигз молчал, он выдохся. Врать старик совсем не умел и теперь испытывал апатию и острое отвращение ко всему происходящему, хоть и жаль было парня. И Максимилиана жаль. Обещался быть сегодня к ночи. Но до сих пор нет.
   Бигз подошёл и подоткнул старое одеяло. Ночи холодные, а тепла от печки в мансарду почти не доходит. Потом тяжело сел на стул, стоявший рядом. "Какое уж теперь одеяло, если полиция придёт... Там церемониться не будут... Не выживет парень, плох очень".
  
  35. Канкан
  
   Была ли она жива? Хельга в ответ на этот вопрос сейчас рассмеялась бы. Это сейчас. А недели две назад ей казалось, что жизнь кончилась. Она проснулась на тощем тюфяке, брошенном на пол. В комнате с кроватью, умывальником и сломанным стулом возле стены. Трещала от выпитого голова, а комната медленно кружилась, вызывая противную тошноту. В узком зарешеченном окне, под потолком, ходили чьи-то ноги. Было очень холодно.
   Она долго пыталась вспомнить, кто её притащил сюда, но впоминался лишь мутный глаз фонаря, озноб и ощущение, что она в целом мире одна.
   Потом появился Одноглазый. Она едва сдержалась, чтобы не вцепиться в его наглое лицо, наклонившееся над ней.
  - Не суетись, крошка, - брезгливо процедил он, проведя пальцем по её щеке, - ты мне не нужна, нет, но у меня есть кое-что интересное для тебя.
   Хельга сильно дёрнулась, пытаясь рывком встать, но Чарли по-прежнему "висел" над ней.
  - Мальчишка в хороших руках, - ухмыльнулся он, обдав перегаром.
   Мальчишка. Бени. Её Бени. Никто не знал про него.
   Её взгляд застыл, убежал, словно мышь в нору, в себя.
  - Чего испугалась? - отвратительно ухмылялся Одноглазый. - Месяц отработаешь, привезу, так и быть...
   Не привёз. Ни через месяц, ни через два.
   Хельга упрямо встряхнула кудрявой головой, пытаясь отогнать неприятные воспоминания. Оттянула потёртый, когда-то густо-бордовый бархат шторы и выглянула в дымный и гудящий словно улей зал. Столики стояли вплотную к маленькой сцене с микрофоном и были уже почти все заняты. Хельга оглянулась и поймала своё изображение в зеркале. Сейчас она в строгом чёрном платье. Если не считать глубокое декольте и большую шёлковую розу из шарфа на плече. Это платье очень нравилось Хельге. Каждый раз оглядываясь на зеркало, она выпрямляла и так прямую как у балерины спину, в повороте её головы появлялся изящный наклон, а взгляд становился отстранённым и холодным. Новая роль будоражила и оживляла её бледное лицо. Она будет петь и будет стараться петь хорошо.
  По странной случайности, а Хельга давно не верила в простые добрые случайности на своём пути, хозяину забегаловки, где её заставил работать Одноглазый, показался интересным её голос. Хриплый, горловой, с холерическими дёргаными нотами. Её было слышно издалека. Она заводилась с пол оборота и, уперев руки в бока, вызывающе смеялась или скандально кричала на всё заведение. Жалкие гроши, причитающиеся ей, она тут же хитро делила на части, прятала деньги, а оставшие пенсы тратила на выпивку.
  И хозяин однажды ей сказал, наклонившись через стойку:
  - Я тебя вышвырну на улицу и скажу Одноглазому, что ты не хочешь работать. Скажу, что клиент обходит тебя стороной, потому что ты напиваешься быстрее, чем делаешь дело...
   Тут он посмотрел в сторону двух девиц, мельтешащих вяло на сцене под звуки старенького пианино. И добавил:
  - Но я промолчу, если ты заменишь Кортни.
   Кортни - рыжая и худющая солистка его кордебалета - и пела, и танцевала, и не прочь была удалиться в кабинеты. Но вот уже вторую неделю пропадала где-то.
  - Она сбежала с фермером из Сассекса, - хмыкнула её напарница, длинноногая Сюзи, - этот дурак надеется, что Кортни будет доить коров и чистить свинарник. Но она подоит его кошелёк и исчезнет в неизвестном направлении, прихватив всё, что плохо лежало.
   Хельга раздумывала недолго. Репертуар Кортни она знала: и ирландскую песенку про красотку Малоун, и несколько баллад, и канкан. Оставалось научиться дрыгать ногами и заполучить эти бесподобные юбки.
  - Ты скачешь, как хромая лошадь, - скоро она заметила Сюзи, скептически наблюдая, как та тяжело, обливаясь потом, взлягивает ногой, сгибаясь при этом чуть не пополам, - выпрями спину, запрокинь немного голову...
   Хельга встала, прихватив юбки и приподняв их так, что край чулка не было видно. Открывался он лишь, когда юбка делала ах. Ноги её мелькали легко, будто мулатка всю жизнь только и делала, что плясала канкан. Чёрные блестящие пружинки-кудри прыгали вместе с ней, и на бледном, всегда раздражённом лице Хельги появлялся румянец. Всхлипы ненастроенного рояля ей казались лучшей музыкой, какую она когда-либо слышала. Они заслоняли звуки пьяного зала, визгливые вскрики и смех её товарок, крики клиентов, которые назначали ей прямо из зала встречи в кабинетах - в пропахших потом и перегаром каморках, дальше - там, по коридору...
   Она стучала каблуками, подпрыгивала, снова подбрасывала ноги, разворачиваясь в другую сторону, в ряд с задохнувшейся уже и побагровевшей Сюзи, с тощей и злющей Эни. А сама мыслями была не здесь. Она снова и снова твердила себе, что вот ещё она немного поработает, ещё немного... и Одноглазый... он обещал... привезёт ей Бени. Бенито, смуглый маленький улыбчивый мальчуган...
  Этот клиент приходил редко, иногда его не было месяцами. Странный. Смеялся невпопад, и не над тем, над чем обычно смеются. Садился подальше от сцены, в угол потемнее, брал выпивку, иногда не один раз. Просил к нему кофе и сигары. И будто ждал. Курил, цедил виски и остывший кофе. Редко брал девочку. Обычно - злюку Эни. Или выпивал стакан, выкуривал сигару и уходил, надвинув кепи с гоглами, иногда забывая на столе перчатки и возвращаясь за ними. Хельга его запомнила по часам. Они у него были на руке, на браслете из металлических, набранных плотно, звеньев. Это показалось странным. А потом она услышала, как Эни хихикала в гримерной:
  - Внеземелец - душка, такой обходительный и пахнет одеколонами. А после того, как заплатил, представляешь, принялся мне рассказывать о моих правах!
  - Наше право у Одноглазого в кармане, - скептически хмыкнула Сюзи, - внеземельцы они все такие. Только воду мутят. Они уйдут в своё Внеземелье, а нам тут жить.
   Сюзи откусила нитку и, скривившись, посмотрела на своё шитьё. Оторванная кублуком оборка юбки, прихваченная криво, ей не нравилась, но она тихо ругнулась и принялась натягивать её.
  Внеземелец и, правда, оказался душкой. Был чист и предохранялся, как и все внеземельцы впрочем. Хельга слышала об этом, но видела впервые и от неожиданности скривила губы. А клиент лишь расхохотался, видя её растерянность:
  - Давай выпьем, крошка. Шампанского? Или ты предпочитаешь виски? Как тебя зовут?
  - Лу, - коротко ответила Хельга, раздражённо усмехнувшись в ответ.
   Она злилась. Хозяин, увидев, что она хочет отказать клиенту, угрюмо погрозил ей пальцем. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. И она, дёрнувшись зло, пошла впереди внеземельца в "номера". Комната с широкой кроватью, тускло блеснувший овал зеркала на обшарпанном комоде. Индийские, изрядно вытертые, циновки на полу. Таз с кувшином на табурете за ширмой.
  - Ну же, - клиент странно улыбался, улёгшись по диагонали на кровати, запрокинув руки за голову.
  Мужчина был хорош собой. С незлой улыбкой следил за ней. И она вдруг почувствовала, что заводится. Но злость на то, что её заставляли обслуживать клиентов вновь и вновь, хоть она и пела, и сумела стать незаменимой на сцене, мешала... Она вдруг поняла, что порвала рубашку клиента, и, закусив губу, посмотрела исподлобья на него. Тот насмешливо улыбался, подняв брови.
  - Какая ты горячая, - проговорил он, покачав головой.
  "Хорош, гад", - подумала она....
  Привыкнув к своим "папочкам", которые любили тишину, покой и редкие унылые отношения, относились к ней почти бережно, она, в этой, теперешней, жизни ненавидела себя.
  Она сорвалась с кровати. Но внеземелец крепко придержал её за локоть.
  - Ты не узнала меня, Хельга, - проговорил внеземелец.
   Хельга почувствовала, как горячая краска разлилась по лицу и шее. Она резко обернулась. Злые глаза её уставились на мужчину. "О, Боже... какая же я дура, ведь только одного внеземельца знала!"
   Она сидела в профиль. Тусклый свет от огарка очерчивал овал лица, длинную шею, голую грудь и тощий живот. Сильная красивая нога, согнута в колене и вольно поджата под другую... Глаза Хельги бегали по лицу клиента, а ноздри бешено раздувались.
  "Как чертёнок... испуганный чертёнок. Ищет выход и не может его найти", - подумал Скарамуш, наблюдая за ней, а вслух сказал:
  - Обиделась?
   И стал одеваться.
  - Думаю, тебе неприятно, что я сразу не сказал, что знаю тебя, - Скарамуш подошёл к ней, застёгивая рубашку.
   Хельга сидела, не шелохнувшись. Ей было плевать, что этот гад смотрит на неё и страшно, что он расскажет Максу. И не важно, что ему, этому внеземельцу, до неё дела нет, всё равно расскажет.
  Она запрокинула голову и расхохоталась. Громко, вызывающе. Вдруг расхохоталась и вдруг замолчала.
   - Нет, - она вызывающе уставилась на Скарамуша, снизу вверх. - Мне приятно. Как тебя звали? Скарамуш, по-моему. Разве кому-то есть дело, что мне неприятно? - она дёрнула плечами, и с издёвкой добавила: - Главное, чтобы вам было хорошо, мистер Скарамуш.
   Она хрипло рассмеялась вновь. Дёрганый её, злой смех заставил Скарамуша перестать улыбаться.
  - Тебе неприятно, но я ведь мог уйти и не сказать, кто я.
  - Зачем вы вообще здесь оказались? - пробормотала она уже из-за ширмы.
  - Мне нравится, как ты поёшь.
   Скарамуш не торопился уходить. Хельга давно оделась и стояла за ширмой. Страшная апатия навалилась на неё. Захотелось напиться до беспамятства, но ещё надо было петь весь вечер.
   - Почему ты здесь? - внеземелец стоял за ширмой, почти напротив её.
  - У Одноглазого мой сын, - хрипло сказала она.
  - Одноглазый Чарли?!
   Хельга вышла и достала сигарету из портсигара. Прикурила от свечи. И, прищурившись сквозь дым, нагло выставив вперёд челюсть, быстро спросила:
  - Максу расскажешь, конечно?
  - Максу? - внеземелец с недоумением пожал плечами. - Почему я должен ему рассказывать? Не имею такой привычки.
  - Это хорошо, - протянула Хельга и обрезала: - Что ж, пора прощаться, мистер.
  - Пора, да, - Скарамуш достал деньги и положил на комод, не очень хорошо представляя себе, взбеленится Хельга, посчитав оплату от него оскорблением, или, напротив, взбесится, посчитав, что мало дал.
   Хельга демонстративно взяла их и медленно положила за корсет. Её смуглое лицо было полно решимости, она не желала жалости от этого типа. Лучше уж презрение. С ним, с презрением, всё понятно, на него можно злиться, можно выкрикивать проклятия, можно вцепиться в лицо наглеца. Но наглец не выглядел как наглец. Нет, наглец, похоже... да, именно... он жалел её.
  - Не смей жалеть меня! - рявкнула она.
   И Скарамуш рассмеялся.
  - Узнаю прежнюю Хел! - воскликнул он.
   Взял её за дёрнувшийся раздражённо локоть, наклонился к уху и тихо сказал:
  - Я могу попытаться вытащить тебя отсюда. Только мне надо знать, хочешь ли ты сама этого? Мм?
   И он, отстранившись, посмотрел на неё.
  
  36. В пять утра, в парке
  
  Максимилиан толкнул дверцу ворот. Как и обещал Бигз, он оставил её открытой. Хорошо смазанные петли не издали ни звука. Макс пошёл по дороге к дому сторожа. Дождь весь вечер, то переходивший в снег и валивший сырыми тяжёлыми хлопьями, то принимавшийся лить как из ведра, теперь прекратился. В парке было темно. Пахло мокрой хвоёй и прелой листвой, выступившей там, где успел сойти снег. Поднялся ветер и шумел в кронах старых лип вдоль дорожки, уводившей к правой стене высокой кованой ограды парка. Падали градом капли с ветвей, и казалось, что дождь принялся снова. Макс поднял воротник пальто и прибавил шаг. Бигз его, наверное, заждался. Кроме того, он должен был привести врача, но из-за Одноглазого задержался. Слишком задержался. Так поздно идти к мистеру Блаунту, их семейному доктору, он не решился. Сейчас вероятно второй час ночи, или того больше.
   Он остановился. Послышался звук открываемой двери сторожки и голоса. Отец?! Очень раздражён и говорит что-то про полицию. Он всё-таки видел Алекса? А может быть, Алекс пришёл в себя и что-нибудь натворил?
  Слышно было, как отец быстро идёт навстречу. Макс в замешательстве остановился.
   Карнэби старший быстро шёл прямо на Макса, по той же самой дорожке. Толчёный кирпич хрустел под ногами.
  - Кто здесь?! - отец почти налетел в темноте на сына, отшатнулся и стал обходить его вокруг, пытаясь разглядеть. - Максимилиан?!
   И догадка была не догадка, а так, вырвалось случайно, ну разве, потому что Карнэби сейчас думал о нём, о его странных друзьях, о том, почему это происходит именно с его сыном.
  - Здравствуй, отец, - сказал Макс, сунув руки в карманы пальто, словно он тут гулял неподалёку, и встретиться им с отцом ничего не стоило.
  - Что ты делаешь здесь в такой час?
   Язвительное "а разве я здесь не имею права находиться" едва не сорвалось. Но теперь было не до этого. Макс выдернул руки из карманов.
  - Иду к Бигзу. Я был уже слишком близко и услышал твои слова про полицию. Думаю, мне нужно объяснить тебе многое, отец.
   Сомс непроницаемо молчал. Слабый свет от фонарей возле дома чуть освещали его каменное лицо. Лицо сына было полностью в тени. А Карнэби дорого бы отдал, чтобы видеть лицо сына в эту минуту. Он рад был его словам и раздражён ими одновременно. Потому что всему этому нужно было случиться раньше, чтобы не зайти так отвратительно далеко.
  - Не думаю, что это может что-нибудь изменить, - холодно, уже справившись с изумлением, охватившим его при встрече с Максимилианом, ответил Сомс, - есть вещи, которые нельзя изменить, потому что будет нарушен порядок... порядок вещей. Если ты понимаешь, о чём я. Я должен вызвать полицию.
  Ветер сбивал капли с ветвей, они падали на него, и казалось, что отец плачет. Макс вдруг подумал, что не знает, как поступил бы на месте отца сейчас.
  Они оба молчали. Правила и традиции предписывали им быть сдержанными, сохранять спокойствие, не нарушать границ собеседника и не позволять нарушать свои. Это было нелегко. Обиды, мелкие, болезненные для одного и непонятные другому мешали. И Алекс случился громоотводом, посторонним лицом, за счёт которого можно было заставить собеседника выслушать себя. Можно, но для этого нужно заговорить. А как раз говорить не хотелось совсем.
  - Отец, прошу тебя, позволь мне увезти Алекса, - быстро сказал Макс.
  - Это преступник, решившийся на поджог чужой собственности, - отчеканил Карнэби, чопорно закладывая руки за спину, он уже совершенно продрог, но не замечал теперь этого, - собственности твоей семьи, между прочим. Если ты забыл, что у тебя есть мать и сестра, то я нет. Я должен заботиться о них. А ты притащил преступника в наш дом и ставишь меня тем самым в двусмысленное положение! И это мой сын!
  - Да! Что об этом скажут в газетах?! - с горечью сказал Макс и тут же пожалел об этом. - Ты ведь ничего не знаешь, отец! Алекс защищал меня. Если бы не он, меня бы убили, там, на пожаре. У него ранение ножом в спину. Я ему обязан жизнью.
  "Сколько раз за последнее время я произнёс эти слова", - подумал он и криво усмехнулся.
   Карнэби холодно молчал. Да, это же предположил суперинтендант. И да, что об этом скажут в газетах, чёрт возьми! Потому что заботу о чести и добром имени ещё никто не отменял!
  - Я сейчас, по всей видимости, должен растрогаться, - ответил он, - обнять тебя и поблагодарить за то, что моё имя трясут словно грязное бельё во всех газетах, поблагодарить тебя за участие моего имени и имени твоей матери в странных грязных историях о закопанных трупах! - тут Сомс понял, что сорвался, и умолк, обиженно поджав губы.
   Темнота и шорох ветра, ночной парк, шумевший вокруг, дождь и снег, белые снеговые пятна и чёрные кляксы густого мрака в зарослях голых акаций и сирени вдоль дорожек: всё-всё вокруг казалось нереальным. Заставляло забыть о том, что где-то сидит, сгорбившись, старый Бигз в ожидании полиции, хрипит в бреду и грязных повязках Алекс, где-то ждёт, может быть, проснувшаяся, Ирэн, Летиция... Наконец, простые прохожие...
  "Я не сдержан", - подумал Карнэби старший.
   А Макс вдруг начал рассказывать. Медленно, слово за слово. С того самого дня, как он ночевал у Бенбоу. Карнэби слушал. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Когда Макс рассказывал, как он убил одного за другим своих преследователей, он закрыл глаза.
  - Значит, это правда, - только и сказал он.
  "И что он ждёт от него?! Что он схватит его в свои объятия и будет рыдать вместе с ним?! А Летиция с радостью окажется сестрой каторжника?! Чего он сейчас ждёт от него?! Но ты не должен забывать, что он поступил как мужчина. Он защищал... Кого?! О, Боже! Кого он защищал? Шлюху из паба?! Ну да... она спасла его... Спасла... А не окажись он в этом Рабочий посёлок, и не надо было бы спасать! Зачем, зачем он там оказался?! Почему нельзя было отучиться и заменить отца в семейном деле, как поступил сын Джерина, или, на худой конец, сын Элтхауза, который уехал учиться в Америку и остался там..."
  - Почему? - проговорил он вслух. - Почему ты вообще оказался там? Зачем тебе всё это?!
   Макс понял, что он зря надеялся, что отец вдруг поймёт его. Чуда не произошло.
  - Дай мне лишь забрать Алекса, - сказа он глухо. - Через неделю, самое большое, через десять дней, я поднимусь в небо и исчезну из вашей жизни навсегда.
   Сомс вдруг почувствовал страшную злость.
  - Ты всё за нас решил, за мать, за меня, да?! Ты хочешь, чтобы тебя принимали таким, каков ты есть, а ты сам других принять таковыми не считаешь нужным! Наши чаяния и надежды для тебя не в счёт! Но... - он умолк, сам себя внутренне осадив.
   "Нельзя же, в конце концов, так открываться, возьми себя в руки, кретин, ты кричишь на всю округу, а мальчишка издевается над тобой. Эта его история... Да! Его можно понять, чёрт возьми! Но кто, кто поймёт его, Сомса, которому придётся всю эту грязь расхлёбывать!"
  Но через минуту уже почти спокойно добавил:
  - Делай, что считаешь нужным.
  - Но Алекс...
  - Забирай своего Алекса! - взревел Карнэби. - И поживей! Пока я не передумал.
   Они оба замолчали. Снова пошёл дождь. Но они стояли, как вкопанные. Ни шагу назад, ни к дому, ни к воротам, не сделал ни тот, ни другой.
  - Ты не будешь звонить в полицию? - спросил Максимилиан.
  - Не буду, - ответил Сомс.
  - Я уеду, отец. Вам не придётся больше краснеть за меня.
  - С матерью попрощайся, найди время.
  - Спасибо тебе, отец.
   Ответить Карнэби не смог. Перехватило горло, и Сомс сделал вид, что закашлялся.
  - Думал... никогда не услышу... этих слов.
   Макс сделал вперёд шаг и обнял отца. Сомс в замешательстве протянул руку и неловко обхватил сына, похлопал по плечу.
  - Ну-ну, - проговорил он, - в конце концов... ты тоже когда-нибудь станешь отцом...
   Макс тихо рассмеялся и отстранился.
  - Да-да, представь себе! - говорил растерянно Карнэби. - И поймаешь себя на том, что говоришь моими словами.
  - Может быть. Всё может быть. Не увольняй, Джорджа, пока он сам не захочет уйти, отец.
  - Я и не собирался. Он хороший помощник.
   Макс приготовился услышать привычное, и Сомс, чувствуя это, сдержался.
  - И это были мои чертежи.
  - Кто бы сомневался, только не я, - возвращаясь к своей привычной насмешливости, ответил Карнэби старший, - совершенно не представляю Джорджа, выполняющим этот чертёж.
   Они рассмеялись.
  - Признаться, сейчас, находясь на грани разорения, впервые подумал, а почему бы и нет, почему бы мне и не взяться за подводную лодку, - задумчиво продолжал он, - во всяком случае, это была бы бомба. И на неё могли бы клюнуть весьма и весьма состоятельные люди...
   Сомс по инерции отправился к дому, Макс пошёл рядом.
  - Я к тебе направлю торговца из Внеземелья, - проговорил Макс, - лодка рассчитана на небольшие двигатели. Таких у нас нет.
  - Не нравится мне это, - брюзгливо отметил Сомс, - надеяться на какого-то пришельца из непонятного никому Внеземелья. Откуда тебе известно, надёжны они или нет?
  - Через неделю и узнаем. К концу недели надеюсь починить баллонеты. В субботу буду ставить двигатель. Регата через две недели. У меня от силы десять дней, чтобы взлететь.
  - Видимо, высока цена, что ты так стремишься туда попасть, - Карнэби искоса посмотрел за сына.
   Тот чувствовал взгляд отца, но не повернулся и не ответил. А Сомс больше не стал спрашивать.
  - И да, отец, - вдруг проговорил Максимилиан, - старый Бен в полиции. Вот уж кто точно не виноват ни в чём, так это он!..
   В это время Ирэн, потеряв Сомса, испугавшись, что он таки отправился к Бигзу, бросилась к окну. Увидев мужа и сына рядом, она испугалась, кинулась было бежать, но в недоумении остановилась. Они гуляли. Да-да. В свете фонарей, что-то около пяти утра, они гуляли и мирно беседовали о чём-то.
  - Непостижимо, - прошептала она.
  
  37. Полиция не придёт
  
   Бигз, едва увидел Максимилиана на пороге, замахал на него руками:
  - Уходите, мастер Максимилиан, уходите! Мистер Карнэби с минуты на минуту вернётся с полицией! Говорил я вам, сэр Максимилиан, что ничего хорошего не выйдет из этого!
   Бигз светил в лицо свечой Максу. Тот улыбнулся. Отвёл его руку с кружкой и свечкой в сторону от себя и обошёл старика:
  - Всё хорошо, Бигз, всё будет хорошо. Полиция не придёт. Посвети мне, я поднимусь. Есть какие-нибудь носилки? - крикнул он Бигзу уже сверху.
  - А в одеяле, сэр Максимилиан, можно перенести парня в одеяле! Носилок нет. Зачем мне носилки, сэр Максимилиан? Старая добрая тачка, нет ничего лучше, когда работаешь один, - обрадовано засуетился старик. Он светил наверх, поднимался и говорил: - Как же вам удалось отговорить сэра Карнэби? Он был очень раздосадован, когда увидел вашего друга, я думал, он и меня посадит за решётку! Но его можно понять, он хозяин.
  - Я его понимаю. Но, - Макс уже стоял над Алексом, завернув того плотно в одеяло, как младенца, - не всегда получается поступать так, как велит наш хвалёный здравый смысл и порядок. Как любит говорить мой отец.
  - И он прав, сэр Максимилиан, он прав, - качал головой Бигз, встав у ног раненого, ухватившись покрепче ему под лодыжки, крякнул и поднял вслед за Максом, уловив его команду взглядом.
  - Только вот не могу я оставить подыхать Алекса. И там, на берегу... - Макс оглянулся на ступени, мотнул на кулак выскальзывающее одеяло и отрывисто договорил: - Не смог. И отец, Бигз... он ведь тоже не стал вызывать полицию. Вот тебе и порядок.
   Макс пожал плечами. Спустившись с лестницы, он повернулся лицом к двери, и Бигз видел теперь лишь его спину.
  - Мистер Карнэби - хороший человек, сэр Максимилиан, - бормотал Бигз, согнувшись под тяжестью, - не каждый бы хозяин на его месте так поступил. Но куда мы несём вашего приятеля, сэр Максимилиан?
  - У ворот кэб.
  - Парень-то совсем плох, - тяжело, с одышкой, говорил старик, - сегодня в сознание не приходил ни разу.
  - Сейчас, главное, до кэба добраться, Бигз, - сквозь зубы ответил Макс, - там видно будет.
   Дальше они шли молча. Под утро вновь зашелестел дождь со снегом. В мутной пелене фонаря у ворот виднелся кэб. Вымокшая лошадь понуро свесила голову.
   Алекса уложили на сиденье. И Максимилиан обнял Бигза:
  - Прощай, Бигз. Спасибо тебе за всё.
  - Будто навсегда прощаетесь, сэр Максимилиан.
   Макс ничего не ответил, вскочил на подножку кэба, и кэб тронулся.
   Поднялся ветер.
   Старик долго возился с обледеневшим пневматическим замком. Потом сплюнул в сердцах под ноги и пошёл в сторожку. Вернулся, продел цепь в прутья решётки и защёлкнул на ней большой навесной замок. Строго поглядел на пустую дорогу и побрёл домой.
  
  38. Нужны антибиотики
  
   Положив голову Алекса на колени, Макс ехал на другой конец города. Ныло выбитое плечо. Осадок от встречи с Одноглазым всплывал злой мутью. Но бессонная ночь и монотонное покачивание кэба вытряхнули его таки из действительности, и он провалился в тяжёлый неровный сон. Уже светало, когда кэб остановился перед трёхэтажным домом. Очнувшись от прервавшегося вдруг движения, чувствуя дрожь во всём теле от сырости и промозглого холода, Макс торопливо расплатился и попросил подождать, пока он сходит за помощью.
   Поль спросонья его не понял. Буркнул, дыхнув крепким перегаром:
  - Проходи, не суетись. Там, в гипсовой мастерской - свободный диван.
   И, запахивая полы халата, повернулся, чтобы уйти. Макс его остановил и тряхнул за плечи, сам окончательно просыпаясь:
  - Помоги мне дотащить Алекса!
   Поль поморщился, но легко направился уже в сторону двери:
  - Алекса... Дотащим мы твоего Алекса. Только спать ляжете на одном диване, - бормотал он, - народу в доме тьма.
  - Пооль, - приглушённый сонный голос Фиби донёсся из приоткрытой двери, - кто там?
  - Спи, сейчас вернёмся! - отмахнулся Поль, его мрачное невыспавшееся лицо раздражённо скривилось. - Эта женщина сведёт меня в могилу. Решила, что она мне жена и имеет право решать, кого и как мне рисовать.
   Поль сунул руки в рукава длинного пальто, запахнулся в него будто в халат, надвинул кепи.
  - Туфли, - проговорил Макс, глядя на его голые ноги в домашних шлёпанцах с загнутыми носами.
   Поль качнулся вперёд, разглядывая свои ноги.
  - Да, благодарю, - пробормотал он, переобуваясь, - так кого мы несём?
  - Алекса.
  - Гм, Алекса, - рассуждал Поль, пыхча и морщась от тюкающей в висок головной боли, выпитое и выкуренное накануне опять смешалось самым досадным образом, думал он: - Хорошо. А нам двоим по силам этот самый Алекс? Может, позвать Пелеца или Фабиано?
   Максимилиан представил, сколько это займёт времени, и мотнул головой:
   - Поль, меня ждёт кэб, там Алекс, он очень плох. Очень. Он ранен, Поль.
   Француз уставился на Макса и быстро выпрямился. Кивнул.
   Он вышел первым. Полы его пальто взлетали от порывов ветра, следом взлетали полы халата. Поль сосредоточенно прыгал через лужи и походил на встревоженного встрёпанного ворона. Забрался в кэб и прихватил спелёнутого в одеяле Алекса за ноги. Макс поднял друга под мышки и потянул на себя. Поль бурчал, выбираясь с ношей из кэба:
  - Он выше меня на голову, ты уверен, что мы его дотащим?
   Макс молчал. Он знал своего друга, тот будет тащить и ворчать, и жаловаться. Таков уж Поль. Он делал это так, будто это была часть традиции, будто он был просто обязан в этой ситуации, однозначно простой и правильной, выразить своё неправильное отношение к ней, показать всем, что он категорически неправилен.
  - У меня страшная мигрень, - говорил Поль в спину молчавшему как рыба Максу, кряхтя и боком удерживая захлопывающуюся на тугой пружине входную дверь, - виски ломит так, что темнеет в глазах. Думаю, меня хватит удар или что-то в этом духе. Это печальное зрелище, Макс. Изо рта течёт слюна, тремер, импотенция. Представляю, как Фиби будет разочарована. Одно хорошо, тогда она оставит меня, наконец, в покое. Я буду целыми днями сидеть в кресле и смотреть в подзорную трубу в окна напротив. Нет ничего интереснее, Макс, чем наблюдать за обычной рутинной жизнью людей. Я найму хорошенькую секретаршу и буду ей диктовать. Свой первый роман я назову "Руки секретарши"...
   Они поднялись на третий этаж, когда Поль с перечисления того, что он будет делать, после того, как его хватит удар, перешёл к тому, что сегодня у него не выполнен заказ на кунштюки.
  - У меня затекли пальцы и плечи, совершенно противоправно заставлять работать человека в таком состоянии. Спроси хоть Фабиано, хоть Пелеца, хоть Скарамуша. А он знает о правах всё.
   Они пронесли Алекса мимо Фиби, раскинувшейся по диагонали на широкой тахте и не проснувшейся даже, когда Макс опрокинул заваленную эскизами этажерку.
  - Оставь, - прошипел ему Поль, покосившись на Фиби.
   Голая её нога виднелась до середины бедра из-под пухового стёганого одеяла и в полусумраке казалась точёной. Глаза маленького художника пробежались по ней, вернулись ещё раз. "Будет лепить", - усмехнулся Макс. Этих ног и рук Фиби по комнатам было рассовано без счёта.
  В тёмной следующей комнате четверо спало на циновках. Кальян в середине освещал бронзовый подсвечник, тлеющий двумя то затухающими, то вспыхивающими вновь огарками. Здесь было холодно, пахло кислым от тарелок с остатками еды и сладковатым - от кальяна.
   В небольшой "гипсовой", как её называл Поль, заваленной неоконченными скульптурами, гипсовыми набросками, деталями будущих работ, бывшей, скорее, даже не комнатой, а кладовой, возле дальней от двери стены стоял диван. Алекс поместился на нём едва, так, что ноги свесились. Пришлось искать стулья и подставлять к дивану.
  - Я не знаю этого Алекса, - проговорил Поль, склонив голову на бок и разглядывая раненого.- У него низковат лоб, но хороша нижняя челюсть. Бульдожья. Я тут наметил сделать боксёра, он бы подошёл.
  - Вряд ли он в ближайшее время сможет сказать тебе, что он думает по этому поводу, - усмехнулся невесело Максимилиан, - я вообще не знаю, придёт ли он в себя.
  - У него плохой цвет лица. Ему нужны антибиотики. Поль, ты говорил, что у тебя есть автомобиль?
  Скарамуш из-за спин Поля и Макса, вытянув шею, разглядывал гостя. Ему явно было не по себе, он отошёл, прикурил. От шума и хождений проснулась Фиби и увидела парня, подняла страшный шум. Итальянка потребовала перенести Алекса в тёплую комнату. По её команде растопили камин и зажгли газовые горелки. Итальянка приказала Фабиано нагреть воды и стала раздевать парня. Фабиано некоторое время растерянно кружил по комнате в поисках большой посуды. Схватил медный таз, заляпанный высохшей глиной. Его остановил Поль, забрал таз.
  - В кухне есть бойлер. Я включу, - сказал он. - И дайте мне выпить чашку кофе! Я не смогу вести машину с такой головной болью, я развалюсь на части!
  - Куда вы смотрели, o, Santa Maria?! - качала головой Фиби. - Такие пролежни. Нужны чистые простыни, - невозмутимо командовала она Полю, засучив свободные рукава платья, раздевая Алекса, - тихо, mio bene, тихо, - шептала она застонавшему парню, смачивая присохшую рубашку.
   Поль раздражённо поджал узкие губы - он пил холодный кофе, готовясь отправиться неведомо куда за неведомыми никому антибиотиками. Вздохнул, отставил чашку и отправился к шкафам в "гипсовую". Вскоре он оттуда кричал:
  - Фиби, тебе атласные или...
  - Самые старые.
  - Почему старые?
  - Я их порву, дорогой.
  - О... да, конечно. Надо меньше курить опия, я совсем поглупел.
   - Переверни его, Макс, - Фиби с жалостью глянула на парня, - ты совсем не спал, мальчик мой. Твоему другу нужен доктор, Максимилиан.
  - Да, Фиби. Доктора я должен был привести вчера вечером, но... Не получилось.
   Макс сидел рядом на полу, устало оперевшись о согнутые в коленях ноги. Он ждал, когда Скарамуш и Поль отправятся, наконец, в дорогу. И бросился помогать Фиби, едва она попросила.
  - Да, вот так, - приговаривала она.
   Поль подошёл с тряпьём в руках, смотрел на багрово-синюю рану и выглядел очень растерянным.
  - Это ужас. Ужас. Разве такое можно вылечить? Это гангрена. Что теперь с ним будет? - пробормотал он.
   Фиби забрала у него простыни и стала рвать их на полосы, полосы - ещё мельче.
  - Что это вы тут устроили, рана открытая! - Скарамуш стал оттеснять всех от дивана. - Грей утюг, - мотнул головой он в сторону Фиби, - будешь проглаживать простыни на бинты и корпию. Даже йода нет? Лей виски на прогретую ткань, обрабатывай края раны, в рану не лезь, закрой прогретой корпией и чистой повязкой. Запомнила?
   Фиби очень серьёзно слушала его и кивала:
  - Не сомневайся.
  - Пои его время от времени, вина я бы давать не стал, теперь уже не стал, - задумчиво смотрел на лицо парня Скарамуш, - он в бреду, температура высокая. - Просто давай воду. А мы пошли. Выводи свой драндулет из гаража, Поль. Ждать нечего. Сколько ты себя не жалей, парню лучше не станет. И ваши врачи его, пожалуй, уже не спасут. А путь не близкий. Поехали!
   Поль суетливо зашевелился, задвигался. От вида большой раздувшейся, загноившейся раны, в которую превратилась спина парня, ему было дурно.
   Он оделся быстро и выскочил за дверь, Макс и Скарамуш молча последовали за ним. "Застанем ли мы этого бедолагу живым?" - мрачно думал Скарамуш, сунув руки в карманы, спускаясь по лестнице. Максимилиан старался ни о чём не думать, но у него это плохо получалось. Паника заставляла его бессильно сжимать кулаки.
  Гараж находился на первом этаже. Рядом с конными экипажами стоял открытый автомобиль. Небольшой, чистенький, с чёрными лоснящимися боками он казался игрушкой рядом с огромными колёсами грязных экипажей, повозками и сломанными оглоблями.
   Поль остановился. Он так и не научился управлять им. Подаренная за ряд скульптур в парке сэра Донахью, машина пылилась вот уже полгода неосвоенная.
  - Она ваша, - махнул Поль рукой, - даже не буду делать вид, что умею управлять ею.
   Макс на мгновение восхищённо застыл возле автомобиля, сверкавшего чёрными боками.
  - Ну, ты даёшь, Поль. Откуда у тебя это чудо?
  - От мистера Донахью. Пять скульптур в парке и кованые ворота с оградой два метра высотой на каменном фундаменте, выложенным цветным плитняком. Кованые фонари в количестве двадцати штук, остовы пяти скамеек, две беседки и ещё кое-что из мелочи, - Поль подошёл, достал откуда-то из кабины тряпку и вытер блестящий и без того капот.
   Чувствовалось, что это он делал регулярно. А Макс уже открыл бак и заглянул.
  - Вода есть, но надо подлить. Плохо, что ждать придётся.
   Он запалил горелку. Что-то подрегулировал, и стал прислушиваться.
  - И через сколько эта колымага вздрогнет? - спросил Скарамуш.
  - Полчаса. Но может быть и меньше, если внутри у этого красавца всё настолько же круто, как и снаружи, - мрачно вытирал руки Макс, прислушиваясь.
  - Что наш дирижабль? - внеземелец забрался на высокое сидение в машине и, угнездившись в нём, скрестил руки на груди.
   Макс молчал, нахмурившись. Потом ответил:
  - Я продал его.
   У Скарамуша брови медленно поползли на лоб. Он перевёл взгляд на л Поля. Тот удивлённо поднял плечи и развёл руками, покачал отрицательно головой.
  - Что вместе с движком? Прямо так и продал? - спросил Скарамуш.
  - Прямо так и продал, - отрезал Макс, - если вы думаете, что это было просто, то ошибаетесь.
  - Мы пока ничего не думаем, - Скарамуш примирительно выставил руки ладонями вперёд, - мы только пытаемся подумать...
   Он говорил, а сам ждал, когда парень хоть что-нибудь дополнит к сказанному. А тот продолжал следить за показаниями на стеклянной трубке, установленной на кронштейне сбоку, и всё наклонялся и прислушивался к машине, будто врач со стетоскопом. Машина, и правда, начинала оживать. Из трубы пошёл пар, и еле слышное жужжание доносилось уже и до Поля, предусмотрительно отошедшего к стене гаража. Сарамуш с опаской косился на бак автомобиля у себя перед носом и продолжал:
  - Но ты ведь нам не даёшь пищу для размышлений...
   Максимилиан никак не реагировал.
   - А это прекрасная почва для всяких домыслов.
  - Что вам нужно знать для ваших размышлений? - раздражённо усмехнулся Максимилиан. - Продал и продал. Пришёл мистер Эйбрамсон, сказал одно заветное слово. И всё. Я нанят механиком на собственный Север.
  - Почему ты не сказал раньше?! Кто такой этот мистер Эйбрамсон? - быстро спросил Поль. - Надо попытаться найти к нему подход. Что он любит? Живопись? Скульптура? Ню?
  - Это Чарли Одноглазый, Поль, - коротко ответил Макс. - Нужно ехать.
   Скарамуш покачал головой и громко, пытаясь перекричать взревевшую машину, крикнул:
  - Мне есть, что сказать по этому поводу, Макс, напомни мне, когда эта зараза замолчит!
   А сам сидел, выпрямившись, и был наготове спрыгнуть, как только его ощущения опасности, исходившей от автомобиля, оправдаются.
   Поль открывал тяжёлые ворота гаража и вслушивался в разговор.
   Макс надвинул гоглы и крикнул в ответ:
  - Напомню, но вряд ли это поможет! Договор подписан.
  - А предмет договора? - спросил громко Поль и сморщился от шума, как от зубной боли.
  - Хельга.
   Машина тронулась. Выехала во двор на мощёный тротуар и остановилась. Забрался Поль.
  - Куда едем? - повернулся вполоборота Макс.
  - На Джонсон-стрит, - крикнул Скарамуш.
   Но слышно его было хорошо. Автомобиль, выехав из гаража, вёл себя тише, быстро набрал скорость. Макс прислушивался к машине и почувствовал, что улыбается.
  - Поль, эта машина - просто чудо! - сказал он.
   Поль не услышал его. Маленький француз держался обеими руками за сиденье и хмуро смотрел на дорогу. Он чувствовал себя измученным и будто идущим на Голгофу. Головная боль, и сине-багровая рана перед глазами. Жалел себя и того парня. "Кажется, его звать Алекс... Бедняга", - думал он. Но... и тут его взгляд становился практичным. Он был фаталистом. И сейчас вдруг подумал, что раз так всё плохо сейчас, утром, то к вечеру будет непременно лучше. Эта мысль обнадёживала. И он крикнул Максу:
  - Передам твои слова мистеру Донахью! Он меня уже спрашивал, как ведёт себя автомобиль. Я ему сказал, что у меня сплин и врач запретил садиться за руль.
   Скарамуш хлопнул его по плечу и расхохотался. А Макс обернулся, смеясь:
  - Я тебя научу, тебе понравится!
   День был пасмурный, но дождь прекратился. Сырые деревья, промокшие дома, редкие прохожие... проносились мимо и оставались позади. До улицы врачей, ехать далеко, "но на такой машине я мог бы поехать хоть на край света, если мог бы поехать", - думал Максимилиан.
  
  39. На Джонсон-Стрит
  
   Невысокий, полноватый Роберт Милн, чрезвычайно вымытый и выбритый, упакованный в прекрасный серый твидовый костюм, был недоволен. Он долго ворчал, остановившись посреди своей респектабельной приёмной, и настаивал, что не может принять внеземельца, который нагрянул без предупреждения. Ссылался на то, что их обязательно увидят и неправильно истолкуют встречу, говорил про какое-то заседание палаты общин. Скарамуш, не дожидаясь приглашения, снял куртку и повесил её на трёхрогую деревянную вешалку в углу. Сел и стал слушать, не прерывая.
  - Я говорю вам, мистер Форд, Внеземелье закрывают, - тихо повторил доктор, подошёл к стеклянной двери, выглянул и прикрыл её плотнее. - Я сам слышал сегодня в палате общин. Назвали крайнее число закрытия таможни. Сегодня ночью.
   Однажды в шутку Скарамуш назвался мистером Фордом, вспомнив оставленный дома старый надёжный форд. И так им и оставался для Роберта Милна, врача с очень обширной практикой.
  - Как вы себе это представляете, мистер Милн? Они, что, по-вашему, обнесут колючей проволокой всё побережье? - усмехнулся Скарамуш. - Это бред, вы не знаете, о чём говорите!
   Вот уже полчаса он сидел в мягком кресле возле стола и, прищурившись, следил за доктором.
  - И, похоже, парламент ваш тоже плохо представляет, что такое временные границы. Однако мне некогда вести с вами общеобразовательные беседы. Я настаиваю, мистер Милн, отдайте мне антибиотики.
  - Боюсь, я вынужден отказать вам, мистер Форд, - опять уклончиво ответил доктор, уводя взгляд, и нажал кнопку звонка, - их почти не осталось. Я думаю, что продолжение этого разговора не имеет смысла. Миссис Шелдон, проводите мистера Форда. Мне очень жаль, мистер Форд.
   Вплывшая с достоинством медсестра остановилась возле Скарамуша, сложив руки на животе.
   Скарамуш встал.
  - Нет уж, позвольте. Ещё несколько слов, мистер Милн, - холодно сказал он, - миссис Шелдон, оставьте нас.
  "'Проклятый фальшивый мир. Извольте... прошу вас... позвольте... боюсь, я вынужден, сэр... тьфу!"
   Скарамуш ледяным взглядом упёрся в лицо растерявшейся медсестры в крахмальном переднике и белоснежной конструкции на голове. Та не выдержала, кроме того насупившийся мистер Милн будто в рот воды набрал. Она с достоинством произнесла:
  - Я буду ждать ваших указаний, мистер Милн.
   И вновь выплыла за дверь.
   Скарамуш с ледяной улыбкой повернулся к врачу. Несколько лет он поставлял ему редкие лекарства и лекарства, которых здесь, в этом навсегда застрявшем в викторианстве мире, не было вообще. Они вполне хорошо ладили, Милн казался надёжным человеком. Конечно, можно было ожидать, что он не захочет отдавать редкие лекарства, благодаря которым он слыл в местных кругах почти волшебником.
  - Я был бы полным идиотом, Милн, - сказал Скарамуш, подходя ближе к застывшему египетской мумией Милну и демонстративно кладя руку за обшлаг френча, - если бы не был готов к подобным выходкам неблагодарных клиентов. Итак, вы отдаёте мне лекарства, я возвращаю вам деньги, и мы расстаёмся мирно. Заметьте, мистер Милн, я пока предлагаю деньги.
   Скарамуш, вынув едва руку, показал рукоять пистолета. Старый добрый кольт, и взгляд мистера Милна уже смягчился. Очень заметно смягчился. Но доктор всё ещё медлил.
  - И давайте без геройства, мистер Милн, поверьте, я умею быть очень неприятным типом.
   Доктор попятился к двери в другую комнату. "Так-то лучше", - подумал Скарамуш, он знал, что там выход в холодную комнату. Холодную комнату Милну посоветовал сделать сам Скарамуш, когда рассказывал об особенностях хранения некоторых лекарств.
   Милн молча выложил десять упаковок пенициллина, пять - кларитримицина.
  - Шприцы, - коротко сказал Скарамуш, складывая упаковки в кожаный саквояж.
   Милн достал мягкие рулоны шприцей.
  - Вы будете повинны в смерти моих пациентов, - чопорно произнёс Милн.
  - Представьте, что меня не было в вашей жизни совсем, Милн. Что было бы с вашими пациентами? И не держите зла, дружище, - с улыбкой ответил Скарамуш, надевая кепи, - просто мы, и вы, и я, бывем бессильны перед обстоятельствами.
   Милн, поджав губы, молчал.
   Скарамуш закрыл саквояж и быстро вышел. Прошёл мимо поднявшейся предупредительно из-за своего столика миссис Шелдон. Он был убеждён, что Милн не вызовет полицию. Ведь тогда его заподозрят в связях с внеземельцем, а это нынче - порочащие имя доброго джентльмена связи.
   Машина тарахтела у обочины. Опять пошёл мелкий дождь со снегом. Макс, держа складную крышку капота, заглядывал в нутро автомобилю-игрушке. Поль сонно пошевелился на заднем сиденье и буркнул:
  - Наконец-то.
  - Что-то не так пошло? - спросил Максимилиан, опуская капот.
  - Мы обсудили с мистером Милном обстановку на границе с Внеземельем, - мрачно ответил Скарамуш.
  - Нашли время. - Озадаченно вытянулось лицо Поля, но уже через мгновение, посмотрев на друга, он встревожился: - И как она? Обстановка?
  - Таможню закрывают сегодня ночью, - криво усмехнулся внеземелец.
   Он забрался на сиденье:
  - Так что, если вы захотите меня выгнать сегодня из вашей страны и депортируете на таможню до полуночи, я не обижусь!
  - Чёрт! - проговорил Макс. - А лекарства?!
  - Лекарства у меня. Думаю, на твоего Алекса хватит, - устало похлопал по саквояжу Скарамуш.
   Лицо Макса посветлело.
  - Мы успеем! Я отвезу тебя, как только отдадим лекарства Фиби! - крикнул через плечо Макс, разворачивая машину.
  - Спасибо, Макс, - улыбнулся Скарамуш и добавил: - Осталось не опоздать к закрытию занавеса.
   Назад ехали молча. Внеземелец был мрачен. Макс отвезёт. Но лишь после того, как доставит саквояж с лекарствами. "Это всё ничего. Так нужно, - повторял он в который раз. - Ты не простишь себе, если из-за тебя сдохнет этот бедняга Алекс. Ведь ты не сдохнешь, ты останешься жив. Просто ты останешься жив здесь... А разве кому-то есть дело, что ты не хочешь оставаться здесь навсегда... Чёрт! Как я мог забыть?!"
  - Макс? - крикнул он в спину Максимилиану, а когда тот повернул голову вполоборота, спросил: - Помнишь, я говорил, что мне есть, что сказать, по поводу Хельги?
  - Да.
  - Я видел её недавно.
  - Где видел?! - Макс от неожиданности дёрнулся, едва удержавшись от того, чтобы развернуться к Скарамушу полностью, но вцепился в руль, едва удержав машину от крутого заноса.
  - В заведении у грека Ламбракиса. Одноглазый держит где-то её мальчишку. Ну и... всё, как обычно, в общем, что тут ещё скажешь. Здорово поёт, кстати!
   Макс молчал. Хельга нашлась. Нашлась. Если бы это случилось раньше... "Что бы это изменило, болван, если... Мальчик. Значит, у Хельги есть ребёнок".
   Он остановил машину, но не стал глушить двигатель. Повернулся.
  - Хельга никогда не говорила, что у неё есть ребёнок, - проговорил он, встретившись взглядом со Скарамушем.
  - И?! Ты намерен её оставить там? - выжидающе смотрел на него внеземелец. - Я сегодня перейду границу и вряд ли вернусь сюда когда-нибудь, но ты-то!
  - Что я?! - вскипел Макс. - Судья нашёлся! Я бы рад её вытащить, да ведь мальчишку ещё найти надо. Если забрать сейчас Хельгу, она нам с тобой спасибо не скажет. Она просто не пойдёт. А Чарли, как только что-то пронюхает, отдаст его в приют для подкидышей. Там мальчишку придавят через пару недель, никто и не узнает! Или отдадут в работники. Что ты знаешь о нашей жизни...
  - В какие работники, по-моему, ребёнок совсем маленький, - пробормотал Скарамуш.
  - А трубочистов наших ты видел? С четырёх лет мальчишек определяют дымоходы чистить! И ты никогда не узнаешь, кто его взял в работники. А-а, - махнул Максимилиан рукой, - у меня одна надежда, на гонки. Хоть и нельзя верить Одноглазому, но поучаствовать он хочет, дирижабль мой, и за неделю до регаты другой механик вряд ли согласится взяться вести его. Вот чему рад, так это что теперь знаю, чем Одноглазый Хельгу держит.
  - Чарли решил участвовать в регате в Запроливье? - удивлённо протянул Скарамуш. - Знать, большие бабки в деле.
  - Или Пианист решил поделить с ним куш и поможет ему выиграть, - сказал Поль. - Есть мнение, что регата обещает быть очень грязной. Мне жаль, Макс, что ты вынужден участвовать в ней. Но опять же, если ты пойдёшь под флагом Одноглазого...
   Скарамуш переводил взгляд с одного на другого.
  - Я не пойду под флагом Одноглазого! - прошипел Максимилиан.
  - Ну, это лишь образно, все мы понимаем, - Поль пожал плечами.
  - Даже образно!
  - Ну-ну, Поль, оставь! Ты ничего не понимаешь. У него будет своё островное государство на дирижабле.
   Макс впился взглядом в лицо Скарамуша, подозревая в нём насмешку, но тот был серьёзен:
  - Я очень серьёзен, Макс. Как никогда. И начинаю жалеть, что собрался именно сегодня отплыть от ваших берегов. Но пора ехать и вас ист дас пианист?!
  - Ничего не знаю о нём, кроме того, что почти все грязные истории в Запроливье связаны с именем Пианиста. Швейцарец, кажется.
  - Итальянец, - тихо сказал Поль. - Приходилось иметь дело. Музицирует у себя в замке, в Альпах, собирает художников и поэтов. Устраивает им выставки. А потом вызнает какое-нибудь дерьмо и шантажирует. Но это всё так - мелочи... Контрабанда опия и, говорят, торгует детьми...
   Они стояли на тротуаре близко друг от друга и походили на заговорщиков. То говорили очень тихо, то вдруг начинали кричать и резко умолкали. Констебль давно приметил этих троих возле модного автомобиля. Его останавливали дорогая машина и респектабельное пальто Поля. Однако коротышка - явно иностранец. А от иностранцев добра не жди. И констебль начинал приближаться. Однако самый молодой вдруг вскочил на сиденье, двое других - последовали его примеру. И машина сорвалась в прежнем направлении. Констебль пожал плечами, постукал дубинкой по ляжке и повернул в противоположную сторону - в сторону парка.
  
  40. Булка с сахаром и маком
  
  - Мистер, нет ли у вас работы?
   Мистер Тернер, булочник, обернулся. Девочка лет девяти, в кургузом пальтишке, застёгнутом на две пуговицы, в мужском шарфе и грязном платье. Посиневшая от холода, она стояла перед ним, выглядывая из-за стеклянных банок с мукой и сахаром. Булочник нахмурился:
  - Нет! Проходи, девочка, проходи, не мешай покупателям! Что вам, миссис? Йен, два фунта муки!..
   Раскрасневшийся от жара печи хозяин лавки отвернулся. Оливия заворожено смотрела на большую корзину с горячими булками. Они пахли маслом и молоком, и ещё чем-то незнакомым. На соседнем лотке лежали кругляши тёмного ржаного хлеба, обсыпанного мукой, и длинные белые печёные дудки, которые она не знала, как назвать. Глаза её вернулись к румяным, сладко пахнувшим булкам. И посмотрели на широкую спину мистера Тернера. Застывшая красная рука потянулась к выпечке. Булочка исчезла под пальто.
   Девочка уже выходила, когда вдруг искоса увидела, как к ней двинулся долговязый парень. И побежала.
   Смешавшись с толпой, девчонка бежала ещё некоторое время, натыкаясь и обегая прохожих. Потом, видя удивлённые и недовольные взгляды, пошла медленнее, стараясь не привлекать к себе внимание.
   Оливия старательно шла с независимым видом вдоль витрины с тортами и пирожными. Засахаренные вишенки в сугробах взбитых сливок, шоколадные рулеты, пудинги и трясущиеся бланманже плыли в запотевшем окне мимо неё. Она сунула замёрзшие руки в карманы пальто. Намокшее платье шлёпало мёрзлым краем по голым ногам. Ботинки давно набрали талой воды и хлюпали. Босые ноги - за отсутствием чулок - застыли, пальцев Оливия не чувствовала давно. Она старалась идти медленно, но холод и страх подгоняли, заставляли оглядываться. Продавец кондитерской в белоснежном переднике поглядывал осуждающе сквозь стекло на отталкивающего вида девчонку в пальто грубого сукна. Девчонка шла, подозрительно не торопясь. Всё время шмыгала носом и озиралась. Руки её были в карманах, и ими она будто что-то поддерживала под пальто.
   Раздался громкий крик.
  - Вон она! Вон она! Эта мерзавка в зелёном пальто - воровка! Держи её, Йен! Держи!
   Кондитер за стеклом лишь увидел суету на улице и обеспокоенно закрутил головой.
   Девочка заметно съёжилась, дёрнулась было бежать, поскользнулась и упала в слякоть. Из-под пальто в грязь выпала булка, с сахаром и маком.
   Булочник продолжал кричать от своего магазина, не сходя с места. Слуга из булочной, длинный рябой парень лет шестнадцати, бежал быстро, петляя в толпе между оглядывающимися прохожими будто заяц. Догнал. Навис над девчонкой и приподнял её над булыжной мостовой за шкирку.
  - Что ж ты, тварь?! Я за тобой ещё бегать должен! Бери булку и пошли, - прошипел он, держа Ливси одной рукой, а другой буцкнув со злостью её в живот кулаком.
   Он потащил её за руку. Оливия потянулась за ним, как щенок на поводке, упираясь и останавливаясь, пытаясь выдернуть руку, но молчала, прижав булку к себе. Улица показалась бесконечной, пока они дошли до двери с намалёванным румяным кренделем на вывеске.
  - Как тебя зовут? - рявкнул булочник мистер Тернер, когда парень подвёл Оливию и вытолкнул впереди себя. - Кто твои родители? Или ты бродяга? Или ты мне скажешь, кто твои родители, или я отведу тебя в работный дом. И скажи спасибо, что я ещё не позвал констебля! Иначе каторги тебе бы не миновать, грязная воришка! Итак, мисс?
  - Оливия.
  - Не слышу!
  - Оливия Томпсон.
  - Итак, мисс Томпсон, кто ваши родители и где вы живёте?
  - У меня нет родителей.
   Ливси отрешённо смотрела на кожаные ботинки мистера Тернера. Из булочной пахло свежим хлебом. Клубы пара из двери несли звуки булочной и волны тепла. Как сквозь туман, до неё донеслись слова булочника, обращённые к парню-слуге:
  - Отведи её в работный дом, скажи, прислал мистер Тернер...
  - Не надо в работный дом, мистер, - прошептала Оливия, - я отработаю. Я с сестрой живу здесь недалеко. Джинни служит у миссис Мак-Кинли. Я отработаю, мистер, позвольте мне отработать!
   Булочник некоторое время на неё смотрел с сомнением, выпятив толстую нижнюю губу и прикусив верхнюю. Вытянул губы трубочкой. Потом сказал:
  - Ну, не знаю, мисс Оливия, не знаю, я сначала поговорю с вашей сестрой. Конечно, отправлять при живой сестре в работный дом я вас не буду, к тому же вы просили работу, и это вам зачтётся, но если ваша сестра покажется мне подозрительной особой... - И добавил Йену: - Дай ей хлеба, отправляйся к ней домой и скажи сестре, чтобы она пришла завтра ко мне, если не хочет, чтобы я донёс в полицию. И смотри, не отпускай эту девицу!
   Мистер Тернер с достоинством развернулся, Йен открыл перед хозяином дверь и склонил голову. Тот исчез в клубах сладкого пара.
  - Тебе повезло, - ухмыльнулся Йен, глядя сверху вниз на Оливию, - сегодня у дочери мистера Тернера день рождения. - И для острастки угрожающе надвинулся на Оливию: - Ну! Показывай, где живёшь?
   Ливси хмуро посмотрела на него, отвернулась и пошла впереди. Пока она упиралась и пыталась освободиться от цепких рук парня, она немного согрелась. Теперь же ныло под ложечкой от хлебных запахов, озноб сотрясал всё тело. Жаль было булку, вымокшую в грязи и Джинни... она её, кажется, подвела. Она её точно подвела. "Что, если булочник пожалуется миссис Мак-Кинли, а она возьмёт и уволит Джинни..."
   Хлеба Йен так и не дал. Ливси шла впереди него. Она плелась, опустив голову. Ей казалось, что она уже видит усталые глаза Джинни, её молчаливый упрёк. Но она ведь только хотела принести им хлеба. И если бы Йен не заметил...
  - Иди быстрее! Чего плетёшься как собачий хвост? - подгонял её Йен.
   Рабочий день заканчивался, и он торопился.
   Серые сумерки окрашивали город в мрачные тона. Витрины закрывались. И только двери паба вдруг распахивались, и становилось шумно и светло.
   Пройти две улицы и свернуть в проулок. Это недалеко.
   Джинни была дома. Она всплеснула руками, потянув сестру в тепло.
  - Ты совсем замёрзла! - воскликнула она. - Ну, зачем ты пошла на улицу?! Я купила тебе чулки, правда, на ботинки не хватило...
   Тут она заметила долговязую фигуру парня позади сестры и нахмурилась:
  - А это кто?!
   Йен выступил вперёд и сказал, нагло разглядывая Джинни:
  - Добрый день, мисс. Ваша сестра украла булку у мистера Тёрнера, булочника, мисс. Но у дочери мистера Тернера сегодня день рождения, к тому же, его дочь больна, и он не стал докладывать полисмену. Пастор сказал мистеру и миссис Тёрнер, чтобы они молились, чтобы их дочь сегодня ночью Бог не забрал к себе...
  - Я сочувствую мистеру Тёрнеру, но как могла там оказаться Оливия, вы что-то путаете, - Джинни взяла за руку Оливию и спрятала её за себя.
  - Ха, ваша сестра, мисс, воровка! - сказал с удовольствием Йен, ухмыльнувшись. - Я бежал за ней по улице до самой кондитерской Смита. Она украла хлеб у мистера Тёрнера. И он велел вам завтра подойти к нему, если не хотите, конечно, чтобы вашу сестру упекли на каторгу. Стоит мистеру Тёрнеру заявить...
  - Я приду завтра к мистеру Тернеру, - оборвала его Джинни. - Вечером. Днём я работаю.
  - Не знаю, - протянул Йен, - будет ли ждать хозяин, он подумает, что вам всё равно, раз вы не пришли утром.
  - Если ты скажешь ему, что я работаю, - оборвала его Джинни.
  - Ну, если я скажу...
   Джинни смотрела на парня. Тот нагло ухмылялся. Потом быстро достала деньги из кармана пальто, висевшего рядом на крючке. Три шиллинга. Всё, что у неё оставалось. Она протянула шиллинг:
  - Как тебя звать?
  - Йен Тэлботт, мисс.
  - Передайте, мистер Тэлботт, пожалуйста, мистеру Тёрнеру, что я приношу извинения и приду обязательно вечером, потому что с утра работаю в пансионе у миссис Мак-Кинли.
  - Хорошо, мисс Томпсон, будет сделано, - осклабился Йен.
   Он развернулся, чтобы уйти, а Джинни быстро закрыла дверь, и ошарашенно посмотрела на сестру. Только одно стучало сейчас в голове "Это я... я виновата". А Оливия прошептала совсем убитым голосом:
  - Прости меня, Джи.
   Джинни стала торопливо снимать с сестры мокрое пальто.
  - Ты сошла с ума, Ливси, без чулок в такой холод. Платье совсем сырое. Зачем ты пошла?
  - Я пошла искать работу, - еле слышно ответила Ливси.
  - Горе ты моё, - сказала Джинни и грустно улыбнулась, так иногда говорила мать, когда была трезвой.
   Она отогревала ледяные ноги сестры руками, дышала на них и тёрла, потом закутала её в одеяло. Согрела чай, отрезала хлеба сидевшей на стуле, порозовевшей Оливии.
  - Ешь. Поешь и согреешься. Завтра мы сходим к мистеру Тёрнеру и заплатим за украденное. Ты попросишь у него прощения. И ещё, Ливси, ты должна обещать мне.
  - Что, Джинни? - Оливия круглыми расстроенными глазами смотрела на сестру. Она готова была пообещать сейчас всё, что угодно, даже отправиться в работный дом.
  - Ты должна пообещать, что больше никогда не возьмёшь чужое.
  - Обещаю!
  - И лучше не ходи на улицу, пока я не куплю тебе новые ботинки. Люди с богатых улиц не любят бедных. Они предпочитают думать, что нас нет вовсе, - Джинни обняла сестру: - А квартиру эту нам придётся сменить. Иначе мы так и не сведём концы с концами.
   Они долго решали, на каких улицах будут присматривать новое жильё, на каком этаже, сколько нужно им оставить от оплаты жилья на пропитание и одежду. А Ливси снова и снова говорила, что она тоже пойдёт работать.
   На следующий день вечером Джинни отдала мистеру Тернеру ещё шиллинг - за украденный и испорченный в грязи хлеб. А мистер Тернер решил проявить участие и принял Оливию на работу мойщицей печи.
  - Но работать она будет бесплатно. Я и так слишком добр, мисс Томпсон, и её не отправят за воровство на каторгу. Зато, если она будет хорошо справляться с работой, то через год я её поставлю мыть формы и стану платить шиллинг в месяц.
   Джинни слушала молча и смотрела, как шевелятся полные сытые губы хозяина лавки. Понимала, что чистить печь - это тяжёлый труд и что отказать сейчас за сестру этому человеку она не могла. Ведь тогда он может отправить на каторгу Оливию или здорово испортить ей жизнь в будущем. Нужно время.
  - Вы слышали, мисс Оливия Томпсон, что вы должны завтра придти на работу в пять часов утра? - назидательным тоном спросил мистер Тёрнер, глядя сверху вниз на русую макушку Оливии.
  - Да, мистер.
  - Ты должна будешь слушаться мистера Тэлботта.
  - Да, сэр.
  - Значит, договорились, мисс Дженифер Томпсон, ваша сестра работает у меня. Я удовлетворён нашей беседой. Всего хорошего.
  - Благодарю, мистер Тёрнер, - Джинни наклонила голову, - до свидания.
   Они пошли по тёмной улице. Жёлтые шары масляных фонарей были еле видны в смоге.
   Дело разрешилось, а Джинни казалось, что она всё ещё слышит этот неприятный голос. Эх, Оливия... Но она лишь крепче сжала руку сестры.
  
  41. Про мышей
  
   Комната оказалась длинной и тёмной. Серый мартовский день скупо освещал стылое помещение. Тюфяк, набитый гнилой соломой, на полу, вдоль правой стены, сломанный топчан свален в угол грудой досок. Шкаф, стол и две кружки вошли отдельно в цену, превратив забегаловку с полчищами мышей и клопов в меблированную комнату.
   Джинни положила куль с багажом на пол и прошла к грязному узкому окну.
  - Ну вот, - сказала бодро она, взглянув с улыбкой на сестру, - наш новый дом.
  В щели возле стены, выглянула и спряталась мышь. Но по сравнению с домом в посёлке это было хорошее жильё.
  - Щели мы законопатим, - осматривалась по сторонам Джинни, - вымоем окна и пол, зато теперь у меня будет оставаться немного денег, и мы купим тебе ботинки.
  - Не надо мне ботинки, Джи, - сказала Ливси, - я похожу в старых.
  - В старых! - передразнила сестру Джинни. - В старых у тебя скоро пальцы будут торчать наружу.
  - Я пойду работать и заработаю себе на ботинки. Со шнуровкой!
  - А как же, обязательно со шнуровкой, - рассмеялась Джинни.
   Она храбрилась изо всех сил. Две недели поисков подходящего жилья закончились этой хибарой. Деревянный дом был старый, двухэтажный, сразу за ним начинались кожевенные цеха. Вонь от цехов, сточной канавы и мусорных куч во дворе стояла невообразимая. В длинном тёмном коридоре клетушек их комната была второй от маленького окна в торце дома. И денег не осталось совсем. Потому что пришлось отдать накопленное владельцу бывшей квартиры и новому хозяину.
  - Две сестры? Тогда деньги вперёд. Знаю я вашу братию. Будете потом слёзы лить, что платить нечем или вообще исчезнете!
  - Я работаю у миссис Мак-Кинли, - ответила Джинни.
   Он смерил её с ног до головы и скептически скривил губы.
  - Все вы работаете, только предупреждаю сразу - клиентов у меня водить не получится. У меня приличный пансион.
   Джинни промолчала. У неё не было выбора. Двухкомнатная квартирка, снятая Максимилианом, оказалась ей не по силам. Вся зарплата уходила на неё, а нужно было ещё кушать и одеваться. Оливия вытянулась за зиму. Старые башмаки стали ей малы, да и обувью то, что осталось от них, уже было трудно назвать. Пальто матери Джинни взяла себе, а своё старое отдала сестре. Но Оливия по-прежнему не могла выйти на улицу - не было чулок и платья, и Джинни форменное платье и туфли нужны позарез - миссис Мак-Кинли неделю назад вновь указала ей, что прежнее, штопанное-перештопанное, слишком изношено. Кроме того, это воровство Оливии... Джи сама себе боялась признаться, как оно напугало её. Она совсем забыла о сестре, крутясь на работе, думая только, как бы отдать долг бакалейщику, хозяину квартиры да наскрести на ужин и завтрак.
  - Мы справимся, Ливси, - прошептала она, притянув сестру к себе, - вот увидишь.
  - А этот... сэр Максимилиан... он бросил тебя?
   Оливия выпалила вопрос быстро и замолчала, глядя с любопытством на Джинни. Та отвела взгляд. "Представляю, что напридумывала она себе", - подумала она, а вслух сказала:
  - Чтобы бросить надо сначала быть вместе, а мы... не были вместе.
   Она взглянула сестре прямо в глаза.
  - Не знаю, - протянула та, и, угадав смущение сестры, ехидно скривила губы: - А тот, в клетчатом пальто?
  - Ты рассуждаешь, как мама, - покачала головой Джинни и невесело рассмеялась: - Даже смеёшься сейчас так же. Джордж Мак-Кинли больше не придёт, а про Максимилиана я ничего не знаю, совсем ничего. Ну, хватит глупых вопросов! - воскликнула она, почувствовав, что сейчас опять начнёт жалеть, что они оставили прежнюю квартиру, ведь Макс вряд ли станет искать её.
   Каждый раз, когда она начинала так думать, то сразу обрывала себя: "Он всего лишь считает себя обязанным тебе за спасение. Макс всем помогает. Он лишь жалеет тебя и только".
   На этом все её душевные метания заканчивались, оставалась лишь гнетущая тоска. И только Оливия придавала смысл существованию, смысл бесконечной беготне по большому дому Мак-Кинли, перетиранию тёртого-перетёртого на сотни раз, мытью сотен грязных тарелок, капризам хозяев комнат и выматывающей болтовне новой жилицы мисс Петигрю. Эта старая дева выбрала Джинни в качестве слушателя и выливала теперь день за днём свои впечатления, то от постоянно скрипящей ночью кровати за стенкой, то от слишком густой подливы к мясу на обед, то от ёрзающего коврика у её кровати:
  - Этот коврик, мисс Джинни. Будьте добры потребовать от миссис Мак-Кинли, что бы пришёл столяр и прибил его к полу. Если конечно, миссис Мак-Кинли не желает, чтобы я когда-нибудь сломала себе шею!
   Но больше всего ей досаждал её гардероб. У шкафа скрипела дверца.
  - Соблаговолите, мисс Джинни, исполнять свои обязанности! Эта дверца, она доведёт меня когда-нибудь до безумия. Каждый раз, когда я открываю гардероб, я холодею от мысли, что тысячи отвратительных мышей собрались в этом шкафу!
   "Да, собрались и ждут, когда ты откроешь шкаф", - думала Джи, представляя, как тысяча мышей сидит в шкафу и следит за дверцей. Однако терпеливо отвечала:
  - Да, мисс Петигрю, я обязательно доложу.
   Но мисс Петигрю этого было мало. Она по несколько раз на дню приходила к миссис Мак-Кинли и своим высоким девичьим голосом выговаривала ей, что горничная к ней приходить должна чаще, что у неё аллергия на пыль, а "эта, такая неприятная для человека, страдающего ею, болезнь требует постоянной влажной уборки!"
  - Надеюсь, я никогда не буду такой в старости, - как-то сказала миссис Мак-Кинли, когда дверь закрылась за мисс Петигрю, но тут же строго взглянула на Джинни: - Будь добра сделать так, чтобы я не выслушивала больше этого!..
   Очистить небольшую комнату от мусора и вымыть пол и окно не заняло много времени. Поужинав подсохшей вчерашней булкой и горячей водой, которую удалось взять на кухне у хозяина комнат, Джи и Оливия улеглись на тюфяке, накрыв его старой шторой, в которую был связан узел с их вещами, укрывшись пальто и обнявшись, чтобы хоть как-то согреться.
  - В пятницу я попрошу миссис Мак-Кинли заплатить мне за неделю и тогда мы отремонтируем топчан, - проговорила Джинни, уже засыпая.
  - А мыши смогут на него забраться? - пробормотала Ливси.
  - Нет, конечно, - решительно помотала головой Джи, - на топчане они нам будут не страшны...
   Правда, она совсем не была уверена в этом.
  
  42. Всё будет хорошо
  
  В магазинах зажглись витрины. Заметно холодало. Лужи стекленели, и машину стало заносить. Сбросив скорость, Макс включил фары. Закоченевшие на ледяном ветру Поль и Скарамуш сидели молча. Говорить не хотелось. Они будто чувствовали, что и думалось им о разном.
   Поль замёрз и был расстроен неприятностями друзей, но отчего-то казалось, что всё устроится. Алекс непременно поправится, тем более, раз уж за это дело взялся Скарамуш. Скарамуша Макс сегодня отвезёт на побережье, и они успеют, не могут не успеть, ведь автомобиль - это тебе не кэб! Максимилиан вновь будет весел, и они опять устроят вечеринку с глинтвейном и марихуаной, как тогда... Конечно, глинтвейн! Сейчас они приедут, поставят укол парню, Макс отвезёт Скарамуша, вернётся и они выпьют замечательного ароматного глинтвейна. Его им сварит Фиби. Потом Поль мечтал о том, как наденет тёплый халат и будет пить кофе... Конечно, сегодня придётся отменить натуру. Должна была прийти Лавин. Девица роскошна, чего уж там. Фиби вчера здорово разозлилась из-за неё, хотя обычно смотрит сквозь пальцы на его натурщиц. Ничего не поделаешь. Да...Не хотелось бы, чтобы парень отдал богу душу. Но какая страшная рана, гниёт заживо...
   А Скарамуш нервничал, понимал, что времени остаётся всё меньше. Смотрел то на темнеющее небо, то на тени вдоль домов, а мысли всё возвращались и возвращались к словам Милна. "Таможню они закроют. Бред! Однако... люди - такие люди, и если они от чего-то пожелали отгородиться, то попытаются сделать это любой ценой. Но... закрыть в этом времени мнимый переход, который находится на глубине больше ста метров... Или они решили, что там прорыт канал, по которому и поднимаются "головастики"? Да и видели ли они хоть раз головастика? Ни разу не слышал здесь упоминания о них. Хотя взорвать транспорт, поднимающийся с глубины, им вполне по силам. Мы для них и впрямь, как кость в горле..."
  Головастики. Небольшие подводные лодки. Двое французов, искателей сокровищ с затонувших кораблей, однажды поднялись в головастике на поверхность и... не нашли своей яхты на месте. Направились к берегу. Вот тут и начались странности, - так прозвучало это в их воспоминаниях, когда они не обнаружили родного подводного причала. Они решили, оставив головастик на глубине, подняться на поверхность и оглядеться, побродить по берегу. Тут их и заметили рыбаки. Спустя некоторое время гостям из будущего пришло в голову повторить проделанный до этого путь и удалось вернуться назад, открыв тем самым Внеземелье.
   А пять лет назад пришлось признать, что Внеземелье это не сказка, и был принят закон, что всякий внеземелец должен, прежде всего, пройти регистрацию и получить разрешение. Если вдруг этого разрешения при досмотре на руках не оказывалось, "гостю" грозила каторга до пяти лет. Повторное разрешение после этого получить было невозможно.
   Головастики поднимались на глубину, с которой пассажир мог добраться до поверхности самостоятельно. Редко, с грузами, лодка в ночное время шла выше.
   На глубине, в районе перехода, всегда дежурил хотя бы один головастик. Негоцианты, как они называли себя, устроили эту сеть с умом, и чужаков и случайных людей в неё пускали неохотно. Но говорили, что за последний год было открыто ещё три перехода и что в этом участвуют уже учёные. Ходили слухи, что собирается целая экспедиция для изучения феномена перехода-портала. И вот Внеземелье закрывают на островах...
   Дома мелькали, опускался густой туман. Дорогу подмораживало, машину заносило. Максимилиан нервничал, что скользко и не удаётся двигаться быстрее. Оставалось проехать домов шесть, когда из темноты от стены дома слева отделилась женская фигура. Женщина быстро шагнула в пятно света и стала махать руками. Макс поехал ещё медленнее. Женщина то выбегала на дорогу, то отступала на обочину. Пыталась кричать, но слышно не было.
  - Что это ещё за... манифестация? - протянул озадаченно Скарамуш, выглядывая из-за спины Максимилиана.
  - Это же Фиби! Что, чёрт возьми, происходит... - Проговорил негромко Поль, наклонился вперёд и хлопнул Макса по плечу: - Тормози.
   Но тот уже и так притормозил, въехав колесом на тротуар, и остановился. Погасли фары. В темноте у подъезда виднелся кэб. Лошадь переступала и фыркала, испугавшись шума автомобиля.
   Макс сдвинул на лоб очки. Все трое в молчании вглядывались в заплаканное лицо итальянки. Было ясно - что-то произошло, но спрашивать - только терять время, и они ждали, когда Фиби заговорит. А Фиби смотрела на Макса и качала головой.
  - Макс, тебе нужно уходить, - зашептала наконец она, вцепившись в его рукав, - как можно, быстрее. Не знаю, что случилось с твоим другом, но врач...
  - Врач?! - Скарамуш в недоумении пожал плечами и наклонился вперёд, чтобы разглядеть, не ошибся ли в том, что услышал. - Что произошло, Фиби, какой врач, моя девочка?!
  - Зачем врач?! Ничего не понимаю, - Поль тоже шагнул к Фиби, чувствуя по голосу, что итальянка здорово расстроена.
   Но Фиби не обращала на них внимания, она вцепилась в рукав пальто Максимилиана и сказала глухо:
  - Твой друг умер, парень. У нас полиция.
  - Умер, - шёпотом повторил за ней Макс.
  - Умер, Максимилиан. Ему было очень плохо, очень. Он стал вставать, кричал, спрашивал, кто я такая, кто все эти люди, что ему нужно идти, что его ждут. Из раны пошла кровь... - Фиби устало отпустила руку Макса, - там всё в крови. Я испугалась, Максимилиан. Прости меня. Я хотела спасти, я не могла оставить его просто истекать кровью и умирать... я вызвала врача.
  - О, боже, - покачал головой Поль, - впрочем, этого можно было ожидать. Ты совсем замёрзла.
   Он стянул с себя пальто и накинул на сильно дрожавшую Фиби.
  - Я вызвала врача, а он... - Итальянка зажала пальцами рот и замотала головой: - Он стал спрашивать, откуда у парня ножевая рана. Сказал, что не приступит к осмотру, пока я не сообщу имя больного или того, кто его доставил ко мне. А я совсем не подумала, что буду говорить врачу, мне нужно было скорее остановить кровотечение! Я сказала, что ничего не знаю, что парня привёз достойный человек, мистер Максимилиан Карнэби...
   Максимилиан молчал. С силой провёл рукой по лицу и шумно выдохнул. А Фиби, дрожа и кутаясь в пальто, торопилась, сбиваясь и повторяясь:
  - Осмотрев рану, врач сказал, что слишком поздно, парень не выживет. Поставил какой-то укол. И ушёл, сказав, что парень не проживёт и до завтрашнего утра. Но что он ему поставит укол и тот немного поспит. Алекс вскоре затих. А ещё через полчаса всё было кончено, - лицо Фиби безмолвно сморщилось, словно она сейчас расплачется, но она опять сильно помотала головой и снова тихо заговорила, глядя только на Макса: - Фабиано почему-то сказал, что тебе нельзя приходить к нам и отправил меня ждать вас и предупредить. Сам он остался ждать полицию. С тех пор я на улице. Полиция приехали давно. А Алекса... Алекса уже увезли.
  - Берите машину и уезжайте, - сказал Поль, мрачно поглядев на друзей, - скажу, что ничего не знаю. Ты привёз, мы пытались лечить. У друзей не спрашивают, почему им нужна помощь. Вот и мне нет дела, почему ты ко мне притащил этого Алекса, я просто сегодня чертовски напьюсь, потому что мне его жаль. Такой молодой. Уезжай, - повторил он, видя, что Макс не шевелится.
   Макс кивнул. И посмотрел на Фиби.
  - Не знаю, как благодарить тебя, Фиби. Тебе пришлось нелегко, и ты, конечно, ни в чём не виновата. Везде, где появляюсь я, одни неприятности, - сказал он, - и думаю, что вам достанется сегодня не самая лёгкая ночь, скорее всего вам придётся провести её в участке. Как бы я хотел уже покончить со всем этим, - тихо добавил он, его осунувшееся от бессонных ночей лицо казалось белым безжизненным пятном.
   "Не могу представить мать в зале суда. Виселица, так виселица. Если бы можно было сразу. Раз, и всё. И ты никому ничего не должен. Но... Алекс, Леон... всё из-за меня. Осталась Хельга. И Джинни. У тебя остались долги, изволь хотя бы не раскисать... Как же я хочу спать".
   Он закрыл глаза. Поль понял его по-другому.
  - Скажем, что мистер Карнэби обещал вернуться и не вернулся, что очень возмутительно, оставил нам раненого друга и исчез! Делов-то! - воскликнул он, пожав плечами. Потом тихо сказал Скарамушу: - Отправляйтесь. Его, похоже, переклинило. Макс! - рявкнул он вполголоса. - Если ты не заведёшь этот чёртов драндулет, больше его здесь завести некому, а у Скарамуша назначено, и эти господа ждать не будут!
   Макс опустил очки:
  - Я готов, Поль. И ты прав. Я раскис. Фиби, Поль, что бы я делал без вас.
   Скарамуш быстро пожал руку Полю и церемонно поцеловал Фиби в щёчку:
  - Счастья тебе, Фиби. Хотелось бы, друзья, вернуться. Но, чёрт возьми, может быть ещё и убраться отсюда не удастся! Макс, ты обещал!
  - К тому же, я твой должник, - грустно улыбнулся Максимилиан, - только воды где-нибудь в бак зальём...
   Машина взревела, затихла и заработала ровнее, мягко тронувшись вперёд. Скарамуш ещё что-то прокричал, вцепившись в сиденье, Макс еле слышно сказал:
  - Прощайте.
   Они развернулись, и стали быстро удаляться. Забрызганный грязью автомобиль вскоре растворился в темноте, и только тарахтение его было слышно долго на улице.
   Фиби, взяв под руку Поля, задумчиво проговорила:
  - Увидим ли мы ещё их? Какой ужасный день, Поль. И забери своё пальто! Ты совсем замёрз.
  Поль от пальто не отказался, молча натянул его, дрожа от холода. Также молча взял руку Фиби и поцеловал её:
  - Прости меня, мой друг. Я бываю несносен.
   Фиби ничего не ответила, но губы её опять задрожали:
  - Там столько крови, Поль.
  - Ну-ну, жизнь продолжается, mon amie, - Поль похлопал успокаивающе её по руке и потянул к дому, - ты знаешь, после плохого всегда случается что-нибудь хорошее. Вот увидишь, и сэр Максимилиан ещё придёт к нам в гости, и мы угостим его глинтвейном.
  - Мне уже этого не узнать.
  - Отчего же?!
  - Ты к тому времени будешь жить с Лавин, - пожала плечами Фиби. - У неё такие формы!
  - Ты тоже находишь? К сожалению, у неё узковат лоб и большие уши, - быстро ответил Поль, повернувшись к Фиби.
   Они рассмеялись и тут же, оборвав смех, замолчали.
  - Всё будет хорошо, - повторил Поль задумчиво, - надо только немного потерпеть и дождаться, чтобы закончилось плохое.
   Они медленно, словно гуляя, подходили к дому. Полицейский кэб стоял в тени у подъезда.
  
  43. "Работай, крыса"
  
   В комнате было холодно. С вечера Джинни от усталости валилась с ног и засыпала мгновенно, едва успевая ответить на вопросы Оливии. Голос сестры ещё доносился издалека, пытался прорвать пелену сна, но безуспешно. И Оливия разочарованно замолкала. Ещё несколько минут она возилась, умащиваясь поближе к Джинни, угреваясь, засовывая ледяные ноги под ноги сестре. Глаза от тепла начинали закрываться сами собой. Перед ними мелькало чёрное нутро печи, закопчённые противни, прогоревшие до дыр формы, жаровни, щётки, скребки. Ледяная вода лилась и лилась...
  
   Утро всегда приходит так, будто ночи нет вовсе. Джи ещё некоторое время лежала, закрыв глаза. Представляла, что вот сейчас она возьмёт и провалится в сон, будто ей не надо никуда спешить. Будет спать, пока не проснётся от света, крадущегося через узкое окно в их конуру... Но уже в следующую минуту лихорадочно начала подниматься.
  - Вставай, соня, - тихо и нудно повторила Джинни, в темноте собирая развешенные над печкой чулки и платье сестры.
   Подложила дрова в печку, и было немного угля. Некоторое время смотрела на пламя, пожирающее щепки. Дрова и уголь им выделил в долг хозяин, за то, что Джинни подрядилась ночью мыть входную лестницу. И вот уже две недели Джи, возвращаясь поздно вечером от Мак-Кинли, мыла лестницу в оплату долга. "Зато здесь дешевле", - подумала Джи, сдувая упавшую на лицо прядь. Она протянула руки к огню и на несколько секунд замерла. Но тут же повторила:
  - Просыпайся же, Ливси!
  - Я не пойду, - последовал быстрый ответ.
   Джи обернулась и посмотрела на выглядывавшую из-под пальто Оливию. Лицо сестры было заспанное, но странно решительное.
  - Так ты уже не спишь... Одевайся, я погрела тебе платье, - она бросила ворох одежды в сестру, сделав вид, что не слышала её слов.
   Вот оно. Джинни ждала этого. Усталости, протеста, слёз... Хотя... тут что-то другое. Глаза сестры сухие и злые. И спрашивать опасно. Пока ты не начал спорить, ты можешь ещё изменить своё решение. А вот если Джи сейчас начнёт её расспрашивать... Ты ей - нужно потерпеть, так надо, понимаешь? А она тебе - как ей невыносимо тяжело... Кто же сомневается - тяжело! Но выбора-то нет. А сестре от рассказанного станет себя ещё жальче, и она упрётся окончательно. Так уже было не раз. Но теперь нельзя - теперь каторга. Нужно терпеть.
  - Мне пора, ты же знаешь, мисс Петигрю опять будет жаловаться, что я вовремя не разогнала мышей в её шкафу. А ещё вчера ей показалось, что в её спальню забрался хозяйский кот. Она всю прошлую ночь выходила со свечкой в коридор и вызывала его: 'Пус-пус, пус-пус', - говорила Джинни, просовывая руки в рукава пальто, будто выжидая, что скажет Ливси, но та молчала, лишь на мгновение Джи показалось, что она хмыкнула или всхлипнула, - вечером приду, Ливси, и ты мне всё-всё расскажешь.
   Обернулась. Сестра не смотрела на неё, но и не сказала больше ничего.
   Значит, дело терпит. Джинни сбежала по тёмной лестнице, выскочила на улицу, привычно задержала дыхание, перепрыгивая через сточную канаву. Ей вдруг вспомнилась мать. Молли была тяжела на руку, сама не плакалась на жизнь и не любила, когда ноют другие. Затрещина, от которой доходчиво припечёт, - вот и весь разговор по душам. Молли плакала только, когда напьётся. Тоненько подвывая, всхлипывая и засыпая вскоре.
   Вечером... вечером обязательно нужно поговорить с Оливией.
  
   Оливия ещё минуту лежала, не двигаясь. Потом быстро протянула руку из-под пальто, нащупала чулки и принялась их натягивать в своём укрытии. Потом выбралась наружу и надела платье. Малое и трущее под мышками. Погасила печь, открыв дверцу и плеснув воды.
   Натянула пальто.
   Постояла секунду, хныкнула как-то бессильно. Пнула раздражённо ногой в косяк и вышла.
   На улице в пять утра ещё темно. Стена дома напротив еле виднелась в густом тумане. Торопливые шаги грубых башмаков слышались гулко в тишине. Их много. Они идут и идут. Людские фигуры в тумане выпирают то плечом, то половиной лица, в низко надвинутой кепке, то лишь нога мелькнёт и исчезнет.
   Девочка прыгнула через канаву, оступилась и нырнула башмаком в густую жижу. И вдруг расплакалась. Она шла, сгорбившись, маленькая и худая, как старушка.
  - Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, - твердила она и растирала слёзы кулаком по щекам.
   Отчаяние разбухало и распирало изнутри. Злость и бессилие давили. Коротышка Рэдди приспособился сваливать на неё свою часть работы. Когда она это выпалила как-то Йену, выглядывая из-за горы противней, Рэдди льстиво захихикал:
  - Да она влюбилась в вас по уши, мистер Йен. А сама, - он ехидно смотрел на покрасневшую и растерявшуюся Оливию, - не хочет ничего делать. Вчера опоздала, и я чистил печь за неё.
   Накануне Йен сам опоздал и не отмечал приход работников. Получил за это взбучку от мистера Тёрнера. Поэтому взял за шиворот Оливию и рявкнул в лицо:
  - Смотри, доложу мистеру Тёрнеру, что ты не хочешь работать. На каторгу захотела?!
   А Рэдди потом весь день шипел за спиной:
  - Работай, крыса, и не докладывай на своих.
   Теперь он её так и звал - крыса.
   Чем ближе Оливия подходила к булочной мистера Тёрнера, тем медленнее она шла. Отчего-то мелькало перед глазами лицо зарезанного накануне жильца в их доме, в угловой комнате. Они с Бетти ходили посмотреть вечером после работы. Мистер Брукс лежал в луже крови с ножом в груди. А миссис Брукс рядом равнодушно глядела на него. Её равнодушие тогда поразило Оливию. "Да, мистер. Это я, мистер. Простите, мистер", - лишь бормотала полисмену тогда эта тётка с пустым взглядом. И Оливии сейчас казалось, что это коротышка Рэдди лежит в той багровой луже.
   Она тяжело вздохнула и взошла на крыльцо булочной. Взгляд её настороженно замер. Клубы ненавистного вкусного пара вырвались в дверь. Йен стоял за стойкой на месте хозяина и клацал костяшками на счётах. Взглянул мельком. И вновь клацнул. Когда она проходила в подсобку мимо, он потянулся отвесить ей затрещину:
  - Поспешите, мисс Томпсон!
   Она отклонилась. Он промазал. Проследил за ней сонным взглядом. Девчонка, вытянувшаяся и нескладная, в смешном капоре и малом пальто, застёгнутом на одну верхнюю пуговицу. Но веснушчатое лицо было славным, а пальто заметно топорщилось на груди. Взгляд её в ответ на оплеуху был серьёзным, исподлобья, и Йен разозлился, почувствовав отпор.
   Пять утра. В подсобке пусто, рыжий Рэдди опять опаздывал. Но Йен ему ничего не скажет. У них с Рэдди свои дела...
  
  44. Головастик
  
  Скарамуш мрачно молчал, уткнувшись в воротник пальто. Он видел, как Макс пытается выжать из этой игрушки всё, что только можно. Срезает путь и мчится по тёмным дорогам, не щадя машину на ухабах и ямах. Но чем ближе они подъезжали к побережью, тем меньше ему верилось, что удастся уже сегодня попасть на лодку.
  "Кроме того, для купального сезона рановато", - язвительно кривил губы внеземелец. Ещё холодно, и если бы не это неудержимое желание местного правительства во что бы то ни стало закрыть Внеземелье, он ни за что не отправился бы в обратный путь, прихватив с собой только маску и ласты. Они лежали в его тайнике с самого первого прибытия сюда.
   Тогда вскоре началось потепление в отношениях с Внеземельем, и головастики обнаглели настолько, что стали подниматься после полуночи на поверхность милях в трёхстах от берега. Достаточное расстояние, чтобы любопытным расхотелось просто отправиться поглазеть, и чтобы головастик успел уйти на глубину. Нужно было лишь стукнуть в окно старому Дюку, и за шиллинг он найдёт тебе лодку для переправы на корабль.
   Уже совсем стемнело, когда Скарамуш понял, что в сторону побережья несутся полицейские кэбы один за другим. Только сейчас он подумал, что эти два кэба, которые проскочили мимо них на повороте - они уже не первые. Гремели колёса и копыта, летела грязь. Но стоило Максу прибавить скорость, как они легко обгоняли их всех.
   Вот и пристань. Старое здание пограничной службы. Почти неохраняемое и странное по своей сути. Но, похоже, было решено, что от невидимого и мистически опасного Внеземелья защищаться - всё равно, что вести борьбу с ветряными мельницами. И поэтому, если внеземелец в природе существует и не хочет быть определён на каторгу или хуже того - на виселицу, то он явится сюда и получит-таки разрешение находиться в стране.
   Только толпа на берегу отчего-то собралась большая. Полисмены, вытянувшись в цепь, сдерживали едва. Задние ряды напирали на передние. Мальчишки шныряли по карманам, пока ротозеи шеи тянули, чтобы разглядеть.
   Макс и Скарамуш стали пробираться вперёд.
  - Чего лезете!
  - Умнее всех, видать!
  - Ну, ты! Сдай назад! Назад, сказал!..
   Но оглядываясь и натыкаясь на взгляд Скарамуша, расступались. Продолжали ворчать, даже совали кулаками в спину, но пускали вперёд. Некоторые усмехались понимающе:
  - Из этих.
   В первом ряду толкался и старина Дюк. Заросшее щетиной хмурое лицо англичанина расплылось в улыбке. Он подмигнул Скарамушу:
  - Набирай пятерых, доставлю в лучшем виде, мистер Форд. За вами, видать, пришли?
  - Привет, старина! Сейчас, осмотрюсь только, кто из наших тут, - и медленно добавил: - За нами, говоришь?
   Скарамуш перевёл взгляд с Дюка на море и мерцающую в свете маяка шевелящуюся холодной рябью дорожку. Макс вытянул шею и присвистнул.
   А внеземелец тихо выругался.
   Мокрая спина подводной лодки качалась на волнах далеко от берега. Поблёскивая мокрым боком, она то поднималась, и тогда становился виден весь её корпус, а то зарывалась в волну. Макс с жадностью рассматривал похожее на огромную рыбину тело машины. У открытого люка стоял человек и, приложив руку с чем-то похожим на бинокль, смотрел в их сторону.
  - Хороша, - покачал головой в восхищении Максимилиан.
  - Зачем? - пробормотал Скарамуш.
   Группы людей толпились на берегу, садились в лодки. Холодный ветер с моря гнал волны к берегу, и отправившаяся первая шлюпка с храбрецами никак не могла миновать полосу прибоя.
   Дюк поравнялся со Скарамушем. Прикурил, закрыв трубку ладонями. Покосился на негоцианта, не сводившего глаз с головастика, и громко спросил, перекрикивая шум прибоя, щурясь на брызги и морось, летевшие от волн:
  - Ну, так как, мистер Форд? Едем?
  - Едем, Дюк! - сказал Скарамуш. - Я сегодня, дружище, забыл купальный костюм! Поэтому вся надежда на тебя.
   Дюк посмеивался и уже махнул парню в толпе. Тот быстро стал перемещаться к берегу, пробиваясь сквозь толпу.
  - Клиент у мистера Дюка, не видишь?! - крикнул он.
  Толпа шевелилась и переговаривалась. Полисмены, стоя цепью, будто чего-то ждали.
  - Чего они ждут, мистер Дюк? - спросил Максимилиан у лодочника.
  - Полуночи. Чтобы запретить совсем отправку. И своих ждут.
  - Кого своих?
   Дюк кивнул на море. Показал куда-то в чёрную водную муть, перемешанную с ночным чернильным небом. В сторону от головастика.
  - Вон там...
   Только сейчас Макс заметил четыре большие шлюпки на воде.
  - Чёрт, что они там делают... на абордаж пошли что ли?! - воскликнул Скарамуш.
   Дюк мрачно усмехнулся, сверкнув в темноте глазами.
  - Ещё светло было, когда этот появился, - Дюк мотнул головой в сторону ворочавшегося в море головастика, - всплыл на глазах у всех! Народ прямо взвыл. Ты что! Такое раз в жизни бывает! Конечно, поговаривали, что ночами здесь всякое в темноте появляется. Но чтобы вот так, среди бела дня!.. Охрана в лодки попрыгала и к нему. А этот гад, проворный! Под воду ушёл. Лодки в воронке закрутило, еле выскочили. Одна перевернулась. Вроде бы всех вытащили. Теперь вот уже часа два как, друг против друга стоят. Сдаётся мне, что полночь уже.
   Ноги увязали в сыром холодном песке. Мелькали неясные тени. По берегу горели костры. Люди подходили, грелись, опять торопливо уходили в темноту, бегали и суетились. Полицейские требовали документы у внеземельцев, проходивших торопливо в узком проходе, прорезавшем толпу.
   С моря раздались выстрелы. Нестройными разрозненными щелчками они стали доноситься сквозь шум прибоя. Но огоньки выстрелов уходили поверх корпуса головастика.
   - Стреляют. Время вышло, значит, - тихо сказал Дюк, - надо подождать. Попадём под свои пули... По лодкам начали стрелять!
   Лодки, едва прошедшие полосу прибоя и двигавшиеся по освещённой маяком полосе, закружили на месте. Послышались крики людей.
   В это мгновение влажно-свинцовую тушу головастика осветило большой вспышкой. Зарево полыхнуло, темноту разорвало. Закричали люди на берегу. Побежали врассыпную, налетая и валясь друг на друга.
  - Не может быть, - проговорил Скарамуш еле слышно, - не могли они по людям...
   Снаряд ушёл в воду, взметнув гору воды вверх. Скарамуш провёл рукой по лицу, обхватил ладонью подбородок и так стоял, не сводя глаз с моря.
  - Не, парень, - Дюк, сидевший в лодке, вдруг положил весло на колени и мрачно сплюнул под ноги, - так не пойдёт. Если они в нас стрелять будут, не повезу я тебя. Ничего, доплывёшь сам.
  - Подожди, Дюк, подожди, - быстро проговорил Скарамуш, наклоняясь к нему, пытаясь разглядеть в темноте его лицо, - своих ведь не бросают, Дюк. Мы не можем вот так взять и бросить своих здесь. Им ведь потом не выбраться отсюда. Никак, понимаешь? Это будет невозможно!
  - Так-то оно так, - протянул лодочник, отводя взгляд.
  - Пассажиров берёте? - окрикнули из темноты. - Плачу реалами, парни, ваших фунтов не осталось.
  - А на кой нам со Стивом ваши реалы, мистер? - крикнул в ответ зло лодочник. - А-а! Садииись! Кто ещё там сзади мнётся? Давай, грузитесь ещё трое!
  - Возьмите, мистер Дюк, с грузом. За два места плачу.
  - Садитесь, мистер! Мне всё равно, было бы уплачено. А своим, кто здесь останется, сами ответите...
  - Бросай, Ганс, сундук за борт! - крикнул Скарамуш. - Того и гляди, перестанут переправлять людей, а ты барахло на корабль тащишь. Да и головастик не резиновый!
   Кончилось тем, что торговец выбросил сундук на берег, и взяли другого пассажира.
   Максимилиан стоял у лодки. Эта паническая суета и страх, страх остаться на чужом берегу навсегда, как-то передавались и ему, хотелось чем-то помочь этим людям, спешащим попасть на отходящий из гавани последний корабль. Но вряд ли он мог помочь. Разве что, в случае неудачи, забрать Скарамуша и отвезти в город, найти ему безопасное место для ночлега. Ведь внеземельцы тогда окажутся не только вне своей родины, но и вне закона.
   Никогда прежде здесь не было столь оживлённо. Полупустое одноэтажное здание пограничной службы и пустынное побережье на многие мили вокруг. Движение начиналось к ночи. Торговцы торопились к месту отправки. Было их обычно совсем мало. Пять-шесть, редко больше. Лодка отчаливала, превращалась в точку и скрывалась за горизонтом. Негоцианты, говорят, оставались там на своих цветных надувных плотах ждать.
  - ...достанут тючок маленький, плотный такой, нажмут куда-то. И начинает тюк распухать. Они его в воду бросают, и там уже эта штука дальше пухнет. Человек пять запросто удерживает... - рассказывал Дюк напарнику Стиву, стоя на берегу и пыхая трубкой. - Несколько раз пытался увидеть, куда они отправляются потом, но там, в море, подальше от берега темно, как в аду, и только черти из бездны мерещятся. Один раз до утра просидел, так ничего не увидел.
   А Макс, глядя сейчас на огромную машину вдали, думал, что и не должен был ничего Дюк увидеть - поднимется такая из глубины, заглушив двигатели, заберёт своих, задраит люки и уйдёт в адову бездну... неизвестно куда. И последовать за ней нельзя. В этом времени нельзя.
   Прибой с рёвом набрасывался на берег, оставляя клочья водорослей, и с шипением откатывался назад. Люди суетились вокруг, лодочники и пассажиры.
   Скарамуш убежал куда-то и вон... возвращается бегом в тусклом свете редких фонарей... Всё вокруг казалось декорациями. Ненастоящим.
   Наступило затишье. Далёкие выстрелы прекратились. Опять появился человек у люка, который до этого исчез. Опять рывками в мокрой темноте двигалась лодка. Пассажиры, укрывшись цветными внеземельскими дождевиками, сидели, низко пригнувшись, и боялись поднять головы.
  - Давай, Дюк, двигать, пока тихо, - сказал Скарамуш лодочнику и улыбнулся Максу, приложив два пальца к кепи: - Бывайте, сэр Максимилиан. Спасибо, что остался и подождал, ведь могли так и не отправиться сегодня. - Он вдруг помрачнел и усмехнулся, мотнув упрямо головой: - Очень хочу вернуться, Макс! Привык я к вам. Так привык, что там... дома... скучаю и спешу обратно, сюда. Я уж и не знаю, где у меня дом...
   Пошёл дождь. Мелкий и холодный. Парень-помощник начал отталкивать лодку от берега, днище заскрежетало по гальке. Дюк крикнул Скарамушу:
  - Надо спешить, мистер Форд! Ветер крепчает!
   Но внеземелец всё ещё стоял на берегу, всё оглядывал тёмный берег, где за густой темнотой и шумом прибоя, за цепью солдат и полицейских, за толпой зевак, лежал город.
  - Ты про Хельгу не забудь, Карнэби, - вдруг тихо сказал Скарамуш, посмотрев Максу в глаза, - богом тебя прошу. Ты ведь в бога веришь, это мы, теперешние, норовим у него ответ потребовать.
  - Не забуду. Поспеши, Скарамуш, что ещё им придёт в голову, кто знает, - ответил Макс. - А ты вернёшься. Не можешь не вернуться. И я буду просить тебя познакомить меня с этой красавицей поближе, - Макс улыбнулся и кивнул в черноту ночи, туда, где за завесой дождя и темноты качался на волнах, зарываясь округлыми бортами в воду, головастик.
  Скарамуш рассмеялся в ответ, хлопнул Максимилиана по плечу. Махнул рукой и побежал по воде за отошедшей от берега лодкой. Дюк громко ругался на внеземельца, что ему приходится крутиться в тягуне, вместо того, чтобы уже давно выйти из полосы прибоя.
   Максимилиан долго следил за лодкой, прыгавшей по волнам.
   Вот она пошла ровнее, взяв носом курс на поблёскивающий тускло бок головастика.
  "Длиной будет с моего Севера. Но корпус уже, гораздо уже. Как же мне хочется попасть внутрь..."
   Время, кажется, остановилось. В черноте волн и множестве бликующих пляшущих огней от фонарей, мощного луча света на носу подводной лодки и маяка невозможно было понять, что происходит.
   И Максимилиан, продолжая всматриваться, ждал Дюка.
   Дюк причалил нескоро. Уставший и мокрый с ног до головы. Крикнул Максу:
  - Всё хорошо, мистер! Мистер Форд на борту этого чудовища! Не хотел бы я оказаться в его утробе, Стив, - говорил он, обращаясь уже к своему напарнику, - ты видел, какой он огромный вблизи?! Садимся, господа! По очереди, не все сразу! Пока пускают, будем переправлять, не беспокойтесь...
   Спустя часа три поток внеземельцев иссяк. Одни уходили, не оборачиваясь, торопливо грузя тюки и сундуки, ругаясь из-за каждого свободного места в лодке. Другие, как Скарамуш, оборачивались и смотрели на город, на побережье, делали адью пальцами у виска и приподнимали цилиндры, кепи. Кто-то кричал что-то, но было не слышно из-за шума волн.
   Макс дождался, когда длинное вытянутое тело лодки стало погружаться. Ещё торчал люк. Потом исчез и он. Когда корабль исчез полностью, толпа некоторое время ждала, что он сейчас, вот сейчас вырвется опять на поверхность... Но нет.
   Люди стали расходиться.
  - Нечисто тут дело, без дьявола не обошлось. Куда он мог сгинуть?!
   Двигатель автомобиля, как Макс и ожидал, давно остыл. Завести его посреди ночи, вдали от мастерской, нечего было и мечтать. Максимилиан заплатил сторожу пограничной службы за то, чтобы старик присмотрел за машиной, пока он не сможет забрать её. Старик чем-то напомнил ему Бигза. Спокойный и молчаливый.
  - Всё будет хорошо, мистер, не беспокойтесь. Только, как вы сами доберетесь до дома? В такое время здесь кэб не найдёшь. Идите, мистер, до паба, что у дороги. Может быть, вам повезёт. Ведь сегодня все будто сошли с ума из-за этих внеземельцев, будь они неладны!..
   Возле паба под названием 'У развилки' удалось взять кэб. До Рабочий посёлок, кружа по окрестностям, доехать получилось нескоро. И сон не шёл.
   Вспоминался Алекс.
   Потом появился Леон. Обугленный и смеющийся. Он что-то говорил, шёл впереди, Макс его догонял. А Леон оборачивался и смеялся:
  - Тебе ещё рано, Макс, отстань, будь любезен!
   Леон всегда был улыбчив и до смешного церемонный...
   В свою нору в подвале под брюхом дирижабля Максимилиан добрался уже, когда светало. Обрадовался, что в ангаре никого нет. Новый хозяин наведывался сюда часто. А теперь было тихо. Только дирижабль, уже готовый к полёту, и Макс, больше никого.
  
  45. Всё готово
  
   Спал он недолго. Проснулся оттого, что Алекс, весёлый и здоровый, наклонился над ним, и вдруг громко сказал:
  - Так мы полетим или нет?! Сколько я буду тебя ждать?
   Макс сел на топчане. Долго сидел, обхватив лицо ладонями. Темно. По обшивке ангара стучал дождь. Здесь внизу шорох дождя доносился едва.
   "Над проливом сейчас снег, Алекс. Завтра пойдём. Я обещал Одноглазому выйти завтра, он уже там... Как мне вас не хватает... На Бена одна надежда. Если отец замолвит за него слово. Всё меняется, Алекс, и я надеюсь на отца".
   Макс надел на старый, висевший мешком, свитер, куртку, сунул ноги в стоптанные ботинки и на ощупь прошёл к тянувшемуся на кронштейнах вдоль стены столу. Потянулся к газовой лампе над головой, открыл газ и щёлкнул зажигалкой, оставшейся от Скарамуша. Опять щёлкнул и, чертыхнувшись, отбросил её. Закрутил вентиль с газом и стал шарить на столе спички. Нашёл и зажёг лампу, ещё одну. Потом зажёг керосиновую лампу на столе. Стало светло. Растеленный чертёж гондолы с двигателем был придавлен рубанком и кружкой с чаем.
   Максимилиан допил чай, глядя на чертёж.
  "Видел бы ты, Алекс, как мы ставили двигатель. Одноглазый привёл своих. Ты теперь ведь знаешь, Алекс, что я не мог отказать Чарли, никак не мог. Это такое дерьмо, Алекс. И я в него угодил по самое горло. Но Одноглазый хвастал, что из полиции забрали заявление на меня, сказали, что, мол, вышла ошибка. Я ему не верю... но... и полисменов здесь больше не вижу... Думаю, им не особенно и хотелось в этом деле копаться, к тому же, это ведь дело Карнэби".
   Макс вдруг понял, что вот уже какое-то время разговаривает с умершим другом. Усмехнулся.
   "И вот ведь, с Леоном я так не разговаривал... Но... тогда мы были ещё вместе: ты, Хельга, тогда пришла Джинни... Это всё одиночество, Алекс, я совсем один. Нет, не один, у меня есть дирижабль. Смогу ли я один его поднять в воздух... Да... не раскисать. Ты прав... или это сказал Поль? Я совсем запутался".
   Макс отодвинул локтём хлам и вытащил на свет ящик. Винтики, гвозди, металлические пластины, старые часы, шестерёнки. Загрёб ладонью мелочь и задумчиво разглядывал, перебирая пальцем.
   Сел на табурет. Придвинул лампу и надёл увеличительное стекло на правый глаз, сгорбился над столом, став похожим на старика-часовщика. Тонкий пинцет в его руке ловил шайбы и шестерни и ловко садил друг к другу. Ножницы по металлу вырезали из обрезка металлической полосы миниатюрные крылья, ноги, руки, лицо. Макс улыбался, вырезая девчоночий профиль. Тонким сверлом просверлил отверстия в крылышках и соединил детали. Навесил "оборочек" и "рюшечек" из винтиков и шайбочек.
   А потом открыл маленькую коробочку и достал осколки изумруда.
  "Это мамино, - Макс по-прежнему обращался к Алексу, - она до сих пор отдаёт мне сломанные брошки и прочие безделицы, видимо, помнит моего жука, что я подарил ей, и догадывается, что я на них порой выживаю. Эта брошь упала под колёса, когда мама выходила из кэба. Камни здорово повреждены. А мне и нужны сейчас лишь маленькие капельки... Вот так".
   Он просверлил на голове отверстия, прикрутил вырезанные из металла маленькие чашечки с усиками, похожими на лепестки. Вложил в чашечки камешки и зажал их усиками.
   Надел на палец игрушку и откинулся на стуле.
   "Это для Салли, помнишь, я для неё кресло делал? А вторая, такая же, будет для Летиции... потом... теперь не успею..."
   Он быстро стал собираться. Надел пальто, переобулся. Поднял воротник. Сунул игрушку в карман, выключил свет и поднялся наверх. Прошёл мимо дирижабля. Постоял перед ним, будто вспоминая, всё ли готово к завтрашнему дню. И вышел.
   Дождь лил, не переставая. Превращая день в сумерки, небо - в серый, в заплатах туч, мешок, землю под ногами - в грязное месиво. Максимилиан быстро шёл, наматывая грязь на сапоги.
   Рабочий посёлок в сумерках поблёскивал редкими тусклыми огнями. Голые кусты уныло тянулись вдоль обочин, свесив ветки в сточную канаву. Главная улица была пустынна. Район казался грязным бродячим псом, нашедшим укрытие в кустах и теперь зло поглядывающим на тебя, с чем ты идёшь, нет ли у тебя в руках палки, что огреет по спине, когда ты уже не ждёшь этого, и не лучше ли сразу вцепиться тебе в голень, а ещё лучше - в горло. Бродяги они знают, что если не ты, то - тебя. Закон улицы. И если ты живёшь в Рабочий посёлок, ты знаешь, что здесь надо держаться настороже... Вонь от нечистот дождём и смогом прибило к земле. Она плыла над дорогой, смердя и смешиваясь с клубами пара, заползая в дома. Но идти было недалеко. Первый проулок от дороги.
   Булочник ещё не закрыл свою лавку, и Карнэби по пути купил три сладкие витые булки и батон. Потом подумал и попросил фунт сахара. Хотел купить и конфет, но пошарил в карманах, нащупал лишь отложенную на отлёт сумму, пожал плечами и сказал мальчишке-слуге за прилавком:
  - Это всё. Посчитайте, мистер.
   Завернув покупки и выйдя опять под дождь, Максимилиан вскоре свернул направо и остановился перед домом. Двухэтажный он, казалось, врос по самый первый этаж в землю. Но это всего лишь узкие, закопчённые окна подвала. В грязные окошки, сквозь тусклый свет керосиновой лампы, виднелось много людей, кто стоял, кто лежал прямо на полу.
   Макс поднялся по шаткой лестнице на второй этаж и прошёл в длинный коридор. Оборванные истощённые дети выглядывали из дверей, их глаза приковывал к себе край булки, высовывающейся из-под руки Макса. Запах от свежего хлеба дразнил и заставлял детей следить взглядом за господином. "Может быть, господин будет так добр?" - настороженно говорили их глаза.
   Карнэби разломил булку и протянул мальчишкам.
  - Спасибо, сэр, - прошептал мальчик, растерявшийся и почти сразу спрятавшийся за дверь.
   Другой, постарше, не мешкал, схватил булку и тут же начал жадно есть, набил полный рот и только тогда спохватился:
  - Спасибо, мистер!
   Из двери выглянула девочка, маленькая и тихая, с ввалившимися глазами, тонкими пальчиками, протянула руку, очень тихо произнесла:
  - Подайте, мистер.
   Максимилиан протянул и ей булку. Прошёл мимо и снова обернулся на неё. Старший мальчишка уже стоял рядом. Макс пригрозил ему пальцем, а девчушка скрылась в своей комнате.
   Карнэби стукнул в первую комнату по правой стороне. Дверь качнулась внутрь.
   Комната была плохо освещена. На грязном полу сидел ребёнок двух-трёх лет. Женщина, высокая и худая, вышла навстречу Максимилиану и всплеснула руками:
  - Добрый вечер, сэр Максимилиан! Салли, ты видишь, кто пришёл?
   От окна развернулось кресло. Светловолосая девочка лет пятнадцати ловко крутанула высокие колёса, объехала лихо брата или сестру на полу и через мгновение уже притормозила возле гостя, обхватила его тонкими руками и, запрокинув голову, улыбаясь, уставилась на Макса.
  - Я вас жду и жду, мистер Максимилиан!
  - Салли, так нельзя! - воскликнула мать. - Мистер Карнэби рассердится!
  - Ничего, Елизабет, - улыбнулся Макс и кивнул на малыша на полу: - Это ваш?
  - Куда мне, стара я уж мистер Максимилиан, - женщина махнула рукой, - соседка на фабрике работает, оставляет мне Бернадет.
   Бернадет встала на четвереньки, медленно поднялась, взялась за подол женщины и уставилась на Макса, сунув палец рот.
   Макс протянул женщине хлеб и сахар:
  - Это вам, Елизабет. И ещё, - он положил ей в ладонь свёрнутые купюры, - здесь немного, но всё-таки... Как у тебя дела, Салли?
  - Я прочитала все книги, что вы принесли мне, - выпалила девчонка, улыбаясь.
  - Ты молодец, - покачал головой Максимилиан, он чувствовал себя неуютно под этим взглядом, наивным и ждущим от него чудес. - Это тебе, пусть это будет твой ангел-хранитель.
   На тонкий пальчик Салли игрушка была великовата, и она просунула два пальца. Стала рассматривать и вертеть. Поехала к окну.
  - Ох, да это же... - Елизабет вытянула шею, шурясь, пытаясь разглядеть камни. - Вы её балуете, мистер Карнэби, - тихо сказала и покачала головой женщина, строго поджав губы, - вряд ли ей стоит привыкать к такому.
  - Я пришёл узнать о Бенджамине, Элизабет, - перевёл разговор на другую тему Максимилиан, - как у него дела?
  - Ой, - всплеснула руками женщина, посветлев лицом от радости, - спасибо вашему отцу, сэр Максимилиан. Бенджамина отпустили под поручительство мистера Карнэби, и на радостях Бен пропадает на работе вот уже третий день до позднего вечера. Я ему передам, что вы приходили.
  - Спасибо, Елизабет, - улыбнулся Максимилиан, чувствуя, что его охватывает и разочарование, и радость одновременно - странная смесь, захотелось быстрее уйти, - очень рад за Бенджамина. Хорошая новость. Только прошу передать ему, что завтра с утра я улетаю. Если он не сможет прийти утром, то можно и не приходить совсем. Меня не будет.
  - Я передам, сэр Максимилиан, - кивнула Элизабет, видя, что парень заторопился.
  - До свидания, Салли, до свидания, Элизабет...
   Максимилиан шёл в полной темноте по полю. Но он так часто проделывал это, что ноги, казалось, знают дорогу сами. Дождь прекратился, а мокрое пальто не грело.
  "Странное дело, Алекс, я так ждал этого дня. Я шёл к нему. И вот всё готово. А я... совсем не хочу лететь. Интересно, придёт завтра Бен или нет? Тогда придётся оставить у ангара открытую крышу. Открыть я её могу и сам. Север уже накачан газом, стоит на якоре... Открой крышу, отдай швартовы и вперёд..."
  
  46. В путь
  
   Бен появился только после полуночи. Узнав, что приходил Карнэби младший, расстроился. Поморщился, поскрёб щетину и засобирался, на ходу схватив кусок хлеба и жадно запихав в рот.
  - Да ты поешь, парень сказал, что летит только утром, - сказала Елизабет, следя за ним сонным взглядом.
  - А-а, так это совсем другое дело, - Бен задумчиво дожевал и принялся стягивать промокшую рабочую куртку.
   Наскоро поел, сосредоточенно молча, и всё-таки решил выспаться, а перед самым рассветом отправиться в ангар. Сел на застеленный ко сну старым одеялом топчан и скинул сапоги.
  - Сэр Максимилиан приходил за помощью, а ты спать укладываешься, - от стены пробурчала жена.
  - То ты меня просишь остаться, - ухмыльнулся Бен, зевая и потягиваясь, - то гонишь, будто пса. - И строго добавил, засыпая: - Я сам знаю, что мне делать и когда, миссис Доул. Кроме того, сэр Максимилиан не первый раз летит. И в этот раз, он мне рассказывал, всё будет точно также... Эта махина отличается лишь тем, что будет дольше держаться в воздухе и ею можно управлять. Это тебе не воздушный шар, который первым порывом снесёт ко всем чертям в сторону... Там сложности с крышей...
  - С крышей? - слабо удивилась Елизабет.
  - Да намудрил парень. Хочет через крышу дирижабль выпустить. Механизм придумал подъёмный. Пневматический. Ну, знаешь, в доме миссис Арчибелд с первого этажа на второй почта домашняя, я чинил как-то...
   Усталость, однако, не давала ему говорить, челюсти его тяжелели, и он начинал засыпать с открытым ртом.
  - А! Дети тогда решили собачку миссис Арчибелд поднять к ней в спальню, почту заклинило. Ты тогда долго ругался. Надеюсь, ты не улетишь с сэром Максимилианом куда-нибудь в Манчестер, как в прошлый раз?
   Бен вздрогнул и пробормотал:
  - Точно!.. Пса звали Деш, и он обгадился в почте, убирать пришлось мне...
   Всхлипнул и захрапел.
   Проснулся так же просто - вдруг. Вздрогнул и открыл глаза. Пора. Можно было даже не сверяться по старым часам, долгие годы привычка работала безотказно. В комнате темно, слышно дыхание жены, дочери, двух сыновей, вернувшихся немногим раньше его с верфи. Стойкий запах пива, рыбы и лука. Пищат мыши, и бегает по столу крыса. Хрустит засохшей коркой. Точно крыса, для мыши тяжеловата будет. Тесно, холодно и тихо. Значит, далеко за полночь, ты дома и всё хорошо. Позади участок и почти сотня человек в одном помещении, страшные ночи, когда спишь стоя и не знаешь, проснёшься ты живым или тебя прирежут. Потому что ты не уступил место у стены, где можно опереться, или не отдал свою пайку.
   Бен вздохнул и стал торопливо одеваться. Хотелось успеть к Максу до работы. Может быть, удастся его уговорить отправиться позже. Он мог бы придти вечером. Всё, как следует, проверить...
   Холодно. Сырой туман полз из низин. Видно только перед самым носом. Бен шёл, чертыхаясь, по краю поля.
   Ангар надвинулся чёрной глыбой вдруг. И старик подумал, а что если парень ещё спит... вздохнул и занёс кулак, приготовившись стучать. Но дверь была открыта.
  - Есть кто живой? - Бен осторожно заглянул, бывало, что и прилетало чем-нибудь, если, не подумав, дверь быстро откроешь.
  - А я тебя, Бенджамин, уже не ждал, признаться.
   Голос Макса раздался откуда-то снизу. Бен наклонился и заглянул в открытый люк в подполье. Там горел свет. Свет горел везде. Язычки пламени очумело мелькали в множестве газовых рожков и керосиновых ламп. Было светло как днём.
  - Я здесь.
   Голова Макса торчала из второго люка. Он махнул.
  - Смотри.
   И исчез. Раздался скрежет. Подуло холодом. Бен задрал голову. В крыше появилась щель. Полетели снежинки.
  - Ты смотри, работает, - прошептал Бен, - не верил ведь я, что эта штука заработает. Слишком торопились...
   Он с опаской разглядывал дирижабль, огромная туша которого надулась плотным горбом, стремясь ввысь. Держали его два огромных корабельных якоря, прижатых рычагами к полу. Дом-то не унесёт. Но Бен с сомнением покачал головой. Эта махина, похоже, много чего может потянуть за собой. Перевёл взгляд на гондолу.
   И пошёл вдоль корпуса дирижабля, разглядывая, вытянув шею, её содержимое. Подивился на странного вида двигатель. С уважением постоял возле него. По сравнению с теми, что он видел в паровозном депо, этот раза в шесть меньше. Скептически поджал губы, разглядывая поршни, тросы, шкивы, дошёл до огромного винта.
   А крыша уже разделилась на две половины, которые застыли вертикально и неподвижно. Ветер гулял по ангару.
  - Дело за малым, сэр Максимилиан! - крикнул Бен. - Сесть в гондолу и сделать всем адью!
  - Всё готово, Бен! Всё готово для этого, - крикнул Макс снизу.
   Бенджамин стал спускаться к нему. Увидел на столе в куче хлама знакомую игрушку-дирижабль со встроенным в неё Максимилианом часовым механизмом с пружиной. Завёл её и отпустил. Дирижаблик закружил по подвалу.
  - Быстро вы эту махину собрали, сэр Масимилиан, - Бен растерянно смотрел, как Макс торопливо одевается, не иначе, парень сейчас и сорвётся.
   А тот надел на свитер ещё свитер, двое штанов, а поверх рабочие - грубого сукна. Натянул прорезиненную рыбацкую куртку. Затянул ремнём потуже, чтобы не болтались обшлага. Приготовил две пары перчаток и очки.
   Остановился посредине и некоторое время следил глазами за порхающим дирижаблем.
  - Одноглазый согнал сюда столько народа, Бен, что оставалось только командовать. Народ, конечно, не чета вам с Алексом, косорукий, да и наплевать им на мой дирижабль, но Чарли они здорово боятся. Так что старались, переделывали по десять раз, но старались.
  - А, давайте, я с вами пойду, сэр Максимилиан.
   Макс покачал головой.
  - Вряд ли это хорошая идея, Бенджамин, - улыбнулся он, - да ещё неизвестно, как буду возвращаться, дирижабль теперь не мой. К тому же, нечего бояться. Двигатель этот совсем не похож на наши. Я его вчера опять завёл, вхолостую, так он до сих пор тарахтит. Только за уровнями следи. И отдача совсем другая. Он раз в десять мощнее. Кроме того, пар не выбрасывается, а конденсируется и вновь используется. Значит, и запас воды меньше. Да, Внеземелье закрыли, слышал? Скарамуш ушёл прошлой ночью.
  - Слышал. Я не знал этого Скарамуша, только из ваших рассказов, - проворчал Бен. - По правде, сказать, и пусть закрывается. Каша одна в мозгах от этого Внеземелья. Вот живёшь себе и думаешь, что всё устроено, так, как устроено, и устроено это богом. А появляются эти внеземельцы, и ты понимаешь, что кому-то он устроил жизнь по-другому. И наши сэры и пэры там не такие уж и сэры... Простите, мистер Максимилиан! Я заболтался и хватил лишку.
  - Нет, ты прав, Бен. Потому что устроено это не богом, а людьми. Людям и придётся это менять... Мне нужно спешить. Завтра я уже должен быть в Азгое и отметиться с дирижаблем в списках на участие в регате.
  - Успеете ли? - с тревогой окинул его взглядом Бен. - Нет, всё-таки я пойду с вами! Буду на подхвате.
  - Не надо, Бен. Ни к чему. Здесь вполне можно управиться одному, у штурвала. А если что с двигателем или гайдропы там по прилёту сбросить, - усмехнулся Макс, - штурвал можно заклинить. Ну, а в небе я не в первый раз, Бен, и надеюсь, не в последний.
   Говорил он уверенно, посмеиваясь. Знал, что убедить старика сейчас можно лишь этим. И старик, и правда, стал успокаиваться, подумав, в свою очередь, что сейчас парня тревожить сомнениями, только уверенности в себе его лишать.
   Опять же он помнил, что в небе Максимилиан всегда держался спокойно. Воздушные шары его ни один не попал в катастрофу, разве что пару раз в грозу, и то приземлился же как-то сумел. И гроза - это от бога. От него не так и обидно, чем по собственной глупости. Бенджамин вздохнул. Подумал, что на работу он всё-таки опоздает, ведь парня торопить нельзя. А вслух спросил:
  - Сколько над проливом лететь, сэр Максимилиан?
  - Часов семь, по рассказам Бёргссона, - Макс уже стоял в шлеме и перчатках.
   Бен покивал головой.
  - Показывайте, как дверь за вами закрыть, - усмехнулся он и тихо добавил: - Буду молиться за тебя, парень, и своим накажу.
  - Всё будет хорошо, Бен, всё будет хорошо.
   Они обнялись.
  - Смотри, Бен.
   Максимилиан показал два внушительных рычага, разводящих створки крыши.
  - Я их хоть с места-то строну? Шутка ли, крышу двигают, - смеялся Бен.
  - Сдвинешь, - посмеивался в ответ Макс, - как скажу, опустишь рычаг, который давит на якорь. Сначала один, любой.
   Но глаза его были серьёзны. Быстрым взглядом снова и снова он пробегал по большому подвалу, ничего не забыл ли, взгляд замирал на уткнувшемся в одеяло дирижаблике.
  - Ну, всё, Бен, пора.
  - Вперёд, сэр Максимилиан, и мягкой посадки вам, мягкой посадки, - говорил Бен парню в спину, проследив за его взглядом.
   Выбравшись наверх, Макс поднялся в гондолу и прошёл к двигателю. Некоторое время Бену было ничего не видно и он, подняв голову, стал разглядывать очень плотно "обшитые" мешками с песком створки крыши, её торцы и, самую малость, стены. "Ишь ты, и то верно, фарватер-то узкий, пройти, не ткнувшись, сложно".
   А двигатель взревел уже, и Макс крикнул:
  - Отдать швартовы!
   И махнул рукой на якоря.
   Бен уже стоял возле них. Рычаг пошёл вверх легко, натужно лишь загудел хорошо смазанный механизм.
   Макс вручную вытягивал якорь.
   Дирижабль дёрнулся брюхом. Медленно потянулся с пола гайдроп, сброшенный с носа дирижабля.
  - Второй!
   Бенджамин отпустил и второй якорь, стараясь держаться в стороне от махины, обросшей ракушечником. Отходивший всю жизнь по воде, он теперь втягивался на борт и собирался отправиться в небо. Бен следил за ним, опасаясь, что его начнёт раскачивать, но высота была ещё невелика, и всё прошло хорошо.
   Дирижабль стал быстро подниматься, будто радуясь свободе.
   Он въехал тяжело куполом в правую створку крыши, протянул бортом по стене, задевая и срывая все мешки подряд.
   От толчка отпрянул от стены и пошёл влево.
  "Эк, водит", - качал головой Бен.
   Макс стравливал балласт, и дирижабль принялся подниматься быстрее.
   Бенджамин подумал, что створки очень удачно закрывают Север от ветра, иначе его уже стало бы сносить. Опять же сегодня ветра почти нет. Подморозило и, похоже, будет ясно. Может, даже выглянет солнце.
   Купол дирижабля поднялся на высоту створок. Миновал их.
  "Даже не дрогнул, а шар уже бы понесло", - с уважением хмыкнул старик.
   "Север" стремился всё выше и выше. Улыбающееся счастливое лицо Максимилиана показалось над бортом. Он помахал быстро, что-то крикнул и исчез.
  - Ох, парень, молодец. Храни тебя, Господь, - Бенджамин вдруг понял, что плачет. - Стар я стал, сопли развёл.
   Он почувствовал, что крепко держится за рычаг. Отпустил его.
   Долго смотрел в светлеющее небо. Дирижабль уверенно шёл вверх, теряясь в предрассветных сумерках. Вот облако пара окутало его корму, и винт превратился в мелькающее колесо.
   Дирижабль дёрнулся, повинуясь будто нехотя. Взял курс на пролив и скоро скрылся из глаз.
  
  47. Штрудель
  
   В девять утра ей полагалась короткая передышка. Это если толстой стряпухе немке фрау Лизетт не потребуется помощь. От печей шло тепло. Кухня сверкала чистотой. Трещали дрова в печах. Ливси и Рэдди садились за один стол. Не глядя друг на друга, они в молчании ожидали свой завтрак.
  Фрау Лизетт резала вчерашний круглый ржаной хлеб, самый дешёвый - с отрубями и жмыхом, наливала крепкий чай, в воскресенье - с сахаром. И уходила к печам. Вторая партия хлеба - длинные белые французские батоны - готовы.
  Фрау Лизетт ловко орудовала противнями. Коричневое клетчатое платье заслоняло, казалось, собой всю кухню. Её руки в белых крахмальных нарукавниках мелькали методично. Рраз и на тебе противень в твой угол, рраз - и ещё один, рраз - и ещё... Вот её толстые пальцы лениво отломили кусок румяного багета и сунули в маленький тонкогубый рот. Хруст корочки и белый рваный аппетитно-рыхлый мякиш вызвал у Ливси раздражение, и она отвела взгляд. А фрау Лизетт хрустела и хрустела и умяла добрую треть горячего ещё батона.
   Оливия давно съела свой кусок. Собрала крошки со стола и щепотью отправила в рот. Рэдди сидел, скучая, болтая ногой. Половина его куска осталась лежать на столе.
  - Можешь съесть, крыса, разрешаю, - насмешливо сказал он.
   Встал и, сунув руки в карманы штанов, пошёл к двери.
   Ливси схватила хлеб и бросила ему в спину. Рэдди не обернулся. Но послышалось знакомое ненавистное хмыканье.
  - Оливия, принеси из кладовой четверть сливочного масла! - крикнула Лизетт, увязнув по локоть в опаре для булочек. - Быстро! И поставь топить!
   Ливси сорвалась, уже зная, что если помедлит, то Лизетт за это долго ещё будет помнить, шпыняя по мелочам, не давая присесть. А так, может быть, ещё и батона отломит.
   Выскочив из кухни, она увидела в коридоре Рэдди, жующего что-то и чавкающего. Отвратительно вкусно запахло сочным жареным фаршем. Ломоть мясного штруделя, приготовленного Лизетт хозяевам на завтрак, исчезал на глазах.
   Оливия никогда не пробовала штрудель. Она услышала о нём здесь, в доме мистера Тёрнера. Пахло этими верчёными в тонкое тесто штуками всегда на весь дом.
  - Ну что, крыса, подобрала и доела? - довольно жмурясь, как сытый кот, спросил Рэдди. - Крысы они такие, хах!
   А Оливия вдруг вцепилась мальчишке в волосы. Тот взвыл. А девчонка отпустила, и начала зло бить кулаками в ненавистное лицо.
   Рэдди сначала всё пытался сохранить кусок штруделя. Мальчишка бешено вытаращил глаза, шипел, и крошки летели у него из набитого мясом рта. Наконец отбросил штрудель и зарычал:
  - Да ты совсем спятила, дурра!
   Схватил её за волосы, и, быстро наклонив лицом вниз, ударил коленкой в лицо:
  - Крыса, крррыса... знай своё место!
  - Что это?! Вас ист дас?! - закричала фрау Лизетт, выбежав из кухни, и принялась охаживать сцепившихся скалкой. - Стоять, дрянь! Дрянь! Стоять! Стоять!
   От обрушившихся на неё с двух сторон ударов Оливия сжалась. Но и Рэдди вскоре отпустил её волосы. А скалка прыгала и прыгала по их спинам, по опущенным головам, по рукам.
   Ливси закрывала лицо ладонями, голову прикрывая локтями. Она молчала, сцепив зубы и зажмурившись.
  - А-а! - визг Лизетт отчего-то совпал с тем, что скалка остановилась, и одновременно - со страшным грохотом.
   Оливия нерешительно открыла лицо, машинально заметив, что рука вся в крови.
   Лизетт, подскользнувшись, упала и теперь лежала на полу, возилась, как большой толстый жук, перевёрнутый на спину, охала. А под ногой её грязным ошмётком валялся раздавленый штрудель.
   Ливси хмыкнула и зажала рот рукой, сделав круглые глаза, стараясь не расхохотаться. Поняла, что сейчас она не сможет сдержаться. Нет, не сможет. И тогда Лизетт ей этого никогда не простит. Нет, смеяться нельзя. Ливси перевела взгляд на своего обидчика и увидела, как тот слизывает языком кровь с разбитой губы и давится от смеха, глядя на неё. Но тут Рэдди спохватился. Принялся поднимать немку.
   - Миссис Лизетт, давайте я вам помогу! Опирайтесь на моё плечо, - затараторил он, задыхаясь от смеха, таща стряпуху на себя.
  - Ой-ой-ой, да, отстань ты, паршивец, швайне бой! Швайне бой! - в гневе она перемешивала немецкие слова с английскими и молотила кулаками по мальчишке...
   За украденый штрудель их обоих оставили без обеда. За драку всыпали розог. Фрау Лизетт посоветовала розги из терновника.
   Мистер Тёрнер не отменил розги для Оливии. Правда, её отхлестали по плечам. Рэдди досталось больше. На рубашке и штанах проступили тёмные кровяные полосы. Мальчишка зло щурился, храбрился и по-прежнему усмехался, с Оливией не разговаривал и отводил взгляд.
   Но крысой больше в этот день не назвал.
   А вечером, когда Лизетт их прогнала с кухни и приказала отправляться домой, он подошёл и тихо сказал Оливии:
  - А ты отчаянная. Поработать не хочешь? Мне помощник нужен...
  
  48. Через пролив
  
   Холодно. Так высоко он ещё не поднимался. Огромный тридцатифутовый винт со свистом разрезал воздух. Белый дым плыл, рвался, расползался клочьями. Внизу, вокруг, везде: только облака и синева неба. Макс стоял, широко расставив ноги, держась за штурвал. Этот штурвал они с Алексом сняли в порту со старой развалины под названием "Conqueror" ещё в самом начале строительства первого "Севера". Винт эмигрировал оттуда же. Макс улыбнулся:
  - Алекс! - и уже очень тихо добавил: - Ну, ты видишь. Идём к Проливу...
   И тут же перевёл взгляд на высотомер. Две тысячи футов. Лишь бы баллонеты выдержали. Минус сорок по Фаренгейту за бортом. Плюс сильный ветер, здесь, наверху. Кажется, все шестьдесят. Надо спускаться. Но открывшееся зрелище захватывало дух.
   Резаные, будто пирог, окрестности, плыли в предутренней облачной дымке. Солнце огненное, ослепительное, вставало на востоке. Справа, где-то в той, сумрачной ещё промозглости - Атлантика. Впереди - побережье, дальше - голубая лента пролива.
   Но надо снижаться. Вспомнился Бёргссон: "Всё просто..." Бёргссон потянул канат, привязанный к балласту, болванке в полтонны, на стальном тросе. Трос протянулся под брюхом баллонетов через всю гондолу. Балласт по стальному тросу мягко пошёл вперёд. Тяжёлая Афалина, стоявшая на приколе, тогда чуть заметно накренилась. Макс от неожиданности ухватился на борт, а Бёргссон расхохотался и стравил трос. Лебёдка на корме тут же смотала его, балласт поехал обратно, и Афалина выровнялась.
   Скарамуш долго издевался над Максом, когда он рассказал ему, как будет управлять дирижаблем. "Дёрнул за верёвочку... ахаха... Но! Просто, и работает. К тому же не через Атлантику ты собрался. Через Пролив и обратно. Приемлемо. Одобряю".
   Эти два коротких разговора решили дело.
  - Ну, что, Алекс, пора вниз!
   Спустившись до тысячи футов, Максимилиан почувствовал, что стало теплее. В небе он находился уже... он бросил взгляд на часы, подвешенные с открытой крышкой напротив - час пятнадцать. Как всегда самое простое забывается в первую очередь. Вот и часы забылись, пошли в ход карманые.
   Очень хотелось есть. Макс окинул глазами пол гондолы. В последнюю ночь он постоянно сюда что-нибудь закидывал "по пути". Заклинив руль в одном положении, он добрался до двигателя, проверил датчик пара и уровень воды в котле.
   Хотя котлом это назвать нельзя было, размеры совсем другие. Макс несколько раз принимался разглядывать странный бак, как его назвал далёкий внеземельский механик в своём чертеже, а Скарамуш, посмеиваясь, обозначил его как старый авиационный двигатель. Макс тогда выслушал название и спросил, что это значит. "От старого самолёта, похожи очень отдалённо на ваш планер", - скучающе пояснил внеземелец. Только и всего. А Макс уже лихорадочно рисовал себе стальных птиц в небе. Были они огромные, белые, а какие же ещё, если у них такой двигатель? Поднимались безумно высоко, переворачивались, кувыркались и парили в небе, подчиняясь руке невидимого лётчика...
   Макс улыбнулся - нашёлся свёрток с хлебом.
   "Больше ничего, Алекс, ты бы надо мной сейчас смеялся. Как без еды в такой путь? С этого ведь надо начинать сборы, сказал бы ты, а Леон обязательно достал бы припрятаное на чёрный день и приготовил бы совершенно из ничего что-нибудь необыкновенное. Я так не умею. И вот я с двумя сухарями в небе. Впереди ещё пять часов пути, не меньше. Но это ерунда, по сравнению с тем, что я смертельно хочу спать..."
   Дирижабль плыл уже над проливом. Высота тысяча футов. Позади пустые набережные, несколько человек проводили взглядами огромное сигарообразное тело, проплывшее над головами. Рыбаки, возившиеся у причала с лодками, что-то кричали вслед. Макс помахал им и опять ухватил штурвал. Заклиненый он начинал незаметно уводить дирижабль на круг, или, скорее, на эллипс.
   "Три часа в пути. Съеден второй сухарь, Алекс. Поужинаем в Азгое, да".
   Монотонное движение машины, глухой рокот двигателя, ветер слабый, внизу тянется и тянется на многие мили серо-синее холодное море. Ни одного корабля, ни одной лодки. Лишь полоса меловых скал в туманной пелене сзади. Если подняться выше, то становится виден и другой берег. "Можно было пройти через пролив в более узком месте, но тогда пришлось бы делать крюк... Регата начнётся в Азгое... А Скарамуш говорит, что во Внеземелье нет никакого Азгоя... Странно... Как может не быть Азгоя? Алекс!.. Я сам помню, как мистер Блаунт вытаскивал нож из твоей ужасной раны! Как такое могло случиться, что нож... по-прежнему в ней?!"
   Алекс стоял перед штурвалом. Раскинув руки, он, казалось, подставил лицо ветру. Волосы, пшеничные раньше и свалявшиеся колтуном теперь. Рабочая куртка, надутая пузырём, разорванная до пояса, стояла колом от пропитавшей и засохшей крови. Нож торчал в багрово-синей спине, справа, чуть выше лопатки. Он обернулся. Страшное его лицо, грязное от копоти пожара, перекосилось от гнева:
  - Макс, не спи, придурок...
   Максимилиан очнулся. Высотомер показывал двести девяносто футов. Нос дирижабля тянуло медленно вниз.
  
  49. О мышином шкафе и телеге-судьбе
  
   Мисс Петигрю сегодня пребывала в прекрасном настроении. Старая дева сидела в кресле у окна и вязала. В чепце, в светлом, свободном платье, закрытом глухим воротом под горлышко. Блёклое солнце освещало её. Она была длиннолица, курноса и бледна. Ноги её в старых домашних башмаках ровненько стояли на деревянной подставе. Руки быстро двигались, с усердием перекидывая петельки со спицы на спицу, губы шевелились, словно диктуя себе узор. Но вязание шло ровным, унылым полотном, и становилось ясно, что мисс просто жуёт губами, будто ими вытягивает петельку из петельки. Джинни улыбнулась и поспешила отвернуться. А мисс Петигрю ухитрялась при этом затейливом действе ещё и непрерывно тараторить высоким, тоненьким голоском:
  - Помню, когда я жила в родительском доме, это недалеко от Девоншира, каждое утро, просыпаясь, я находила на своём столике свежие цветы. У нас были большие оранжереи, поэтому и цветы, и клубника, и многие полезные овощи выращивались почти круглый год. Розы, астры, даже скромный букетик лобелий или фиалок, что может быть прекрасней для начала нового дня. Теперь эта традиция забыта. Только в самых старых семействах поддерживают прежние устои. Вы слушаете меня, мисс Джинни? - голос старой девы неожиданно скандально повысился на одну октаву, и слышно было, что это только разбег.
  - Да, мисс Петигрю, - отозвалась Джинни из недр мышиного шкафа, как она его называла, когда рассказывала Оливии.
   И мисс вновь умиротворённо зажурчала. Этот быстрый говорок действовал на Джинни усыпляюще. К мисс Петигрю она приходила всегда в одиннадцать часов утра, к этому времени успевала вычистить ковёр в холле, вымыть лестницу на второй этаж, помочь с завтраком Туте, убраться у троих жильцов на первом этаже, желавших, чтобы к ним приходили в их отсутствие. Усталость и подъём в четыре часа утра к этому времени уже давали о себе знать. А тут ещё и хозяйка комнат с радостью находила в ней молчаливого собеседника. Джинни делала здесь уборку всегда только в присутствии хозяйки комнат.
  - Будьте добры, мисс Джинни, приходить впредь только в моём присутствии, - отчитала она её в самый первый раз, когда обнаружила Джинни в комнате, вернувшись с прогулки, - я не хочу обнаруживать ваши следы в нежелательных для себя местах!
   Джинни пришлось долго извиняться, но разве объяснишь, что гораздо приятнее работать, когда тебе не смотрят в спину и не следят за каждым движением.
  - Стол следует протирать дважды, мисс, первый раз - увлажнить, а потом вытереть насухо. Это, знаете ли, может быть, сэру Крэддоку, всё равно, у него, наверное, всё пеплом от трубки засыпано, - тут мисс Петигрю сделала паузу, ожидая, что Джинни что-нибудь расскажет о её ненавистном соседе, но Джинни промолчала, по десятому разу вытирая стол. - Сегодня всю ночь ходил. И ходит, и ходит! А потом за завтраком в сотый раз пересказывает свои мемуары. Ну, кому, скажите, интересно, как он охотился на крокодила в верховьях Нила! Как ужасный зверь одному из его солдат откусил руку. И мы должны это слушать, когда принимаем пищу. Это возмутительно! Мужлан. Поневоле вспомнишь, как за завтраком в доме моего отца за столом царила тишина. Никто не смел её нарушить. Джинни, вы не вытерли полочку для книг.
  "Да вытерла я её уже!" - молча огрызнулась Джинни, но устало вернулась к полочке и протёрла вновь.
   За дверью, по коридору, послышались быстрые шаги. Стук каблуков глушила старая ковровая дорожка. Но шаг тяжёлый, уверенный, хозяйский. И точно, вскоре миссис Мак-Кинли нетерпеливо крикнула:
  - Джинни! Джинни, где ты?! Поторопись!
   Джинни оглянулась и встретилась с взглядом мисс Петигрю, которая сделала стойку, как спаниель на охоте - подняв руку с нитью, вытянувшись с любопытством в сторону двери, и так и застыв.
   Выскочив в коридор, Джинни столкнулась нос к носу с хозяйкой.
  - Насилу тебя отыскала! - воскликнула та. - И Тута куда-то пропала, всё приходится делать самой! Бездельники! За что я вам плачу?!
   Её лошадиное лицо было красно. Раздражение и возмущение сквозило в каждом движении. Она задыхалась.
   - Тебя ожидает полисмен, - коротко сказала она, - будь добра, объясниться, что происходит!
  - Но я не знаю, миссис Мак-Кинли!
  - Поспеши, он ждёт внизу! - рявкнула хозяйка и отступила, пропуская её в узком коридоре.
   Джинни побежала, потом пошла, вытирая руки о платье и стараясь отогнать запрыгавшие лихорадочно мысли. Оливия, Макс, неоплаченный долг за их каморку, долг в овощной лавке и даже отчего-то серёжки и лицо вздорной Елизабет смешались в одно. Спускаясь по лестнице, она увидела полисмена. Тощий и усталый, он кутался в форменную куртку и голодными глазами поглядывал на двери столовой.
  - Мисс Томпсон? - проговорил торопливо полисмен, разглядывая её.
  - Да, - ответила Джинни.
   А полисмен скучающе повернулся к ней боком и сказал:
  - Оливия Томпсон ваша сестра?
  - Да, - резко ответила Джинни и тут же спросила: - Что с ней?
   Она мучительно вспоминала, что так и не поговорила с сестрой, но ведь Ливси была так спокойна вчера вечером, даже шутила над этим дурацким мышиным шкафом, не хотелось её тревожить разговорами.
   Из кухни вышла Тута и, сложив руки на животе, хмуро переводила взгляд то на полисмена, то на Джинни. Покачала головой и ушла на кухню. Зашипел жир на сковороде, Тута что-то поджаривала. Запахло мясом. Полисмен заметно вздохнул, он был голоден, и ответил ещё более недовольно:
  - Жива и здорова, только вряд ли она будет такой же, когда попадёт на каторгу. Связалась с ворами ваша сестра. И, оказывается, не в первый раз она замечена за этим занятием. Только в этот раз всё гораздо хуже.
   Джинни молчала. Она замерла на первых словах полицейского, а потом мысли её засуетились бестолково, пытаясь найти выход.
   - Вам придётся одеться и пойти со мной, - говорил тем временем полисмен.
   Джинни вбежала в "тёмную", как они называли комнату для прислуги, и сорвала пальто с вешалки. Сбросила туфли и переобулась в башмаки. В голове крутилось одно и то же: "Ну, как же так, как же так".
   Полисмен вышел на улицу и ждал её в кэбе. Прыгнув на сидение, Джинни замерла, сложив руки на коленях.
   Кэб тронулся.
  - Скажите, мистер, - Джинни требовательно впилась глазами в полицейского, - вы сказали, что в этот раз всё ещё хуже. В прошлый раз Оливия хотела спасти нас от голода и пошла искать работу, не нашла. Кто даст маленькой девочке работу...
  - Маленькая! Хм... Двенадцать лет - это, мисс, не так мало. А работу все они вначале ищут, - сказал равнодушно полисмен, - только один продолжает её искать, а другой протягивает руки к чужому.
   Джинни промолчала. Потом попыталась вновь:
  - А что ещё хуже в этот раз? И почему вы решили, что она связалась с ворами? Оливия не могла!
   Полицейский пожал плечами и всё так же равнодушно ответил:
  - Её поймали с коротышкой Рэдди. Этот мистер - старый наш знакомый. Они были не одни, малолетние преступники обчистили магазин галантереи. Но им показалось этого мало, и они забрались в квартиру хозяина магазина выше этажом. Хозяин оказался дома, и они его избили. Палками.
   Если Джинни вначале казалось, что она может что-то сделать, чтобы спасти сестру, просто надо спешить... то с каждыми словом полисмена эта надежда улетучивалась и становилась всё призрачней.
  - Оливия не могла... это какая-то ошибка... Это не Оливия! - прошептала она.
   Полисмен больше ничего не говорил. Он лишь кивнул, скорее отвечая собственным мыслям, - сколько таких вот родственников он повидал. И отвернулся, глядя в маленькое окошечко полицейского кэба. И Джинни больше не сказала ни слова.
   В участке её допросили. Кто она такая, кто её родители, где она работает, где они живут с сестрой, знала ли она о том, что сестра связалась с бандой преступников... Джинни отвечала машинально, думая только об одном, что где-то в глубине этого холодного, мрачного помещения находится её сестра... что она там одна среди чужих, злобных людей... что только она виновата в том, что произошло с Ливси... о том, чтобы этот бесконечный допрос когда-нибудь закончился.
   Когда сержант поставил печать и что-то сказал ещё, она вздрогнула. Переспросила, оказывается, ей нужно было расписаться. Ей сообщили, что она может внести залог, и тогда сестру её отпустят до суда. Залог... это прозвучало, как насмешка. Конечно, никто не ждал, что кто-то здесь может дать залог за оборвашку Томпсон.
   Оливия вышла к ней жалкая и маленькая. Она как-то заискивающе смотрела на сестру из-за грязной решётки. Но прощения уже не просила. Больше молчала. Джинни обхватила ладонью руку Оливии, взявшуюся за решётку.
  - Что тебе принести? Что можно? Я совсем ничего не знаю, что здесь можно, ты сегодня ела? - растерянно говорила Джинни никчёмные фразы и качала головой. - Как мне хочется вытащить тебя отсюда... Ливси, Ливси... Как ты могла? Зачем?
   Ливси заплакала, но вдруг вся будто собралась и быстро выдернула руку.
   Рядом с ней, за спиной, прошёл рыжий мальчишка с хитрым, бегающим взглядом. Подошёл к решётке и заговорил с долговязым парнем. Покосился на Джинни. Оливия повернулась к нему спиной и украдкой вытерла слёзы, взгляд её вдруг стал отчаянным, и она попыталась рассмеяться.
  - Когда тебе до меня было дело? - выпалила она. - Я теперь сама по себе! Не приходи ко мне...
   Наступила очередь Джинни замолчать. Слова застряли комом, горло сдавило.
  Вскоре она ушла.
  Сначала она торопилась на работу, а потом подумала: "Зачем? Кому это надо? Оливии? Ей не надо. Мне? А зачем мне?.." Пошла медленнее. Дома, кэбы, прохожие проплывали мимо. Ей казалось, что мир движется сам по себе, и она сама по себе. Мостовая под ногами виднелась отчётливо, до камешка. Отчего-то представилось, как кто-то старательно подбирает голыши и выкладывает их, ровняя один к одному, притирая и подгоняя бока.
   Холодный апрельский ветер мёл мусор по улице. Поднимал пыль и полы у плащей и пальто прохожих, пытался сорвать цилиндры и кепи. Люди торопливо одной рукой поднимали воротники, другой держали норовившие улететь головные уборы. Щурились и отворачивались.
   Пыль, речной песок и фабричная сажа, жирная и липкая. Всё, как всегда. День за днём, апрель за мартом, лето за весной, год за годом. Телега-судьба, скрипя на ухабах, ползла, наматывая грязь на колёса. Намотает тебя на колесо и будет долбить. Пока ты окончательно не околеешь наконец... или ты сумеешь вскарабкаться на краешек этого старого рыдвана и даже пару раз ухватишься за вожжи...
   Пришла Джинни уже далеко после ланча.
  Сняла пальто и влезла в рабочие туфли. Долго стояла одна в темноте "тёмной комнаты", прижавшись лбом к стене, пока туда не зашла Тута и не вскрикнула:
  - Как ты меня напугала, Джинни!
   Джинни молча прошла мимо неё.
  
  50. Отделение в Индии
  
   Трикстер оглядел заваленный бумагами стол, привычно с силой потёр лоб и глаза, чтобы снять напряжение. Перевёл каретку и посмотрел в окно.
  - У вас очень усталый вид, Трикстер, ели вы сегодня что-нибудь? - Джордж Мак-Кинли вот уже полчаса дожидался в кресле, Карнэби вызвал его к себе. - Что за спешка? Или новый заказ?
  - Готовим бумаги для отделения в Индии, - ответил клерк, - мистер Карнэби требует срочности. Мне приказано всё подготовить для отправки через неделю. И, признаться, сегодня не ел. Не успеваю. Ещё столько нужно сделать.
   Джордж нахмурился. Странно, Карнэби ему ничего не говорил об этом.
  - Скажу по секрету, - понизив таинственно голос, сказал Трикстер, молотя при этом по клавишам ундервуда последней марки, - мистер Карнэби и вас вызвал по этому поводу, мистер Мак-Кинли, мне приказано сегодня ждать решения.
  - Какого решения, Трикстер? - Джордж в замешательстве подоткнул очки.
  "Что это означает, местное отделение сворачивается, Карнэби уезжают отсюда и меня увольняют? Или..."
  - Это будет зависеть от вас, мистер Мак-Кинли, - Трикстер ещё сильнее понизил голос.
   Дверь в кабинет быстро отворилась. Карнэби вышел, пропуская вперёд себя круглого господина в добротном твидовом костюме. Они пожали друг другу руки. Круглого посетителя распирало от удовольствия.
  - Рад знакомству, мистер Карнэби. Надеюсь на скорейшее завершение сделки!
  - Я сегодня же распоряжусь, чтобы начали оформлять документы для передачи вам судов.
   Трикстер встал, чтобы подать посетителю пальто и шляпу. Тот вскоре ушёл. А Карнэби кисло поморщился, глядя на то место, где только что топтался круглый господин.
  - Задаром отдаю. Будь проклят этот пожар!
   И обернулся к Джорджу.
  - Пойдёмте, Джордж, у меня к вам дело. Как скоро вы закончите подготовку договора с немецкой фирмой? Трикстер, сделайте нам чай! Проходите, Джордж, там и поговорим...
   Карнэби энергично придержал дверь, пропустил попытавшегося начать отвечать Мак-Кинли и прошёл вслед за ним.
  - Итак... - кивнул он, сев за стол, мягко указав на стул по другую сторону стола.
  - Работа почти завершена, мистер Карнэби, - сухо ответил Мак-Кинли, всё ещё не решивший, чего ему ждать от разговора - расчёта или предложения, которое у него странным образом связалось с подготовкой документов для нового отделения в Индии, - поставки двигателей начнутся с середины следующего месяца. Осталось дождаться возвращения мистера Лаута из Швейцарии, он там отдыхает.
  Вошёл Трикстер с чаем. Расставил приборы и удалился, тихо прикрыв за собой дверь.
  - Значит, будем ждать. Отдыхает он! - рассмеялся Карнэби. - Тут домой в первом часу каждый день приезжаешь... Пейте чай, пока не остыл, Джордж.
  - Благодарю, я не голоден. Да, у вас очень напряжённый ритм, мистер Карнэби, - сказал Джордж, отмечая землистый цвет лица Сомса Карнэби, - но иметь такое большое дело и вести его одному, без помощников - это нелёгкая задача.
  - Вы верно подметили, Джордж. Нет помощника, партнёра, на которого можно положиться. Сначала я вёл дело с отцом и братом. Затем вдвоём с братом Ричардом. Теперь вот один. И сын мне не помощник, нынче как-то не принято, видимо, у молодёжи следовать по стопам старшего поколения. То, что было понятным и закономерным для нас, теперь не модно.
   Джордж промолчал. Желания участвовать в обсуждении друга у него не было, и он уже жалел, что невольно поднял неприятную тему.
   Но Карнэби не об этом хотел поговорить, и теперь, видя отстранённое лицо молчуна Мак-Кинли, жалел, что вновь сел на любимого конька.
  - Давно ли вы видели Максимилиана, Джордж? - наконец, решился Карнэби. - Мы с Ирэн очень беспокоимся.
  - Да, признаться, давно, - ответил Джордж, - однажды он появился в пансионе, у матушки. Но это было месяца два назад.
   "Значит, мы с ним встретились гораздо позже", - подумал Сомс.
  - Он вам не говорил, что куда-нибудь собирается, не делился планами? Мне очень важно это знать, поверьте, Джордж. Понимаете, при последней нашей встрече, произошедшей при не очень хороших обстоятельствах, он бросил фразу, значение которой сначала не произвело на меня впечатления. Теперь же...
   Он замолчал, мрачно уставившись в стол. "Зачем, зачем ты как болван открываешься первому встречному. Мак-Кинли, конечно, не первый встречный, но нельзя так раскисать". Однако Сомс уже не мог остановиться:
  - Он сказал - вы больше не увидите меня.
   Мак-Кинли с удивлением посмотрел на Карнэби. "Мне здорово жаль его. Если уж он обсуждает это со мной, то ему точно не сладко приходится. Если бы был жив отец, мне кажется, я бы не смог так отдалиться от него. Но с другой стороны, они совсем не похожи с Сомсом Карнэби".
  - Макс в последнее время очень мало со мной делился, - сказал он вслух, - мы редко виделись. Знаю, у него были какие-то проблемы с дирижаблем.
  - Да, сгорел, - быстро кивнул головой Сомс.
  - Сгорел, да. Он едва сам не умер. Спасла его некая девица, - тут стало заметно, что Мак-Кинли сомневается, говорить или не говорить.
  - Да, он мне рассказывал, что едва не погиб. И я знаю про трупы, - постарался предупредить замешательство парня Карнэби.
  - Потом эта история с полицией. Знаю, что он очень участвовал в судьбе этой девицы и её семьи. Но он всегда всем помогает.
   Сомс почувствовал странное чувство. "Да ты гордишься им... Ирэн всегда мне ставит в упрёк, что я совсем не горжусь сыном".
  - В последний раз он приезжал на своём безлошадном кэбе и был вполне здоров и доволен.
  "Да, вполне здоров и доволен", - почти с осуждением подумал Мак-Кинли. Та встреча до сих пор вызывала у него почти зубную боль.
   - И кажется, у него намечалась регата в Запроливье примерно на эти дни.
  - Да, это он говорил. Я видел его гораздо позднее, и получается, что ничего нового не услышал. Но не остановил вас по той простой причине, что мне хотелось услышать о сыне хоть что-то. Извините, Джордж, если вам неприятен этот разговор. - Карнэби извиняюще поджал губы, переложил карандаш с левой стороны от пресс-папье направо, потом обратно, и совсем другим голосом, энергичным и напористым, продолжил, будто отрезая предыдущий разговор ножом для резки бумаг: - У меня к вам деловое предложение, Джордж.
   Он окинул приценивающимся взглядом молодого человека. Мак-Кинли ему нравился. И в деле хорошо показал себя - предупредителен, дотошен, даже склонен к педантичности, и как собеседник неплох, умеет поддержать беседу, чего он не ожидал, кстати, считая Джорджа застенчивым и угрюмым. Сейчас парень выглядел настороженным, оно и понятно.
  - Я слушаю вас, мистер Карнэби, - предупредительно кивнул Джордж, подумавший, что вот оно - то, про что говорил Трикстер.
   - Дело в том, что давнишний мой друг сэр Кавендиш давно переехал в Индию. И вот совсем недавно я получил от него письмо, в котором он рассказал, что у него очень хорошо идут дела и что он не прочь наладить сбыт своей продукции. Должен пояснить, что сэр Кавендиш известный в Англии лесопромышленник. Кроме того, известно, что индийский тик - дерево высочайшего класса в нашем деле. После недолгой переписки и некоторых проволочек, было решено открыть новое отделение фирмы в Бомбее. И я решил предложить вам место управляющего делами, Джордж. Поскольку доверяю вам.
   Мак-Кинли заметно покраснел. Его унылое обычно лицо засветилось удовольствием, которое он поспешил скрыть. Кроме того, то, что он вынужден радоваться предложению работать, слегка унижало его, но уже всё меньше. Постоянный доход, хоть и небольшой, позволил ему наслаждаться любимым сортом виски, сигарами, да и прочие приятные мелочи стали доступнее, а ещё он почувствовал доверие этого обычно высокомерного и резкого в суждениях человека.
  - Благодарю, мистер Карнэби, - произнёс он глухо.
  "Парень растроган, да, - подумал с горечью Сомс, - видит бог, как мне бы хотелось видеть на этом месте Максимилиана".
  - Конечно, дело непростое, вам далеко не очень известное, но что мне позволяет надеяться, что вы справитесь, так это ваша скрупулёзность и внимательность к деталям. Кроме того, ваша удача в деле с лионской мануфактурой блистательна. Найти намеренное искажение перевода условий договора это было, повторюсь, блестяще. И сэкономило нам около пятисот фунтов, учитывая расходы на суд и прочие издержки.
   Джордж уже не краснел, он лишь растерянно слушал.
  - Единственное, что было бы желательно для человека, которого я бы прочил на это место, это брак. Супружеские узы делают человека более устойчивым и надёжным. Это, конечно, к вам ни в коей мере не относится, но было бы желательно, чтобы вы, если избранница уже есть, ускорили бы принятие решения и в этом вопросе, - Сомс улыбнулся. - Расходы на устройство дома и переезд вас не должны беспокоить.
   Джордж молчал, растерянность его одолевала всё больше. До него только стало доходить, что это Индия. Он представил, что должен куда-то сорваться, поехать... ещё и на корабле, в тесной каюте. Качка, вероятно, и морская болезнь... Это недели три не меньше, а то и больше. А потом Индия, это же такая жара и насекомые. Но предложение было очень заманчивым в плане поправить своё плачевное финансовое состояние. К тому же, ещё неизвестно, как отреагирует Карнэби, если он скажет "нет". Может быть, откажется от его услуг вообще.
  - Думать особенно нет времени, - продолжал говорить Карнэби, не сводя взгляда с молодого человека. - Дорога длинная, и мне очень важно, чтобы человек отправился, как можно скорее. Если не согласитесь вы, отправлюсь я сам. Дело не терпит, а больше мне просить некого.
  - Ваше предложение очень неожиданно, - проговорил Джордж.
  "И очень в вашем духе переть напролом", - раздражённо добавил про себя.
  - Я согласен, но при одном условии. В случае, если пойму, что не хочу заниматься этим делом, я могу отказаться. Конечно, по окончании определённого срока, которого было бы достаточно, чтобы вы подобрали другого человека. Сроком этим может быть, например, год или два. Главное, чтобы он был конечен. Видите ли, мистер Карнэби, я очень домашний человек и не уверен, что смогу жить долгое время в Индии. Но не могу сказать, что мне не хочется попробовать, - рассмеялся вдруг он.
   Сомс встал и довольный, и тоже улыбающийся, протянул руку Мак-Кинли:
   - Значит, по рукам! Зовите Трикстера, будем составлять договор.
   "Бедный Трикстер!" - подумал Мак-Кинли, вскинув глаза на настенные часы.
   Десять часов вечера, но мысли Джорджа уже были далеко отсюда. Они рисовали ему пароход, чёрный хвост дыма, синий бескрайний океан и хрупкую девушку рядом собой, с мягким и усталым взглядом, в шляпке и под зонтом от палящего солнца. Джинни. Да, только она. В ухаживаниях и обольщениях ему не везло, он был нелеп и смешон, уставал быстро от этой роли и уходил в себя при первой же неудаче. Джинни хороша собой, она не вспыльчива и не глупа, и кажется, умеет быть благодарной. А потом, потом она полюбит его, узнает ближе и полюбит. "Чёрт возьми, Максимилиан, я не могу не предложить ей. Для меня это последний шанс".
  
  51. Неудачный манёвр
  
  Нет и триста футов. Волны совсем близко. Холодные и серые, они поднимались, будто там, на дне, дышало гигантское существо. В голове мелькнуло, что корпус около ста пятидесяти футов, что ещё есть запас... "Не будешь же ты подниматься, поставив дирижабль свечкой, в конце концов! Конечно, есть запас! В два корпуса! Не суетись", - Макс машинально повторял про себя последние слова. Заклинил руль, перекинул и оттянул к корме трос с балластом, который оказался съехавшим. "Плохо закрепил", - отметил мимоходом и теперь с тревогой следил, как дирижабль нехотя выравнивается.
   "Спас ты меня, Алекс, сейчас бы кувыркался в воде".
   Макс сел, привалившись к деревянной обшивке гондолы.
  "Ноги ватные. Как увидел спину твою, чуть с ума не сошёл, - Макс рассмеялся, откинув голову и глядя в синющее пронзительное небо. - И не спал ведь я, не мог, ну как на ногах уснёшь, я же не лошадь тебе, Алекс! Всё-таки отключился... Но!.. Ведь не в одну секунду эта махина сползла на двести метров вниз".
   И тут же с досадой покачал головой от мысли, что перестал в какой-то момент следить за высотой.
  - Расслабился, всё у тебя хорошо, всё у тебя получилось, - язвительно он проговорил вслух и поднялся.
   Перевёл взгляд на высотомер. Пятьсот футов. Не очень быстро поднимается, баллоны обвисли, но горелку Макс запускать не хотел. Опасался, что швы на баллонах не выдержат. На земле хотел проверить ещё раз, уже перед регатой.
   Солнце перевалило за полдень. Рваные серые тучи плыли высоко и дождя не предвещали. Слабый северо-восточный ветер медленно гнал дирижабль вдоль побережья. Термометр показывал плюс сорок градусов. Максимилиан сбросил верхнюю, прорезиненную, куртку и встал к штурвалу.
  Дирижабль плыл на высоте пятьсот двадцать футов со скоростью двенадцать узлов. Серо-синий рукав пролива остался позади. Лоскутное бретонское покрывало с глазами-озёрами тянулось вот уже полчаса.
   Неизвестный механик из Внеземелья писал, что скорость можно гнать до двадцати-двадцати восьми узлов. Макс невесело усмехнулся. Он, поднявшись в небо сегодня, впервые ловил себя на том, что ничего не хочет: ни гнать, ни испытывать, ни спешить... а ведь ещё месяц назад он мечтал, как поставит этот движок, так называл его Скарамуш.
   Скарамуш... мистер Форд... какие ещё имена есть у внеземельца... и как звать на самом деле. Может быть, он даже не англичанин. Даже, скорее всего, не англичанин, но акцента не чувствуется. Может, и англичанин. Похоже, любит Хельгу.
   А кто её не любит, как только увидят, в неё влюблялись все. Феерия и праздник, если Хельга в настроении. А если у тебя водятся деньги, то это будет непрерывная тысяча и одна ночь. Но она хочет тебя всего, чтобы ты думал только о ней, каждую минуту, а ещё лучше, чтобы был по гроб благодарен... за что, бог мой?! Проходит время, и ты устаёшь от дури, заглатываемой сутки напролёт в любом виде, - опий, виски, эль, если нет денег - дешёвый эль, сидр... И ты медленно начинаешь увеличивать расстояние. Опаздываешь, задерживаешься, позволяешь не верить и ревновать... и тогда наступает эра ледяного безмолвия и светской предупредительности. Хельга - леди, срывающаяся вдруг в пьяную драку - это то ещё представление. Но невероятная женщина.
   Макс в который раз подумал о том, что может заставить Одноглазого отдать ему Хельгу после регаты? Даже если представить, что он выиграет эту гонку. Да, ничего. Надежда на слово Чарли - надежда идиота. Ничто не помешает Одноглазому не выполнить свои обещания. И очень слаба идея, что Хельга сама по себе Одноглазому не особо нужна. Вернее, не так. Она совсем не нужна, но и не помешает. Сколько их таких у него "в работе" - так он с грязной усмешкой выразился совсем недавно в ангаре.
   Макс поднял с пола фляжку с водой. Отпил немного из горла, закрыл. И достал из деревянного сундука возле борта другую фляжку, поменьше. Виски. Сделал пару глотков.
   Скоро прилёт.
   В прошлый раз перед гонкой на воздушных шарах он волновался и ждал встречи с друзьями. Гонка тогда закончилась смешно - поднялись в небо три аэростата, покружились в усилившихся потоках ветра, Макс столкнулся с Линдсеем, и тот начал падать. Забрали немца на борт, после чего спустились благоплучно и отправились в ближайший паб. Потом перебрались в ресторанчик в Челси, потом навестили л Поля и оттуда уже не выбирались что-то около недели. Тогда Фабиано сделал своего незабвенного аэронавта в бронзе. Тогда же Бёргссон сказал, что в следующий раз выйдет в небо только на управляемом аэростате.
   В этот раз всё должно было быть иначе, но выставили денежный приз, и всё полетело к чёрту. Никогда Одноглазый не влез бы в регату, если бы не деньги. А тут ещё Хельга... где она ему подвернулась?!..
   Земля плыла в полуденной дымке. Появлялись на выпуклом горизонте города и деревни россыпями домов под красными черепичными крышами, виднелись линии дорог, разрезавших огромные пространства внизу на ломти чёрного, серого, зелёного цвета. Клочья облаков смешивались с лохмотьями пара, поднимавшегося от полей, ещё сырых после долгой дождливой здешней зимы.
   Все они через некоторое время уползали под днище Севера. Дирижабль шёл на них громадной тучей.
   Максимилиан отмечал лишь очертания, нужные ему. Болота, изгиб реки, поворот дороги, огромный лесной массив, потянувшийся сразу за мостом...
   На карте, прибитой к борту дирижабля напротив штурвала, Азгой был обведён карандашом. Линия, соединяющая Город с Азгоем, тянулась наискосок через пролив по направлению на юго-запад и заканчивалась жирной стрелкой.
  - Так будет ближе всего, - сказал тогда Бёргссон, - там и встретимся, сэр Максимилиан. Буду ждать с нетерпением сего момента...
   Потянулись предместья Азгоя, небольшого городка в нескольких десятках километров от побережья.
   Большое поле на востоке от города пестрело разноцветными аэростатами и палатками, три дирижабля висели на причалах. Ещё один, готовясь причалить, дрейфовал над полем.
   "Махина... Больше моего метров на десять", - отметил Макс про себя, ревниво оглядев массивного чужестранца, ощутимо заслонившего солнце.
   В глазах рябило от цветных лент, шаров, флажки и флаги всех мастей развевались на стропах. Между палатками, шатрами, палатками-ангарами и ещё более огромными, размером с эллинг, в предвкушении и нетерпении сновало множество людей.
   У них над головами вышагивали невозмутимо смельчаки, взобравшиеся на ходули. Девушки привязывали ленты и цветы от своих шляпок на длинные шершавые шесты ходуль и посылали вверх воздушные поцелуи. А смельчаки в гоглах и цилиндрах шагали, глядя в небо.
   Цветочницы, продавцы газет, эля и табака торчали в толпе как пороги в норовистой горной реке. Толпа набегала на них, запруживала сама себя, кружилась водоворотами и разбегалась медленными, пёстрыми ручейками. Но ручейки не разбегались далеко, а будто стремились вновь собраться в большое людское море, чтобы волноваться и восхищаться, замирать от восторга и кричать от страха.
  И почти все, задрав головы кверху, сейчас смотрели в одном направлении, продолжали идти и натыкались друг на друга, тыча в сюртуки и фраки, пиджаки и нарядные жакеты сандвичами, цветами, сигарами и кулаками. И всё равно смотрели в небо - в деревянное гладкое брюхо дрейфующей огромной машины. Массивные перепончатые крылья этого монстра медленно поднимались и опускались. Команда из трёх аэронавтов в больших очках, похожих на неведомых рыб, замерли - один в хвосте дирижабля, у движителя, другой - у штурвала, голова третьего в кожаном шлеме, виднелась за большим колесом. Это он продолжал крутить колесо и приводить в движение крылья.
   Машина всё больше ложилась на бок, поворачивая при этом под умеренным северо-восточным ветром, подчиняясь сигналам причальной команды и подтягивая тушу дирижабля к многометровому шпилю-пирсу.
   Странно было видеть множество лиц, обращённых, будто цветы к солнцу, в сторону плавающих в небе двух огромных китов-дирижаблей. Они держались на значительном расстоянии друг от друга и на разной высоте. Англичанин казался заметно меньше, двигался быстрее и в манёвре смотрелся увереннее, гигант же без опознавательных знаков всё равно перетягивал внимание заворожённых зрителей на себя.
   Максимилиан снизился до ста шестидесяти футов, пустил Север в дрейф и приготовился ждать сигнала от причальной команды. Он внимательно следил за движением крылатого монстра.
   Парни из причальной команды не спешили принимать его, курили и громко смеялись.
   Крылатый красавец пошёл на второй круг, когда кто-то внизу дал сигнал на снижение, и дирижабль вдруг резко начал поворачивать.
   Макс с тревогой уставился на капитана в рыбьих очках, видневшегося едва над высоким бортом красивой деревянной гондолы.
   Что они там думают?!
  - Чёрт... - крикнул он, - идите ещё на круг! Ещё круг! Нельзя поворачивать сейчас...
   Но нельзя было даже надеяться, что его услышат. Машина круто пошла на манёвр, возвращаясь к причалу.
   Толпа в восторге ликовала. Вверх летели шарфы, цветы, шляпы и шляпки.
  - Виват! - кричали капитану девицы, замирая от ужаса.
   Перепонки крыльев радужно переливались в лучах солнца. Поднимались и опускались, как опахала над головой падишаха-толпы.
  "Из чего они у них?" - думал Макс, следя с нарастающей тревогой и каким-то детским восторгом за удивительной машиной.
   Она была перегружена этим большим колесом, многометровыми ненужными крыльями, шла тяжело и медленно без единого шанса выиграть будущую гонку. Но она была прекрасна.
   Максимилиан завидовал, восхищался, недоумевал и злился. Оттого, что было страшно смотреть, как увеличивается опасный крен. Но знал по опыту, что нельзя судить о вираже, пока он не завершён. Что ведёт капитана в это мгновение, знает один бог. Удача, озарение, роковая ошибка...
   Корабль на глазах толпы вдруг стал складываться в горизонтальной плоскости. Тяжёлый выдох воздушного кита взревел над головами изумлённой, не успевшей испугаться, публики. Дирижабль сложился пополам повдоль, накрыл поле чёрной тенью и рухнул с грохотом на скопище палаток и шатров в юго-восточной части лагеря.
  
  52. Тревожное известие
  
  Сомс не отпустил Мак-Кинли сразу, и они засиделись далеко за полночь. Выпили по чашке кофе и не одной рюмке коньяку за успех дела. Комната была ярко освещена и плавала в клубах табачного дыма. Джордж раскраснелся, удобно развалился в кресле и вытянул перед собой длинные ноги в старых туфлях. Обычно он стеснялся их потёртых носов, а сейчас позабыл про них. Раскурил сигару и втянул с наслаждением аромат хорошего табака.
  - Ваше предложение, признаюсь, неожиданно для меня самого, оказалось очень интересным. Я теперь даже думаю, отчего раньше не рассматривал такой возможности - уехать из Англии в одну из наших колоний. Сейчас же, слушая ваши слова... Сомс...
  Джордж не очень уверенно назвал собеседника по имени, и тот понимающе и одновременно ободряюще улыбнулся. Несколько минут назад Карнэби сам настоял, чтобы они перешли на менее официальный тон, объяснив это тем, что Мак-Кинли с момента подписания договора является фактическим и единственным его партнёром.
  А Джордж продолжал, миновав зыбкую почву:
  - ...о том, как важно расширение дела, что нужно постоянно вкладывать часть дохода именно в модернизацию производства. Так вот, слушая вас, я поразился одной удивительной мысли, пришедшей мне в голову. Что если бы Внеземелье оказалось в зоне досягаемости и после некоторых усилий... серьёзных усилий... нам удалось бы расширить торговую зону. Я совершенно ясно вижу всю бредовость этой мысли, но... почему бы и нет!
   Сомс откинул голову на изголовье кресла и громко рассмеялся. "Вот тебе и книжный червь Мак-Кинли! Однако..."
  - Ну, думаю, в этом случае мы были бы совершенно неконкурентноспособны, мой друг, - проговорил он, быстро отпивая маленькими глотками кофе, - гораздо выгоднее прийти с товаром в какую-нибудь бедную страну, чем оказаться на рынке производства с таким монстром как Внеземелье. Я предпочитаю играть из положения сильного.
  - Но это даёт возможность получить новые технологии, новые горизонты откроются перед нами! Вы слышали, какой корабль забирал внеземельцев? Подводный!
  - Поэтому и нужно прикрыть за ними двери, - спокойно посмеивался Карнэби, - и как можно плотнее.
  - Мы могли бы совершить скачок вперёд в развитии, открыв пути сообщения с Внеземельем, - Джордж, видя насмешливое сопротивление Карнэби, лишь ещё больше увлекался своей идеей, спорщик он был заядлый, входя во вкус, он начинал злиться и порой становился несносным.
   Карнэби с интересом разглядывал его. А тот, подтыкая сползающие очки, говорил:
  - Косность мышления и стереотипы, страх перед тем, что мы понесём убытки, мешают нам, нашему парламенту видеть, что Внеземелье - это новые знания. Вы же сами только что говорили, что нужно вкладывать прибыль в модернизацию. А сотрудничество с Внеземельем произвело бы промышленный фурор, если можно так выразиться, это технологии ... о которых мы здесь даже не подозреваем! - продолжал запальчиво Мак-Кинли.
  - Но ведь они придут со своим расчудесным товаром сюда, и, поверьте мне на слово, Джордж, на мои лодки тогда никто не взглянет.
   Сомс вздохнул, он немного устал от этого спора, который считал ненужным. Слишком много в последнее время об этом было разговоров и в правительстве, и в прессе, и даже в транспорте. Он же считал, что, прежде всего, должны в этом вопросе приниматься во внимание интересы собственной страны, а ещё лучше, собственного бизнеса. Он голосовал за закрытие Внеземлья и был очень рад, что это, наконец, произошло.
  - Кроме знаний и технологий, они принесут сюда и новые порядки, - продолжал Карнэби, решив раскурить трубку.
   Он прошёл к столу, достал из верхнего ящика кованый сундучок индийской работы с трубками и запасом высокосортного цейлонского табака. Вернулся в кресло и теперь задумчиво раскуривал одну из них - очень простую на вид, но закопченную изрядно, и значит, любимую.
  - В правительстве заслушивали доклад о нашей шпионской сети среди этих внеземельцев и знаете, не очень красивая картина вырисовывается, - тут Карнэби очень серьёзно посмотрел на Джорджа. - Это секретная информация, и мне не хотелось бы об этом. Конечно, внеземельцы и сами распространяли свои идеи в нашем мире, но я не желаю, чтобы это исходило от меня.
   Мак-Кинли кивнул. Встал, заметно потянулся, поведя плечами, и с улыбкой сказал:
  - Прошу меня извинить, мистер Карнэби, что навязал вам этот разговор. И к тому же, мне скоро на службу.
   Он уже почти протрезвел и опять не смог назвать Карнэби по имени, чертыхнувшись в глубине души "ну, на кой чёрт, ему понадобилось, чтобы я называл его Сомсом!"
   А Карнэби смотрел на парня. Видел, как он изменился в последнее время. Из того длинного, худого, желчного юнца в очках без оправы и порезах от плохой бритвы он превратился в спокойного, уверенного в себе господина. И даже эта чопорная ужимка его отца, ретрограда и консерватора, уже имела место быть. Карнэби опять поймал себя на том, что хотел бы вот так отмечать эти перемены в сыне. Но усмехнулся, понимая, что именно этих перемен в Максимилиане не стоило ждать - эти внутренняя сытость и благополучие и были так ненавистны сыну. И отчего-то у него самого теперь Джордж Мак-Кинли вызывал досаду именно этим. Будто раньше они были вместе - Джордж и Максимилиан, против него, Сомса, и всего общества. Но вот Джордж уже и с ним, а радости от этого нет. Словно Мак-Кинли предал его сына. "Но отставить лирику с философией, ты просто стал сентиментален и хочешь, чтобы сын был сейчас с тобой. Мак-Кинли ни в чём не виноват".
  - Нет, мне очень интересно было с вами поговорить, Джордж, - Карнэби тоже встал и протянул руку для рукопожатия. - Завтра я даю вам свободный день. Отдыхайте, обдумывайте всё перед отправкой и начинайте, начинайте действовать.
   Они дружески попрощались.
   Трикстер ещё стучал по клавишам, когда Карнэби вышел проводить Мак-Кинли. Он собрался было встать, но Сомс остановил его нетерпеливым жестом:
  - Оставьте, Трикстер. Я сам провожу Мак-Кинли.
   Трикстер, щуря красные от усталости глаза, сказал:
  - Звонили из полиции час назад. Я вас не стал беспокоить, мистер Карнэби, суперинтендант сказал, что это важно, но не настолько, чтобы нельзя это было передать мне.
  - Слушаю вас, Трикстер, - Карнэби уставился на Трикстера, приподняв вопросительно бесцветные брови.
   - Сбежал заключённый Эванс во время его препровождения на каторгу. Один из главных зачинщиков поджога на верфи.
   Мак-Кинли стоял ещё в дверях и его тревожный взгляд встретился с глазами Карнэби:
  - Я могу чем-нибудь помочь... сэр?
  - Идите спать, Джордж, право, - нахмурившись, раздражённо ответил Карнэби, и опять повернулся к Трикстеру, - это тот самый Эванс, который учинил драку с моим сыном, Трикстер?
  - Да. Это он, сэр. Поэтому суперинтендант и позвонил сразу.
  - Прекрасно, - усмехнулся Сомс, - наша полиция меня всё больше удивляет. Не вижу причин для беспокойства, Джордж. Если бы я нервничал из-за каждого Эванса или Джонсона, мне пришлось бы давно оставить дело и заниматься благотворительностью. Итак, Джордж, до встречи. Жду вас отдохнувшим и полным планов. Возьмите мой кэб. Трикстер, распорядитесь. А мне вызовите другой, примерно через два часа.
   Мак-Кинли приподнял цилиндр, попрощался и вышел.
   Ночь была тёплой, небо казалось ясным. Но лишь казалось, и небесные армии облаков уже наступали со всех флангов. Месяц лениво дополз лишь до середины небосвода, а звёзды-овцы испуганно толпились вокруг него. Плотный туман поднимался с реки.
  "К утру будет дождь, но как тепло", - подумал Мак-Кинли и не стал надевать перчатки.
  
  53. Прибытие
  
   Дирижабль упал на бок, подмяв под себя правое крыло, нос машины задрался кверху. Максимилиану она казалась похожей на подбитую птицу, древнюю птицу неведомой породы, чёрную с красными крыльями, а люди на ней - всего лишь наездниками. И теперь птица лежала и смотрела в небо, в которое ей, судя по всему, не вернуться. У неё догорала корма, вряд ли удастся спасти нос, и это если удастся избежать взрыва.
   Люди выбирались из-под обломков гондолы все в копоти, крови, торопились убраться как можно дальше от огня и останавливались с любопытством. Редкое зрелище. Экзотическое. Рёбра дирижабля оголялись постепенно. Сгорели перепонки на крыльях, оставив тонкие фаланги. Виднелись двигатель в гондоле и переломанный винт. Толпа переговаривалась, теперь уже всем-всем было ясно, что капитан, конечно же, неумеха, не стоило ему и лезть в такое сложное дело, столько фунтов стерлингов угрохал своим неуклюжим манёвром.
  Пока тушили пожар, растаскивали пострадавших, Макс, заклинив руль, дрейфовал на небольшой высоте, описывая эллипс в несколько десятков миль. За это время над Азгоем появились три пёстрых аэростата, которые тут же бросили якоря и через полчаса после прибытия уже болтались на канатах, как воздушные шарики на верёвочках. И два дирижабля. Один - большой, с громоздкой двухэтажной гондолой и к тому же серый от пыли, словно его тянули волоком на лошадях через Сахару. Другой - вызвал на лице Макса радостную улыбку, как если бы он увидел старого друга.
  Афалина. Небольшая машина, всего сто тридцать футов в длину, с аскетичной гондолой, с баллонами, перетянутыми в талии, будто оса. Выверенное и испытанное судно шло уверенно, подтянуло свою тушу к дирижаблю Макса, как только возможно близко. И уставшее, но довольное лицо капитана показалось над высоким бортом.
  - Приветствую, сэр Максимилиан! - крикнул Бёргссон, поднимая очки. - Вы один, или ещё кто есть с вами на борту?
  - Один. Здравствуйте, Бёргссон! Как же я рад вас видеть, - Макс понял, что улыбается впервые за этот день, или даже неделю. - Как добрались?
  - Всё хорошо. Как поживает пролив?
  - Мне здорово повезло, я думаю, и пролив был сегодня тих и спокоен, - рассмеялся Макс.
  - Это нужно отметить, сэр Максимилиан. Боги любят, когда пьют в их славу, и в ответ не скупятся на удачу. Что произошло с тем смельчаком?
  - Неудачный манёвр. Жаль, машина была красавица.
  - Понятно. Думаю, вы причалите первым. Займите на меня место у старого Боба.
  - И он здесь?
  - Обещал быть.
  - До встречи, Бёргссон.
   Последние слова Макс уже прокричал, не надеясь, что Бёргссон его услышит, и тот просто махнул в ответ. Дирижабли медленно расходились в стороны.
  Небо было ещё светлым, а земля всё больше погружалась в ночной мрак и холод. Густые фиолетовые тени ложились на заросли кустов, на купы деревьев по краю поля, оставляя ярко освещённой его центральную часть. Тени разрастались, распухая, заполняя собой всё, забирая в себя и края толпы, и потерпевший крушение воздушный корабль, и палаточный городок, и сам город. Толпа, однако, будто упорствовала и становилась только плотнее. Сверху было видно, как люди большими группами втягиваются в хорошо освещённые шатры и большие палатки.
  Оживление, подогретое разношерстным алкоголем и радостью от встречи, царило там. И казалось, на плавающие три сигарообразные махины в небе уже никто не обращает внимания. Будто они и ни при чём вовсе. Ведь там, внизу, все давно встретились, узнали, когда будет первая гонка, когда появится список участников, будут ли благотворительные розыгрыши и лотереи. Узнали и обсуждают, сидя в наскоро расставленных палатках, шатрах-кабаках и пабах под открытым, очень ясным и поэтому таким звёздным небом. Зачем им при этом какие-то чудаки, забравшиеся так высоко.
  - Там, наверное, холодно.
  - Что вы говорите? А, пожалуй, вы правы, должно быть, там, наверху, страшная стужа. Но эти три махины, похоже, останутся в небе до рассвета...
  - Нет! Не может быть!
  - Это возмутительно...
  - А кто их будет принимать? Перкинс из причальной команды только что пил со мной за начало регаты...
  - Ну, и что, разве стаканчик виски помешает ему зацепить парочку гайдропов и затянуть пару дирижаблей лебёдкой к пирсу? Помню, мы в прошлом году тянули в порт эсминец её величества..
  - Это вы загнули, милейший. Эсминец... Скорее, это был неповоротливый купец с сукном из Дувра...
  Макс видел, как на Афалине зажёгся свет. Подумал, что ему пора накачать газом обвисшие баллонеты, но ему ничего не хотелось, к тому же, свет на палубе может помешать ему увидеть сигнал внизу. И он ждал.
  Наконец, сигнальная ракета взлетела в воздух. Это значит, что с причальной мачты сброшен гайдроп. Максимилиан стал снижаться. Сбросил с носовой части гайдроп. Люди там, внизу, уже в полной темноте, возились, связывая их. Вот лебёдка потянула дирижабль, направляя его. Машина всё больше подплывала к мачте. Звуки толпы становились громче, и назойливо заставляли очнуться оглохшего от тишины неба Макса.
   Спустившись по трапу вниз, он некоторое время стоял, закинув вещевой мешок за плечо и держась за верёвочную лестницу. Земля качалась под ногами. Газовые фонари освещали огромный причал - местность, тщательно выровненную вокруг десятка причальных мачт, стоявших на большом расстоянии друг от друга.
   Бочки с водой грудились во множестве пирамидами, некоторые раскатились, в лихорадке пожара выхватываемые из кучи, и ещё не были убраны на место. Вода стояла лужами, сильно пахло гарью, жарящимися пирогами с рыбой, табаком, свежий ветер с леса доносил запах прелой листвы, мха и земли. Иногда прилетал ледяной ветер с моря - крепко солёный, йодистый. Люди, работавшие на причале, перекрикивались, зеваки толпились вокруг и заглядывали на брюхо огромного дирижабля, повисшего над головой. Макс отпустил лестницу, и она уползла наверх, сматываемая механизмом.
  Афалина готовилась причаливать и уже сбросила гайдроп. Второй дирижабль, запылившийся чужестранец, наплывал медленно из темноты глыбой.
  - С прибытием, сэр! - крикнул Максу мужчина в рабочей куртке, видя, что парень крутит головой в поисках своих или ещё чего, а что тут можно отыскать, в такой толчее. - Будьте добры пройти в палатку мистера Кемминга, сэр. Все идут туда.
  - Благодарю! - ответил Макс. - Не подскажете, как пройти?
  - Идите прямо, по этой улице. Потом свернёте в первый проулок и попадёте на другую улицу. Там спросите мистера Кемминга. Только вам вряд ли там найдётся свободная палатка, всё разобрано, сэр, или забронировано. Вы очень поздно прилетели.
  - Когда первая гонка для дирижаблей?
  - Завтра в десять утра.
   Макс нахмурился с досадой. Он думал, что хотя бы день у него будет в запасе. Отсутствие палатки не тревожило, ему хватит койки где-нибудь у друзей. Осталось найти в этом людском муравейнике хоть кого-то из них.
   Он пошёл по шумной улице. Здесь уже было не так светло. Фонари по большей части масляные, а то и вообще никаких, только свет от палаток и костров. Колдобины, рытвины, мусор, ветки деревьев, оставшиеся после рубки дров, клочья прошлогодней травы под ногами говорили о том, что эта часть поля была отдана устроителями под палаточный город. Отведены улицы и, может быть, отхожие места. Повешены пара десятков фонарей на протянутых на высоте трёх метров канатах. И всё.
  - Идите к нам, месье! У нас тепло, есть луковый суп и хорошее вино! - крикнула девушка по-французски.
   Лица сидевших были ярко освещены. Мужчины и женщины улыбались и махали приветственно руками.
   Он улыбнулся и махнул в ответ им рукой:
  - Благодарю! Нет-нет. Надо попытаться найти своих, или хотя бы место где-нибудь в палатке.
  - О! Да, это англичанин!
  - А что ты удивляешься?!
  - Нет, он просто должен выпить с нами за победу Франции! Клод, веди мистера сюда!
  - Мы вас так не отпустим! - говорил, выбираясь из круга сидевших, парень с железной кружкой в руках. - Вы, я вижу, англичанин?
   Макс остановился, усмехнувшись.
  - Англичанин. Макс. Карнэби Максимилиан.
  - Вы прибыли на пароходе через Кале или Нант? Луиза, налей мистеру вина, видишь, какой он серьёзный!
  - Я прилетел.
  - Да?! Так вы прилетели?! Вы слышали? Нет, вы послушайте, что он говорит! Послушайте, говорю вам! Он прилетел!
  - На чём? На воздушном шаре?
  - Только что причалил английский дирижабль, Север, - густым баритоном вставил свои пять франков француз, сидевший у костра, до этого равнодушно прислушивавшийся к разговору и потягивавший вино.
  - Так на чём вы прибыли, сэр Максимилиан? - Клод уже протягивал Максу кружку и с любопытством разглядывал его. - Вас ждут? Я понял, вы ищете, где остановиться. Возвращайтесь к нам, если ничего не найдёте... горячего поедите...
  - Север мой, вы правы, - Максимилиан взглянул на обладателя баритона и поднял высоко кружку, - удачи всем нам! - перевёл глаза на улыбающегося Клода: - Спасибо вам, месье, если ничего не найду, приду к вам проситься на ночлег. Удачи!
   Он выпил кружку, жадно, с удовольствием, может, оттого, что был голоден, хотел пить. А может быть, ещё и оттого, что радости, с которой он так давно ждал регаты, не было. Не было ничего, только пустота и усталость. Он двигался машинально, хотел добраться до важного мистера Кемминга, зарегистрироваться, устроиться и спать, спать...
  - Франция, виват! Англия, виват! - раздавались крики.
   Клод ещё раз пожал ему руку, что-то крикнул, пытаясь перекричать поднявшийся гвалт. Отошёл к костру, куда его позвали.
   Подходили люди от соседних палаток, знакомились, Максмилиан устало пожимал руки. Вскоре его перестали замечать, и он ушёл в темноту. Темноту шумную, бурлящую, толкающуюся и выкрикивающую приветствия...
  
  54. Владелец не владелец
  
   Мистер Кемминг размещался в большой просторной палатке, куда вошла бы пара десятков человек, если их селить плотно, заполнить всё помещение только стройными рядами коек и походной печкой. Здесь поместились кажущийся совсем ненужным письменный стол, бюро, три кресла, десяток отличных стульев с высокой спинкой. Большой персидский ковёр на полу заставлял совершенно забыть о том, где ты находишься. Приёмная часть отделялась от спальной раздвижной китайской ширмой, расписанной драконами, иероглифами и диковинными красавицами. В раздвинутые к ночи створки виднелась не по-походному широкая кровать. Настольная масляная лампа ярко освещала мистера Кемминга и его двух гостей, французов, если судить по тому, как они в разговоре перебивались с английского языка на французский и обратно.
   Ужин был в разгаре. В серебряных судках стояли мидии и омары, на небольшом фарфоровом блюде - почти приконченное жаркое из вальдшнепа, артишоки, в маленьком хрустальном сосуде на льду чёрная икра. Куски наломаного руками, по-походному, французского тонкого багета валялись между блюдами.
   Покончив с обсуждением неприятностей, связанных с крушением дирижабля, гости и хозяин уже не раз подняли тосты за регату, за успех, чтобы более ничто не омрачило праздника. И когда на пороге появился Максимилиан, нерешительно отведя в сторону полотняную дверь, грузный и раскрасневшийся Кемминг быстро встал ему навстречу и недовольно сказал:
  - О палатках узнавайте в лагере, на каждой улице уже все знают, где есть свободное место, палатки вам естественно не достанется!
  - Мне бы записаться в участники, мистер Кемминг. И я вас не буду беспокоить дольше.
  - О! Господа, да это ещё один участник. Вы один из тех, кто вынужденно оставался до сих пор в небе? Или вы на аэростате?
  - Я на дирижабле. Да, стали опять принимать, и сейчас садится ещё две машины.
  - Замечательно, - один из собеседников Кемминга удовлетворённо кивнул, с интересом рассматривая парня, отметив хорошей кожи сапоги и белую рубашку, видневшуюся в ворот грубой куртки, - итого девять участников, если не считать датчанина и русский дирижабль... Попал в ледяную бурю, представляете! Баллонеты и оснастка пришли в негодность. Хорошо, что случилось всё на земле. Итак, регата всё-таки состоится. Как ваше имя, вы англичанин? Сообщите, пожалуйста, название вашей машины, по которому мы присвоим вам номер участника?
  - Англичанин, сэр. Максимилиан Карнэби. Дирижабль Север.
  - Арно Буссонье, очень рад, мистер Карнэби.
   Француз поднялся и пожал руку Максу.
  - Желаю вам удачи в гонке! - и засмеялся, оглядываясь на своих собеседников. - Разумеется, это лишь вежливое пожелание, и болеть я буду за Францию, но, несомненно, порадуюсь победе смелой и честной.
  - Благодарю, месье. Прошу мне простить невольное любопытство. Жива ли команда упавшего дирижабля? - Максимилиан переводил взгляд с улыбающегося Буссонье на помрачневшего Кемминга.
   Улыбка сползла и с лица Буссонье. Он вздохнул.
  - Да. Это был шок для всех, поднялась паника. Многие захотели уехать. Едва удалось остановить, некоторые отложили отъезд до утра. Надеемся, что открытие регаты заставит их передумать.
  - Слава богу, все живы, - ответил Кемминг, усаживаясь за стол, с аппетитом берясь за жаркое, - если не считать сломанной ноги капитана. Дай бог, чтобы дальше всё прошло спокойно и без аварий! Выпейте с нами, Карнэби, и отправляйтесь устраиваться.
  - Я рад, что обошлось без смертей. Благодарю, и извините, я должен откланяться. Пора найти кого-нибудь из своих. К тому же, завтра гонка.
  - Нет! Вас ввели в заблуждение, - покачал головой третий, до сих пор молчавший собеседник. Говорил он, растягивая церемонно слова: - Завтра будет лишь открытие регаты, и по этому случаю предложено всем участникам подняться в небо. Однако и вы нас ввели в заблуждение. Ведь не вы владелец Севера, насколько мне известно.
   Лицо Макса будто окаменело, он раздражённо усмехнулся:
  - Но мне не было задано вопроса о владельце дирижабля.
   Буссонье только что выпил и теперь растерянно переводил взгляд с одного на другого. Третий участник беседы был старше, но очень похож на него. Старший брат. Такой же высокий, чернявый, горбоносый и с очень живыми глазами навыкат. Одет он был в костюм для верховой езды и высокие, чрезвычайно начищенные сапоги. В шейном платке виднелась дорогая булавка, на руках два кольца с крупными камнями.
  Кемминг поморщился:
  - Сказать откровенно, Бонифас, я и у предыдущих участников не спрашивал, кто они, владельцы или лишь поведут судно.
   Высокий джентльмен скептически скривил тонкие губы:
  - Приз ты тоже просто участникам вручать будешь, Артур? Думаю, Пьер будет взбешён, когда столкнётся с судебными претензиями по поводу вручения приза не владельцу судна. А это всё-таки наш главный спонсор. Участниками регаты могут быть внесены в список только владельцы дирижаблей. А не их механики, - насмешливо посмотрел он на Карнэби.
   Тот, однако, уже справился с раздражением, и спокойно встретил его взгляд:
  - Судя по всему, месье, вы слышали об этой истории, но вряд ли она была преподнесена вам в том виде, как было на самом деле.
  - Что вы украли деньги у вашего отца на строительство судна, проигрались и вынуждены были продать дирижабль? Как видите, я знаю достаточно, мистер Карнэби. И прекратим этот разговор. Уверяю вас, в такой ситуации по молодости может оказаться каждый, но держите удар, молодой человек, держите удар.
  - Не имею желания и возможности продолжать этот разговор, - холодно ответил Максимилиан, - но я рад, что вы отчасти сами объяснили причину того, почему я машинально называю Север своим. Потому что строил его я.
  - Да скоро нам каждый каменщик будет утверждать, что дом его! - едко усмехнулся Буссонье старший.
  - На данный момент для меня важно только одно, - продолжал Макс, игнорируя последний выпад, - зарегистрировано ли судно как участник. Прошу учесть - поскольку теперь этот вопрос задан - что владелец судна мистер Чарльз Эйбрамсон.
  - Зарегистрировано. И владелец теперь нам ясен, - ледяным тоном ответил Кемминг. - Прощайте, Карнэби. Ваш номер третий.
   Максимилиан кивком попрощался, обведя взглядом всех троих, младший Буссонье смотрел на него с сочувствием, но так ничего больше и не сказал. Он сказал, когда за Максимилианом опустился полог, и прошло немного времени:
  - А он мне симпатичен, этот владелец-невладелец. Не знаю почему. Держится хорошо.
  - Английская выучка, знаете ли, даёт о себе знать, - проскрипел педантично Кемминг.
  - Опять вы за своё, Артур! - расхохотался Арно, радуясь возможности разрядить накалившуюся атмосферу.
  - Смейтесь, смейтесь, - нехотя улыбнулся, глядя на брата, Бонифас, - но с вашими джентльменскими реверансами, Артур, вы так всех матросов с палубы на получение приза приведёте.
  - Что вы себе позволяете, месье! - побагровел Кемминг.
  - Я очень зол на вас, Артур, прошу меня извинить.
   Кемминг лишь едва кивком обозначил, что он принял извинение. Выпил залпом бокал и налил ещё.
  - Разрешите, - полог откинулся и на пороге показался крепкий мужчина скандинавского типа.
  - Входите! - обрадовавшись, воскликнул Кемминг...
  Выйдя на улицу, Макс раздражённо выдохнул. Что дёрнуло его не назвать нового владельца? Да, чёрт знает, что! Не обнаружив Одноглазого после приземления, Макса посетила шальная мысль, что этого мерзавца здесь нет. Нет, и всё. Порезали в пьяной драке, попался на очередной афёре, отомстил, наконец-то, и хвала Всевышнему, какой-нибудь обиженный...
  Кроме того, он почувствовал, что, действительно, забылся. Это вино, встреча с французами, и перелёт... Перелёт. Только сейчас до него стало доходить, что он перелетел пролив. Один. Он вдруг понял, что при всей нелепости ситуации, при всех этих "держите удар, молодой человек", он счастлив и ему наплевать, что об этом думают другие.
   В первые минуты, выскочив из палатки Кемминга, Макс шёл, не замечая ничего, мимо трясущихся от хохота и веселья палаток, людей возле костров, сдержанно и резко отвечал на приветствия. Потом подумал: "А до каких пор ты собираешься идти, и при чём все эти люди, разве они виноваты, что у тебя всё так нелепо выходит... пора бросить якорь... вот прямо здесь". И остановился.
  - Вы, похоже, только прибыли, мистер? - крикнул ему парень, куривший у костра. - Кого-то ищете?
  - Даже не знаю... Не слышали про заведение Боба или про сумасшедших художников?
  - Сюзи, ты же всё у нас знаешь, а особенно про художников? - крикнул он, заглянув в ярко освещённую палатку.
  - Или скульпторов? Поль или Фабиано, или... - Макс пытался назвать имена, которые оказались бы знакомы невидимой Сюзи.
   Он замолчал, потому что не знал, кто ещё мог сорваться и поехать через пролив. В открытый полог высунулась девушка с кружкой вина.
  - В хлебной палатке одна итальянка, забыла имя, что-то говорила про француза художника из Англии. Я потому и запомнила, что француз из Англии...
   Девушка была уже сильно навеселе, смеялась и расплёскивала вино из кружки.
  - Фиби! - воскликнул Макс, чувствуя, как его сердце оттаивает, и ему хочется улыбаться и этой пьяной девушке, и всем подряд. - Где вы её видели?
  - Точно, Фиби! - воскликнула Сюзи. - Идите в конец улицы, там стоянка англичан. Зайдёте к Бобу, там вам скажут.
  - Благодарю, я ваш должник, Сюзи! - рассмеялся Макс.
   И быстрым шагом отправился вдоль по улице.
  
  55. Не счастье, но удача
  
  Проснулся Мак-Кинли поздно. Надев старые шлёпанцы и халат, уныло расхаживал по своей небольшой квартире. Болела голова. Джордж тянул уже третью чашку горячего, крепкого чая. Сидел в кресле у камина, курил и всё раздумывал о том, что свалилось на него вчера. Думал, что кто-то, наверное, на его месте был бы безумно рад такому стечению дел. Совершить плавание в Индию на океаническом огромном пароходе - редкая удача. И к тому же - карьера. Отныне он компаньон в серьёзном деле. Но... он-то знал, сидя в своём старом продавленном кресле, что совершенно не рад. Абсолютно не рад, даже более - он взбешён тем, что его спокойной, размеренной жизни пришёл конец. Это больше всего раздражало. Особенно увесистый груз ответственности, связанный с обустройством нового филиала, плохим знанием Индии, да и судостроения тоже.
   И только один факт, как он его сам сухо называл, не давал ему полностью погрузиться в мрачную депрессию. Два дня назад он услышал от матери, что сестру Джинни посадили в тюрьму. Когда он увидел осунувшееся лицо Джи, даже его спокойное уравновешенное "я", не склонное, как он всегда думал, рефлексировать и страдать, дрогнуло. Джи очень изменилась, двигалась механически, будто кукла, взгляд, то принимался лихорадочно перескакивать с предмета на предмет, а то замирал.
   Вчера, сидя с Карнэби, Джордж вдруг вспомнил этот её остановившийся взгляд и подумал: "А ведь я мог бы предложить поручительство её сестре и увезти подальше отсюда, от плохой компании... Но Макс... Почему, почему, чёрт возьми, он не женится на ней?! И я перестал бы думать об этом!"
  Теперь же он всячески прокручивал эту мысль. Как человек нерешительный он всегда долго мучился, принимая решение.
  "Но... готов ли я сам к этому... ведь Джи может и согласиться. Но ты и раньше знал, что у неё сестра, и она её ни за что не бросит. Это не мешало тебе строить планы. Сестра ещё очень мала, вряд ли она уж такая преступница. Утащила булку в первый раз. Ясное дело, с голода. А потом оказалась в компании малолетних воришек... Ничего хорошего для семьи это, конечно, не предвещает! Но Джинни... Она пойдёт ради сестры на всё. А меня... Меня она полюбит... когда узнает ближе. Ведь, тогда, в первый раз, она, вероятно, подумала, что я не имею к ней серьёзных намерений. Я их и не имел. Готов ли я пойти на это, вот что самое главное. Но я не могу уехать в эту... чёртову Индию, на край земли... и жить там один! Нет, я не смогу. Мне нужна Джинни. Спокойная, преданная, и да, она не глупа. Она сумеет вести дом, в ней не будет этой страсти к визитам, собачкам и нарядам. Только с ней там я смогу чувствовать себя способным заниматься каким-то делом..."
  И правда, как только он представил себя далеко от дома, одного, без знакомой среды, налаженного комфорта и привычного течения жизни, он понял, что ему хочется плюнуть на всё. Ради чего он должен сидеть там и беспокоиться о судах Карнэби?! Деньги... Нет, это не то, ради чего он будет готов сорваться и унестись, очертя голову, на край света. Ему уже сейчас хотелось пойти и расторгнуть контракт. И чёрт с ними, с деньгами, лососиной и хорошим табаком, если разговор с Джинни закончится ничем..." А Макс... Об этом нужно просто не думать, он, судя по всему, так и делает. Иначе он хотя бы поинтересовался её судьбой".
   Спустя два часа Мак-Кинли уже ехал в кэбе к матери. День был солнечный. Неяркий свет сеялся сквозь испарения от сырых тротуаров и дороги. Пронизывающий ветер порывами налетал с реки. Солнце отражалось в окнах, лужах. Даже чёрные хвосты кожевенной фабрики и деревообрабатывающего цеха не в силах были сегодня погрузить город в липкий, унылый смог.
   Мак-Кинли думалось, что этот сырой, холодный воздух города ему особенно дорог. Что он, конечно, будет тосковать по нему в жаркой Индии цвета ужасной жёлто-зелёной куркумы, Индии, пахнущей шафраном и карри, которое он никогда не любил.
  "Контракт буду требовать не более, чем на один год... но один год - это нереальный срок, вряд ли за один год возможно поставить дело на хорошие рельсы, Карнэби всё равно не согласится, - возражал он сам себе, - хорошо, на три года, но не более. За это время у нас родится ребёнок. А может быть, родится и второй. Нет, Дженифер будет беременна, когда мы будем уплывать на пароходе по окончании контракта. - Тут он спохватился: - Какой контракт, какие три года, если ты уже компаньон?! Нет, это ярмо не на один и не на три года!"
   Он усмехнулся, однако, улыбка быстро ушла с его лица, уступив место обычной флегме.
   Время было только-только после полудня. Тута на кухне пила чай в одиночестве, это было её законное свободное время после второго завтрака. Мисс Петигрю вязала в кресле, в библиотеке. Мак-Кинли наклонил голову, приветствуя её. Полковник в отставке там же читал газету, взяв 'Вестминстерскую' в руки и закрыв глаза.
  Джинни занималась уборкой на втором этаже. Джордж увидел её в открытую дверь.
   Она отрешённо тёрла зеркало. Жильцов не было в комнате. Джинни вздрогнула, когда Джордж окликнул её.
  - Джинни, здравствуй.
  - Здравствуйте, мистер Мак-Кинли, - ответила она, поворачиваясь и глядя без улыбки на него.
   Этот взгляд совсем не располагал к важному разговору, и сердце Джорджа сделало кульбит в пятки, он стал искать лазейку, чтобы исчезнуть отсюда, ему совсем не хотелось ничего говорить сейчас. "Однако времени на реверансы нет, я просто скажу всё как есть".
  - Эм-м, мы ведь, кажется, договорились, - проговорил растерянно он, - что ты меня будешь называть просто Джордж. Но оставим это. Мне хотелось бы сделать тебе одно предложение...
   Джинни слушала молча и, казалось, не понимала, о чём он говорит.
  "Лицо её совсем исхудало, и шея, ключицы торчат как у подростка, - думал Мак-Кинли, - отчего меня к ней так тянет. Есть в ней что-то от ирландки..."
  - Не стоит, право, Джордж, - голос Джинни был неожиданно сух и твёрд.
   Это здорово отрезвляло. "Зачем ты сюда вообще пришёл, болван. Разговор не будет лёгким, надо покончить с этим быстрее", - вздохнул Джордж и в волнении подоткнул очки.
   Лицо его порозовело, руки он сцепил перед собой и сейчас, сам этого не замечая, усилил хватку так, что это стало заметно. Джинни с удивлением подумала: "Что вообще происходит?"
  - Я узнал, что у тебя сестра в тюрьме, - быстро проговорил Джордж.
   "Господи, что он несёт. При чём здесь моя сестра. Ему что, больше нечего сказать?"
  - Я мог бы поручиться за неё в суде, - выпалил Джордж и добавил: - Поскольку она ещё подросток, это возможно.
   Она молчала. Мак-Кинли следил за её обычно приветливым лицом. Эта упавшая на щёку прядь, ему всегда хотелось коснуться её и отвести. Получить за это быстрый взгляд, в котором была и робость, и насмешка... странная смесь, и что-то ещё, дразнящее.
   Джинни в этот момент растерянно взглянула на него:
  - Поручиться... Как странно. Зачем тебе это, Джордж?
  - Я хотел бы помочь.
  - Но... - однако, она, едва начав, замолчала.
   Отвернулась и стояла так мгновение, глядя в пол. Быстро повернулась и глухо спросила, посмотрев теперь Мак-Кинли прямо в лицо:
  - Что я должна для этого сделать?
   Он растерялся. Вопрос был задан очень прямо. Взгляд её говорил ещё больше - он мог с ней делать всё, что угодно, прямо здесь, без всякого замужества. По его щекам стали расползаться пятна румянца, будто ему надавали пощёчин. "А что ты хотел, идиот, со своим предложением?! Но ведь я хочу добра ей... И... Да, и себе тоже, чёрт возьми!"
  - Дело в том, Джинни, что я скоро уезжаю.
   Джинни нахмурилась.
  - Мистер Карнэби решил открыть филиал в Индии и предложил этим заняться мне.
   "Что... зачем он это говорит, какая Индия?"
  - Думаю, там у твоей сестры всё будет хорошо. И... у нас с тобой. Если ты, Джинни, выйдешь за меня замуж.
   Джинни опустила глаза. Крылья носа её задрожали. Губы кривились, то ли от злой усмешки, то ли в желании не расплакаться от напряжения.
  "Боже, и ты стоишь, раздумываешь, ты была готова на всё вот прямо здесь. А он тебе предлагает замуж и в Индию. Это благородно с его стороны. Ах, как благородно. Мне, оборвашке Джи из паба Бенбоу. Этого не может быть. Но... я не хочу... не хочу... я не хочу! Слышит меня кто-нибудь в этой жизни... я не хочу! Лучше сейчас, здесь. И забыть. А на всю жизнь нет. Ни за что. Ни за что".
   Она опять посмотрела на его покрасневшее лицо, в небольшие серые глаза, бегавшие смущённо, и сказала:
  - Я согласна, Джордж.
   Он видел её решимость, видел отсутствующий равнодушный взгляд. И испугался.
  - Ты не должна... если тебе это неприятно, ты вправе отказать мне, Джи. Я бы никогда не решился сделать тебе это предложение, если бы не поездка в Индию. Мистер Карнэби сказал, что лучше было бы, если бы я подумал о браке. И я подумал о тебе. Потому что... Я люблю тебя, Джинни. Теперь я это могу сказать совершенно точно.
   Она слушала его как в тумане.
  "Да чего там, Джордж, всё очень просто. Счастье не на моей стороне, но на моей стороне удача. Ты моя удача, наша с Ливси, горькая, но удача. Если бы не ты, мне никогда бы не вытащить её из тюрьмы".
  - Прости меня, Джордж, - её лицо смягчилось. - Я рада твоей помощи. Мне и впрямь... она нужна. Мне просто нужно привыкнуть. Дай мне время.
   Мак-Кинли машинально кивнул, но ему показалось этого мало, просто необходимо во что бы то ни стало сейчас же сократить расстояние, так будет им обоим легче, прямо сейчас... он нагнулся и неловко поцеловал её в губы. Мягкие и податливые. Она шла ему навстречу, он чувствовал это. И впервые за этот разговор расслабился.
  - Пошли отсюда, Дженифер. И брось тряпку, будь добра.
   Дженифер. И как изменился голос. Ей показалось, что она замёрзла. Только мысль, что она скоро увидит Ливси и заберёт её из того страшного дома, пропахшего гнилой капустой, мочой и масляной краской, держала её на плаву. Заставляла помнить, что этот очень чужой человек отныне может брать её за руку, вести, куда захочет, до неё доходило медленно, что ещё предстоит разговор с Маргарет Мак-Кинли, а это вам "не фунт изюму съесть", как говорила её мать. Ей вообще много что предстоит, но это будет потом. Сначала в тюрьму, к Ливси.
  
  
  56. Люк и Леона
  
  Длинная вереница палаток и шатров, навесов и кострищ тянулась до конца огромного поля. Заросли кустов темнели вдалеке на фоне звёздного неба. Здесь палатки расступались кругом. В середине полыхал огромный костёр. В холодном воздухе летали искры. Пахло жареным мясом, подгоревшим и сочным, сырыми дровами, лесом и человеческим стойбищем, неустроенным, раскинутым на скорую руку. Виднелось много людей в пляшущих отсветах огня. Они походили на смутные тени непонятных существ, собравшихся в темноте ночи для своих непонятных дел. Кто-то спорил, а кто-то сидел молча, задумавшись, уставившись на огонь, кто-то подливал вина. И все говорили. В сырой мгле голоса раздавались гулко, усиливались и текли вверх вместе с туманом и паром от дыхания и кипевших горячим варевом котелков.
  - Вино ваше - дрянь, и нет ничего лучше старого доброго виски. Не пытайтесь меня убедить в обратном, вам не удастся, - бубнил пьяный баритон в темноте за спиной.
  - Ладно-ладно... согласен, мистер, забыл, как вас там, Вик или Люк? Хорошо, мистер Люк, - второй говоривший был тоже в сильном подпитии и делал большие паузы, то ли в промежутках прикладываясь к кружке, то ли икая, - вино и виски... сравнивать нельзя... согласен... что коньяк тоже неплохая вещь. А если уж сравнивать вино, то с пивом...
  - Ну, нет! Сравнивать вино и пиво, это преступление! А букет!..
  - И с пивом... нельзя сравнивать?!
  - Фабиано, какой букет после пятой кружки! О чём ты говоришь?!
  - А, выпьем, чёрт с тобой, плесни мне!
  - Глупцы! - раздался голос Поля. - Нет ничего лучше глинтвейна. Но вы ведь вылакали всё вино и оставили пряности дома. Коньяк в лавке Джо закончился. А идти и искать в этом вавилонском столпотворении винную лавку я не в силах. Фабиано, друг мой, не мог бы ты пойти и поискать винную лавку?
  - Нет, уже не мог бы, - сонно ответил голос Фабиано.
  Макс крутил головой в поисках самих друзей, но в темноте не разглядеть. В бликах огня мелькали женские и мужские лица, но лишь только они появлялись, как их заслоняла фигура вставшего, чтобы подбросить дров, или просто столб огня вдруг рассыпался мелкими искрами вместе с прогоревшим поленом. Становилось темно, и опять были слышны лишь голоса.
  - Вот. Поэтому я буду пить виски. От пива я становлюсь похожим на бурдюк. Хотя, когда я пью пиво, у меня получаются самые фривольные кунштюки. Скажи им, Фиби!
  - Да, - раздалось знакомое протяжное контральто, - сову ты сделал, когда не пил ничего три недели. У нас тогда совсем не было денег. Богов ты начинаешь отливать, когда приезжает Фабиано.
  - О, мой друг, я польщён, оказывается, я твоя муза.
  - Неет! Протестую! Моя муза должна быть прекрасной, обольстительной и голой! А ты похож на фавна! Я удавлюсь, если увижу тебя голым. А где мой кальян, Фиби? Мы взяли мой кальян?
  - Я переживаю за Карнэби, он уже должен был появиться, - вклинился ещё один голос.
  - Чёрт возьми, Поль, Фабиано, я вас не вижу, дайте мне до вас добраться, наконец! - воскликнул Макс, потеряв всякую надежду обнаружить хоть одного говорившего и разведя руки. - Фиби, где вы?!
  - Сэр Максимилиан?! - воскликнула негромко итальянка. - Это же мистер Карнэби! Это его голос. Я ничего не вижу из-за дыма, Поль, сделай же что-нибудь! Встань, наконец, как же ты пьян...
  Но Поль добрался до него первым. Маленький художник вынырнул из дымной, вкусно пахнущей горячим варевом, темноты с криком:
  - Ты, Карнэби, большой наглец! Сколько я должен здесь ждать тебя, в конце концов?! Я потратил уйму стерлингов, чтобы добраться, замёрз, у меня болит спина от колки чёртовых дров и что?! Я видел лишь, как завалился на бок этот бедняга-датчанин! Надеюсь, с тобой всё хорошо, - пробормотал он под конец. - Это аэронавт от бога, месье! От бога, говорю вам!
  Поль уже был рядом и вглядывался с тревогой в лицо парня. Чужие незнакомые лица улыбались Карнэби, трясли руку. Фабиано потянул его к навесу, на огромный, брошенный на землю ковёр, усадил на полотняный стул и с улыбкой оглянулся на Поля:
  - Не буди богов, пусть они не догадываются, что у нас всё хорошо, потому что зависть их страшна.
   Фиби налила густой похлёбки.
  - Оставьте его в покое, посмотрите на парня, как он вымотан, - итальянка протянула Максу хлеб.
  Максимилиан поставил глубокую миску на колени и обхватил её ладонями, греясь. Он с улыбкой слушал друзей, понимал, что ему далеко до их градуса радости и веселья и молча кивал головой, потому что от него никто и не ждал ответов. Все говорили наперебой, на разные лады и на разных языках.
  - Ешь, - Фиби было почти не слышно, Макс угадывал её слова по губам.
  Он, обжигаясь, принялся есть.
  - Что это, Фиби? - спросил он. - Мне кажется, я никогда не ел ничего вкуснее.
  - Ешь, - повторила итальянка, улыбаясь, - ты голодный. Это чечевичная похлёбка с колбасой. Из Саксонии. Они с нами рядом стоят. Фрау Марта угостила меня их колбасой, а Поль прикатил от саксонцев бочку пива. Думаю, завтра он начнёт скучать по мастерской. Он всегда, перепив, идёт к своим формам. Если бы не ты, я бы сказала, что завтра мы почти наверняка уедем.
  - Макс, ты сюда есть приехал?! - вскричал Поль, размахивая полными кружками. - Вина нет, но есть виски. Выпьем за успех регаты и пойдём смотреть твой Север!
  Максимилиан усмехнулся:
  - Он не мой, Поль. После недавнего разговора я, пожалуй, уже этого не забуду.
  - А не всё ли равно на чём лететь, - проговорил Фабиано, щурясь на дым, как сытый, довольный кот, - главное, что ты завтра полетишь, а мы будем смотреть на тебя снизу.
  Суета вокруг немного улеглась. Фабиано курил трубку, развалясь в складном кресле. Его белоснежная рубашка ярким пятном выделялась в темноте. Лицо усатое и черноглазое еле виднелось в отблесках костра и почти сливалось своей смуглостью с ночным мраком. Фиби сидела рядом с ним, близко от костра, в широком деревянном кресле. На ней было тёплое короткое пальто и всё та же тёмно-зелёная ажурная шаль с кистями. Шаль покрывала голову и плечи. Белое красивое лицо итальянки в шали казалось похожим на лица с древних полотен. Поль затих возле неё, притулившись на подлокотнике, с единственным здесь хрустальным бокалом в руках.
  - Что он теперь не твой, это конечно, большое свинство, - проговорил он вдруг совершенно трезвым голосом и посмотрел на Макса. А тот спросил:
  - Где похоронили Алекса, Поль?
  - На тюремном кладбище, он, оказывается, был сиротой и воспитывался в работном доме.
  - Да, - кивнул Макс. И поднял кружку: - Без него и Леона мне бы не построить Север. За них.
  Все молча выпили.
  Фиби склонила низко голову, сделав вид, что в глаза попал дым. Смерть того парня помнилась, будто произошло всё вчера. Он долго держал её тогда за руку, называл то мамой, то сукой, и отбрасывал руку со злостью. Потом опять хватался за неё и больно тянул, как если бы что-то утягивало его куда-то, а он пытался удержаться.
  Густой плотный туман наползал из леса. В его клочьях не видно было ближайших строений, люди выныривали, как призраки из его клубов. Макс, захмелевший от горячей еды и крепкого виски, потряс головой, поняв, что перед ним уже новые лица. Неутомимый француз уже представлял ему улыбающегося бородача.
  - Это старина Люк, - говорил он, - у него красавица дочь. Ты видел его дочь, Фабиано?!
  - Она спит, - быстро ответил Люк, его лицо, круглое, в обрамлении аккуратной бородки, помрачнело. Он настороженно переводил взгляд с Фабиано на Поля, - с дороги устала. Не надо её будить.
  - Месье Люк, - Фиби сонно потягивала в кресле кальян, - не обращайте внимания на него, месье Поль художник. Он ищет образ. Вот, например, мою левую ногу он рисовал тридцать четыре раза. Восемнадцать раз лепил и десять раз отливал в бронзе.
  -Это слава, дорогая, - взмахнул меланхолично Поль своим хрустальным бокалом, - представь, потомки обнаружат в моей мастерской множество твоих бёдер и лодыжек, что они подумают? Что ты моя муза!
  - Но Поль, почему левую? Я чувствую себя ущербной.
  -Колено на левой твоей ноге прекрасно. Правое - нет, - невозмутимо ответил художник.
  - Фиби, за тебя! Слава всем богам, и мне не нужно быть музой для этого бездельника, - Фабиано обнял итальянку за плечи, притянул к себе и поцеловал в губы, сделал он это с расстановкой, чувственно.
  Все с удовольствием за ними наблюдали.
  - Фабиано, - нахмурился Поль, - я вспомнил, ты мне так и не отдал карточный долг. И надеюсь, это был братский поцелуй.
  - Без сомнения. Не может быть такого, - итальянец уже откинулся в кресло и улыбался, - я никогда не проигрываю.
  -Две недели назад, партию в покер. Точно! Как я мог забыть, - Поль чопорно скривил губы, - завтра подъедет Финнеган и подтвердит.
  -У нас внезапно кончился виски! - воскликнул Люк, и Макс понял, что это его голос он слышал, как только подошёл к костру.
  - Фабиано, ты слышал, у нас кончился виски? - пробормотал Поль. - Сэр Максимилиан, предлагаю совершить вечерний моцион до "Севера" и обратно. Полагаю, ты не сможешь уснуть, пока не пересчитаешь баллонеты или винты, или узлы на тросах, или что-нибудь ещё такое же важное! Я беспокоюсь за тебя.
  - И я с вами! - полог соседней палатки открылся, и в проёме появилась заспанная девушка.
  В куртке, явно с чужого плеча, брюках и мужской рубашке. Распущенные тёмные волосы чуть ниже плеч. Рубашка клетчатая и навыпуск. Как у Скарамуша. Эта рубашка заставила Максимилиана задумчиво уставиться на вновь появившуюся. Но после ухода внеземельцев осталось немало их вещей. Это ещё ни о чём не говорит. Наверное, не говорит.
  -Леона, мы всё-таки разбудили тебя! - расстроено воскликнул месье Люк.
  - Позвольте вашу ручку, прекрасная мадемуазель Леона, - Поль попытался поцеловать руку девушки.
  Она рассмеялась, выдернула её и пожала руку маленькому художнику совсем по-мужски.
  - В этом наряде я вряд ли потяну на прекрасную Леону, месье.
  Из Внеземелья. Или здорово подражает им, говорят, есть и такие. Но хороша девчонка. Макс перевёл взгляд на Поля и увидел, что тот тоже в замешательстве. Однако уже в следующее мгновение француз невозмутимо пожал плечами и воскликнул:
  -Я понимаю, что ничего не понимаю! Но так даже лучше. Старина Люк, с меня причитается.
  Леона растянула на пальцах цветную верёвочку и ловко ею стянула волосы в высокий хвост. Застегнула куртку и сказала Максу:
  - Идём?
  Макс вдруг понял, что перед ним совершенно точно внеземелька. Этот прямой взгляд, он выдавал уверенную в себе особу, но и это бы - всё ничего, было что-то ещё. Что-то ещё. Макс задумчиво ответил:
  - Идёмте, мисс Леона.
  И понял. Не было ни в одной из её коротких фраз, которые она успела произнести, ни одного из слов, которые так ненавидел Скарамуш. Девушка быстро и уверенно сократила дистанцию своим коротким 'Идём?', а это её '...вряд ли потяну...'
  - Фиби, вы идёте с нами? - Макс оглянулся на итальянку.
  -Нет, сэр Максимилиан, там холодно и сыро, - улыбнулась сонно итальянка, закутанная в плед, - я буду смотреть на огонь и вспоминать мою Италию. Там сейчас уже тепло и цветут абрикосы.
  Делегация из маленького художника, высокого итальянца, толстого и шумного Люка, коренастого и ворчливого Вика, отправилась вдоль по плохо освещённой улице. Макс и Леона шли, чуть отстав.
  - Из каких мест вы приехали, мисс Леона? - спросил Макс, разглядывая её профиль.
  - Из Кале, - быстро ответила девушка.
  - Чем занимается ваш отец?
  - Ловит рыбу. Чем можно ещё заниматься в Кале человеку, у которого денег хватает лишь на лодку, - в голосе девушки послышалась усмешка.
  - Я рад, что вы приехали на регату, это ведь вам стоило немалых затрат.
  - Вы правы.
  Короткий ответ, слишком короткий. После такого ответа расспрашивать дальше было бы невежливо.
  Мягкие черты лица, глаза, наверное, карие, и неожиданно крепкий волевой подбородок, переходящий в красивую шею. 'Ты её как лошадь изучаешь', - усмехнулся Макс.
  - Здесь канава, держитесь, - он перешагнул глубокую яму и протянул руку.
  - Благодарю, не беспокойтесь за меня, - опять в голосе усмешка.
  Леона легко перепрыгнула. И пошла рядом. Поль обернулся и крикнул:
  - Где вы там? Мадемуазель Леона? Макс? Скарамуша на тебя нет! Мы сворачиваем, здесь ближе до пирса.
  - Понял, - крикнул в ответ Макс.
  - Кто такой Скарамуш? - спросила Леона.
  - Внеземелец, - ответил Макс и добавил: - Жаль, что закрыли Внеземелье.
  "Да ты прямо детектив, закинул удочку и ждёшь", - усмехнулся он про себя.
  - Кто сказал, что закрыли?
  Значит, всё-таки Внеземелье.
  - Но...
  - А вот тут вы правы, сэр Максимилиан, об этом лучше молчать.
  Поворот между палатками был еле заметен, и они бы прошли мимо, если бы прямо перед ними не свернула туда женщина в капоре, мелькавшем в темноте светлым пятном.
  Впереди показался свет. И девять дирижаблей тёмными глыбами нависли над ними.
  
  57. Выстрел
  
  Сомс ещё раз пробежал глазами контракт. Просмотрел приготовленный пакет документов. 'Удовлетворительно, - подумал он, - пусть отправляются. Можно, конечно, долго ещё сомневаться и продумывать. Но так никогда не сдвинешься с мёртвой точки. Надо начинать, а там будет видно'.
  Он прошёл по комнате, вернулся и раскурил сигару. Затянулся с удовольствием. Растерянно посмотрел на часы. Полночь. Каждый день хочешь прийти домой пораньше, и каждый день вспоминаешь об этом, когда возможность такая уже миновала.
  Сомс сел в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. Отчего-то вспомнил свадебное путешествие. Они тогда отправились на пароходе в Египет. Как раз в эту пору, ранней весной. Когда в Англии по-прежнему сыро и холодно. Помнилась влажная духота, блики от воды на лице Ирэн и её бесконечные мучения от морской болезни. Выходили на палубу лишь ночью, когда пароход заходил в гавани. Большее же время проводили вдвоём в каюте. Сомс грустно улыбнулся сам себе и покачал головой - он с радостью оказался бы там сейчас. Тот белоснежный океанский пароход часто вспоминался, он важно плыл где-то в его прошлом и невозмутимо вёз своих пассажиров в будущее. Голубая даль этого будущего была безмятежна, белые барашки волн лениво перекатывались, и ничто не предвещало бури. Буря тогда разразилась на третьей неделе их плавания. Но лишь напугала страшным своим ликом и унеслась куда-то к экватору. И опять всё было спокойно и безмятежно, лишь клочья водорослей наплывали вдруг отголосками шторма.
  Открытие филиала в Индии было его давнишней мечтой. Карнэби лет восемь назад даже стал подыскивать через агентов помещение для конторы. Но конфликт с сыном затягивался, ехать самому было бы неправильным, тогда местное отделение могло перейти окончательно брату, он в те дни откровенно выталкивал младшего из дела. Да... Трикстер, наверное, уже вызвал кэб.
  Сомс встал и взял шляпу. Выкрутил завитушки вентилей змееголовых светильников. Трикстер устало поднялся от пишущей машинки:
  - Кэб задерживается, сэр. Вызвал, как вы и просили, полчаса назад. Сказали, скоро будет.
  - Я подожду на улице, целый день в конторе, подышу свежим воздухом, - ответил Карнэби, продевая руки в рукава поданного пальто, прошёл к двери и добавил, уже не оборачиваясь: - И вы отправляйтесь домой, Трикстер. Для филиала мы подготовили всё необходимое, а остальное подождёт до утра.
  Сомс вышел на крыльцо и облокотился на перила. С наслаждением вдохнул холодный ночной воздух. Речная сырость, запахи угля, креозота, пеньки... Проходили редкие прохожие. Слышались пьяные голоса. Карнэби вспомнил, что сегодня суббота. Уже воскресенье. А он обещал Летиции отправиться в субботу на конную прогулку. Суббота прошла. Ну что ж, сегодня придётся поменьше спать и выполнить обещанное. Видеть довольное личико дочери ему в эту минуту хотелось больше всего. Смешная маленькая его Летиция. Она старалась быть сдержанной, и лишь глаза её распахивались широко от восторга. Максимилиан редко отправлялся с отцом на конные прогулки, это случалось, но продолжалось недолго. Сын любил быструю езду, забывал обо всём и летел сломя голову. Однажды лошадь понесла, и мальчишка - было ему тогда одиннадцать лет - расшибся. Но больше испугался. Спасло то, что конь уже почти остановился, а Максимилиан свалился уже неизвестно почему. Похоже на то, что перепуганный мальчик держался-держался изо всех сил, удержался, обрадовался этому и ослабил хватку, когда лошадь стала останавливаться. Последний несильный толчок его и выбил из седла...
  Уйдя в воспоминания, Карнэби механически вслушивался в крики на улице. Несколько раз пытался разглядеть идущих по противоположной стороне дороги.
  "Где же кэб, чёрт побери? Мне начинает это уже здорово надоедать!" - подумал он, когда шагах в десяти, из темноты раздался выстрел.
  Потом ещё один. Пьяный смех раскатился гулко эхом по реке. Слышались шаги нескольких человек и ругань.
  "Стреляют?" - мелькнула мысль, но из какой-то глупой вредности Сомс продолжал стоять, всё также облокотившись на перила и не глядя на дорогу.
  - Да это же Карнэби, собственной персоной! Отличная мишень! - раздался выкрик, хриплый и злой.
  - Ты придурок, Эванс... - кто-то глухо и лихорадочно забубнил. - Зачем тебе это нужно!
  - Это ты слюнтяй, и всегда был таким, - огрызнулся обладатель хриплого голоса. - Глядите, он даже не смотрит в нашу сторону... будто мы не люди! Крысы портовые! А?!
  Сомс продолжал стоять. "Эванс, значит. Стоит запомнить". Он взялся за ручку двери.
  Раздался выстрел. Ещё. Жёлтые вспышки угасли, и прогремел ещё один. Толкнуло в плечо. Где-то под лопатку. Карнэби выругался растерянно и схватился за перила, почувствовав, что ноги вдруг стали ватными. Потом забыл про них, про всё... звуки улицы, какие-то крики пытались прорваться сквозь расползающуюся внутри огненной лавиной боль и наваливающуюся глухоту...
  - Трикстер, - прошептал Карнэби, - что, чёрт возьми, происходит... я не могу встать... Домой, Трикстер, где кэб... я так хочу домой...
  
  58. "Санта-Лючия"
  
  Туман к ночи становился плотнее. Заволакивал белой пеленой палаточный город. Усталость брала своё, и взбудораженный человеческий муравейник затихал. Он будто тонул в молоке тумана, ползущего из леса. Поднялась немного ущербная луна. В её холодном свете, если смотреть от причала вправо, виднелись флагштоки с повисшими разноцветными тряпками-флагами, бельевые шесты, опоры навесов, конусы палаток, ровными рядами призрачно уплывавшие далеко в поле.
  Сам же большой причал был еле освещён одним фонарём. Днища дирижаблей огромными чёрными сливами застыли над головой. Максимилиан пытался разглядеть их форму. Но очертания воздушных машин терялись уже в нескольких футах, будто смешивались своими огромными тушами с небом. И Макс разочарованно улыбался - их ему придётся увидеть лишь завтра.
  - Вот у этого тоже крылья, - сказал он Леоне и махнул рукой на днище второго от него дирижабля, - видите, вон там... виднеются в тумане, подняты вертикально, чтобы занимать меньше места на стоянке. А этот вооружён до зубов...
  Леона ходила где-то рядом. Её не было видно, лишь слышно было, как хрустит ледяная корка на лужах, застывших к ночи.
  - А где ваш дирижабль? - спросила она из темноты.
  - И у этого бойницы. Три орудия, как минимум, - удивлённо пробормотал Макс и ответил Леоне: - Мой ближе к причальной вышке.
   Голоса их попутчиков слышались совсем далеко, будто на другом конце поля. Но это лишь казалось. Поль кричал громче всех:
  - Джентльмены, предлагаю делать ставки! Вот этот верзила-немец с пушками и двумя винтами приползёт к финишу последним...
  - Да, к финишу придут первыми самые лёгкие, с небольшим корпусом, - лениво вторил ему Фабиано.
  - А этот уродец с носом нарвала непременно въедет кому-нибудь в борт! Держись подальше от него, Карнэби! А кстати, где Карнэби?
  - Сэр Максимилиан! - вторил дурашливо итальянец.
  - С ним Леона, как же так, куда они могли подеваться? - кудахтал где-то в темноте месье Люк.
  - Не будьте таким занудой, месье, - рассмеялся Поль, - к тому же ваша дочь держится весьма разумно, и рукопожатие у неё, знаете ли, крепкое. За такую дочь можно быть спокойным. Есть в ней что-то... Да! Из неё бы вышла отличная Диана охотница. Но я бы отлил из неё Медузу Горгону, спящую! А? Фабиано? Ты видишь в мисс Леоне спящую Медузу Горгону?!
  - Поль, ты перебрал, этому французу больше не наливать! - раскатисто хохотнул итальянец. - Медузу Горгону из мисс Леоны...
  Голос Фабиано заглушил шаги Леоны, и Макс не услышал, как она оказалась за его спиной:
  - Мне это начинает надоедать, - сказала она, - пора присоединиться к высокоуважаемому обществу и дать понять, что я слышу их.
  Максимилиан подумал, что, пожалуй, эти слова должен был произнести он, защищая честь присутствовавшей здесь дамы. И усмехнулся. В присутствии мисс Леоны это желание не возникло, слишком независимо она держалась.
  - Давайте догоним этих наглецов, мисс Леона, - ответил он. - Они, похоже, и, в самом деле, перебрали слегка. Поль, Фабиано! Месье Люк!
  Нестройный радостный хор двинулся им навстречу. Они перекрикивались, обходили спущенные сверху трапы, наконец, в пятне света появилась фигура, лица человека не было видно, и Макс крикнул:
  - Поль!
  Человек не ответил и нырнул опять в темноту. Макс посмотрел на Леону. Она пожала плечами.
  - Что-то не так? - спросила она.
  Леона встревожено смотрела на Макса.
  - Это не Поль, я не знаю, кто это, - ответил тот.
  Но здесь ходит очень много людей, почему бы им здесь не ходить, в конце концов. Однако сегодня каждый встречный норовил завязать знакомство, хлопнуть по плечу, крикнуть во всё горло приветствие на своём родном языке и спросить, откуда ты... А этот просто ушёл в темноту.
  - Не ходите за мной, - тихо сказал он девушке. - Лучше скажите нашим, пусть пойдут с шумом по проходам. Может, он здесь не один. В темноте не найти, а так, может, спугнём.
  Она посмотрела исподлобья. Кивнула.
  Максимилиан свернул в тёмный туннель между рядами бочек, бухт тросов. Увидел мелькнувшую впереди тень и прибавил шаг.
  Человек вдруг подпрыгнул, ухватился за край верёвочной лестницы под брюхом одного из дирижаблей, подтянулся и стал быстро подниматься. Макс остановился в тени. "И что... Может, он к себе на борт лезет..."
  Стали доноситься пьяные голоса, кто-то бежал и колотил палкой по бочкам. Поль кричал:
  - Ставлю на этого наглеца англичанина! Где он сам?
  - Я бы не торопился, - где-то издалека отвечал Фабиано, голос его был ещё пьянее, итальянец явно вновь и вновь прикладывался к виски, слышно было, как он отхлёбывал из горла и при этом рассуждал: - Ты спугнёшь удачу, Поль. Эта девица кокетлива и не постоянна. Слышишь?!
  Они перекрикивались, словно в лесу. Голоса их раздавались глухо в лабиринте. Поль при этом равномерно и вызывающе колотил чем-то по бочкам. Иногда попадал по бухте троса, и тогда звук был почти не слышен.
  - Что-то про девицу... Продолжай, мне нравится!
  - Её надо приманивать. Лучше любовью, она же девица. Но парень в этом знает толк. Эээ... Мисс Леона, не слушайте старого больного художника...
  А Поль кричал ему в ответ:
  - Если ещё раз увижу, что ты лезешь целоваться к Фиби, убью!
  Макс усмехнулся. Но промолчал, он уже стоял под самой гондолой и продолжал прислушиваться к человеку, расхаживающему где-то внутри дирижабля. Слышались его торопливые шаги над головой.
  А сейчас затихли.
  "Прислушивается... Всё-таки чужой... Хотя, я бы тоже прислушивался".
  - Не убивай меня, Поль, - раскатисто хохотал Фабиано где-то в темноте, - нет-нет! Только дуэль! Где мой обрез, чёрт подери?! Поль, ты опять его забрал? Мисс Леона, этот наглый французишка предлагал отлить из вас Медузу Горгону! Представляете?! Где вы, прекрасная мисс Леона!
  Макс поморщился, он ничего не слышал. Увидел, как Поль появился из-за бочек. Тот шёл, раскинув руки с блеснувшим тускло обрезом. Он увидел парня и радостно замахал обрезом. Макс помотал головой, прикладывая палец к губам, давая понять, что теперь надо тише. Усмехнулся, увидев обрез в руках художника, это им он колотил направо и налево. Потом показал вверх, на дирижабль, на обрез и отрицательно покрутил головой - лучше здесь не стрелять. Поль выставил руку ладонью вперёд и качнулся обратно в тень. Фабиано был ещё далеко, ему иногда вторил месье Люк, судя по его тяжёлому дыханию, волочивший итальянца на себе.
  Макс подпрыгнул, ухватился за трап и стал подниматься, не очень торопясь, прислушиваясь к шагам наверху. Добрался до борта и толкнул дверцу люка над головой. Огляделся. Палуба, отделанная деревом, была еле видна в свете луны. Поблёскивала позолота на ручках открытой двери в каюту. Тонкий нарастающий свист доносился сверху. Чёрная тень от правого борта метнулась к гайдропам и через мгновение скользнула вниз, в темноту...
  Макс скатился по гайдропам следом, но шаги убегающего человека слышались уже далеко. Эхо дробью раздавалось в темноте, где-то кричали Фабиано и месье Люк. Макс добежал до Поля, бросил:
  - Дело грязное, на меня повесят ещё и проколотый дирижабль, если застанут здесь. Надо убираться, мы всё равно их спугнули.
  Из темноты раздался негромкий голос Леоны:
  - Некрасиво, месье. Надо бы найти хозяина, может быть, ещё можно что-то сделать с дирижаблем?
  - Непременно, мисс Леона, - зло бросил Макс. - Поль, где тут у них набат пожарный?
  Поль кивнул и быстро пошёл в сторону причала. Полы его длинного пальто разлетались в стороны. Тень в два раза выше его ростом мелькала следом.
  - Ударь в набат, - говорил ему в спину Макс, идя сзади, - будут спрашивать, кричи "Санта-Лючию прокололи". Запомнил? Санта-Лючию!
   Поль огрызнулся:
  - Убирайся отсюда немедленно, Макс! А мы... - он оглянулся на догонявшую их Леону, - мисс Леона, займёмся делом. Или вы только умные советы умеете давать?
  Максимилиан свернул в темноту. Оказаться, как можно дальше от причала, хотелось больше всего. Он уже бежал по палаточному переулку, спотыкался, не видя ничего под ногами в шаге от себя. Надменное лицо старшего Буссонье стояло перед глазами. Сколько удовольствия доставит ему этот нелепый случай. Конечно, идиот Карнэби ещё и порядочный негодяй, кто бы сомневался, чтобы выиграть, проколол чужой дирижабль, придётся его теперь прикрывать от полиции в этой истории... чтобы дирижабль Одноглазого мог выступить в регате. Макс зло расхохотался. Свернул ещё раз. Кажется, здесь. Что-то хрустнуло под ногой. Чёрт... Макс едва не свалился в канаву. Но удержался, размахивая руками. Теперь прямо...
  Костёр почти прогорел и еле освещал палатки и шатёр. Фиби не было видно, только её шаль висела на кресле.
  Макс прошёл мимо палатки с плотно закрытым пологом, предположив, что в ней и спит итальянка. Забрался в следующую. Лёжа, уже стянул сапоги, выбросил их за дверь, и нащупал одеяло, устало растянувшись на холодном ковре, потом нашёл в темноте сразу три маленькие подушки, мягкие и не похожие на обычные подушки с пухом внутри.
  Сонный голос Фиби раздался из соседней палатки:
  - Месье, прошу извинить меня, вы кто?
  - Это я, Фиби.
  - А... Спокойной ночи, бродяга.
  - Спокойной ночи, Фиби, - сонно ответил Максимилиан.
  Ещё где-то бежал Поль... возмущённо смотрела на него эта непонятная мисс Леона... бил пожарный набат за спиной... Но Макс уже спал. Раскинув руки, на спине.
  Он не слышал, как вернулись друзья.
  Поль, Фабиано, месье Люк с Леоной. Фабиано сел в кресло, вытянул ноги к костру и закутался в шаль Фиби с головой. Маленький художник бродил вокруг костра, между судками, блюдами с остатками застывшей еды, искал, что поесть:
  - Мне запретили бить в набат, Фиби, ты слышишь?! Но я кричал им громче набата ещё минут тридцать, что прокололи Санта-Лючию.
  - Наглецы. Ты мой герой. Я сплю, Поль, - флегматично откликнулась из палатки Фиби.
  - Тут была дичь. Я помню! Сэр Максимилиан, вы здесь?
  - И он спит, Поль, - ответила всё также сонно Фиби, но чувствовалось по голосу, что итальянка злится, - оставьте парня в покое, ему завтра лететь.
  - Я спать, - решительно поднялся из кресла Фабиано, выпутываясь из шали, - к тому же, завтра обещал быть Финеганн. А это покер на всю ночь. И открытие. А открытие обещает быть интересным, скажу я вам. Я с удовольствием посмотрю, как все эти большие и важные рыбы поплывут в небе. Надеюсь, погода не подведёт.
  Он потянулся с хрустом и принялся разуваться перед входом в палатку.
  - Холод собачий, чёрт меня дёрнул приехать в эти места так рано весной, - ворчал он.
  Поль ушёл, наконец, к себе, и слышно стало, как в него что-то полетело, ударилось о стенку палатки, а Поль приглушённо рассмеялся:
  - А ты спишь, дорогая. Я не знал. Ну, спи-спи.
  Леона невозмутимо забралась в палатку, где спал Максимилиан. Месье Люк потоптался перед входом и ушёл в соседнюю, к Фабиано.
  - Люк, дружище, там, в углу, одеяла и шкура, - пробубнил итальянец, его палатка была самой большой, в ней помещались четыре походные кровати, стулья и стол. Стулья и стол сейчас стояли возле костра. - Я взял на всякий случай медвежью шкуру.
  Максимилиан проснулся оттого, что кто-то толкнул его. Но ничего не сказал, а лишь устроился удобнее, подсунув подушку под себя.
  - Извините, Макс, но раз уж вы всё-таки проснулись... Вы не обиделись на меня? Я была не права. Месье Поль мне всё рассказал про вашего друга, и что вам нельзя попадаться полиции лишний раз на глаза, и про историю с дирижаблем.
  Леона. Откуда она здесь? В чём не права? Что ей рассказал этот неисправимый романтик дружище Поль? Какую чудесную историю? Ах да... Максимилиан сонно усмехнулся:
  - Да нет, вы были совершенно правы. Со стороны это выглядело не очень красиво, - он повернулся с закрытыми глазами на левый бок, откуда из темноты слышался голос, - можно было пройти по улицам и кинуть клич, чей дирижабль. Хозяин бы нашёлся.
  Он зевнул.
  - Извините, я, похоже, в вашей палатке, только сейчас понял, почему вы здесь. Я ещё сплю. В общем, мне нужно как-то проснуться и уйти.
  Он вздохнул, было тепло, сонно и уютно. И этот виноватый голос Леоны... Он сейчас не хотел никуда уходить.
  - Нет, - последовал тихий быстрый ответ, и тут же с тихой усмешкой Леона добавила: - Если вы сами не хотите, разумеется.
  - Совсем не хочу, - машинально ответил Макс, опять удивившись, как моментально сокращается расстояние.
  У этой девушки талант. В одно мгновение ты становишься будто её старым-старым знакомым, сообщником... пожалуй, больше.
  Наступило молчание.
  Макс протянул руку. Нащупал в темноте гладкое и прохладное полотно одеяла. Спальник, называл его Скарамуш, и спал всегда только в нём. "Любите вы издеваться над собой. Холод в ваших домах зверский. А я люблю тепло. Без спальника я у вас вымру как мамонт", - говорил он.
   Точно внеземельцы - эти Леона и Люк. И Люк - никакой не отец. Позволил бы он улечься спать дочери в одной палатке с мужчиной.
  - Ты спишь? - спросил он.
  - Нет.
  - Иди ко мне. С твоим спальником мне не справиться, - тихо рассмеялся Макс.
  Слышно было, что Леона тоже смеётся. Длинно жикнул расстёгивающийся замок на спальнике.
  Руки встретились.
  Потом они лежали, уткнувшись друг в друга. Уже светало. Макс погладил Леону по волосам. Сказал:
  - А я сомневался, внеземельцы ли вы.
  - Теперь не сомневаешься?
  - Нет.
  - В чём же разница?
  Он вспомнил Хельгу. Бесшабашная и решительная, но и она ждала его признаний в верности и любви. А Леоне вот не нужно этих слов.
  - Я не удивлюсь, если ты сегодня сделаешь вид, что едва знаешь меня, - рассмеялся он.
  Леона стала одеваться и, насмешливо усмехнувшись, спросила:
  - Так и будет. Или ты хотел объявить о помолвке?
  Он расхохотался.
  - Ты права. Ты всегда возмутительно права, Леона.
  - Я просто говорю то, что ты бы не решился произнести вслух, эта ваша чопорность. Удивительно, что ты не прочитал мне нотацию пять минут назад о моём непристойном поведении.
  - А было и так?
  Пощёчина обещала быть крепкой, когда Макс перехватил сильную руку Леоны.
  - Прости.
  Притянул её к себе.
  - Мне непривычно такое поведение, и ты знаешь это. Прости.
  Она промолчала, лишь коротко кивнув.
  - Принято. Меня просили передать, Макс, что тебя будут ждать сегодня в пять часов утра на выходе с немецкой улицы. Сейчас половина пятого.
  Максимилиан сел. Мгновение смотрел на Леону. В слабых рассветных сумерках её лицо было строгим и красивым. Он ещё раз подумал о несоответствии, о том, что странным образом ей удавалось быть и распущенной, и строгой. Стал торопливо одеваться.
  - Немецкая улица это...?
  - Это переулок, по которому мы шли ночью, пройдя через мостик.
  - Ясно.
  И подумал, что много бы отдал сейчас, чтобы увидеть Скарамуша.
  
  59. Смерть отца
  
  Сомс сидел за столом, в своём кабинете, дома. Серый свет ложился мягкими тенями. Слышался шум сильного дождя, будто весна задалась целью смыть своего извечного врага в сточную канаву, уничтожить его окончательно.
  Мимо прошла Ирэн. Она взяла курительную трубку со стола и обхватила ладонями, словно замёрзла и хотела от неё согреться. Ирэн стояла лицом к Сомсу. Он, сжав руки в замок, упёршись локтями в стол, смотрел на её заплаканное лицо. Ему казалось, что их глаза в какой-то момент встретились.
  Сомс отвёл взгляд. Стал смотреть в окно. На сад, мокнущий под дождём. Где-то там дальше, река. Причал, куда он сейчас отправился бы, попив чаю с Ирэн и Летицией. К завтраку, как всегда, яичница с тостами и клубничным джемом. Чай крепкий и с сахаром. Аромат его терпкий, дразнящий, витает над столом, смешиваясь с запахами яичницы, мяса и свежего хлеба. Ирэн ест свою овсяную кашу, один вид которой всегда вызывает у Сомса снисходительную улыбку и упрямое отрицание. Летиция ковыряет овсянку, уже застывшую вязкой, неаппетитной массой. Тихо, слышен лишь ход больших часов. Потом жена спросит: "Ещё чаю, дорогой?" Он как всегда скажет: "Да, пожалуй". Затем они выйдут в холл, Энн поможет ему надеть плащ, Ирэн подаст зонт. Летиция с лестницы помашет и уйдёт заниматься музыкой. Старый Куимпер доложит: "Кэб ждёт, сэр". И он отправится в контору. Чтобы вечером вернуться. Он будет знать, что завтра наступит новый день. Что он, Сомс Карнэби, тот, на ком держится этот большой дом. Что эта красивая, ещё такая молодая, женщина любит его. Что дочь его будет счастлива, потому что он всё сделает для этого. Что сын всегда рядом. Независимо от того, что его нет сейчас здесь.
  Карнэби посмотрел на себя. Он только что умер и лежал теперь на собственной постели очень спокойный и никуда не спешащий в этот утренний час. На рубашке расплылось и застыло большое кровяное пятно. Лицо серое, отёкшее, болезненное и с маской недоумения. Руки лежали поверх одеяла, вдоль тела. Сомс подумал, что всегда избегал так лежать при жизни, это напоминало ему о смерти. Доходило до смешного, он, поймав себя на том, что скрестил руки на груди, тут же менял позу. Предрассудки, они сильнее нас.
  Врач складывал инструменты, мыл руки, шумно плескаясь в тазу.
  "Почему он моет руки в тазу, когда есть ванная комната? Ах, да, он попросил принести сюда воды, когда стал ковыряться в ране".
  Сомс помнил этот громкий звук упавшей в металлический лоток пули. И слова Блаунта через некоторое время: "Прошу прощения, мадам, я не в силах больше ничего сделать. Все мы в руках божьих. Мистер Карнэби умер".
  Ирэн положила трубку на край стола, подошла к постели. Поправила подушку, потом долго расправляла одеяло. Её плечи вздрагивали.
  Врач ушёл. Ирэн замерла на стуле, комкая платок в руке.
  Свеча, оставшаяся с ночи, забытая и оплывшая, погасла.
  
  60. У грека Ламбракиса
  
  Хельга сидела, сложив руки по-ученически на столе, повернув голову сильно вправо, так что уже ломило шею. Она мрачно смотрела на новую танцовщицу. Скептически ухмыльнулась. Кудрявые чёрные волосы мулатки были забраны в небрежный, высокий пучок, рассыпались. Хельга раздражённо уже в третий раз поднимала пустую кружку, опять язвительно усмехалась и ставила на стол.
  Четыре небольшие палатки и одну огромную, в которой легко могло разместиться двадцать человек, поставил грек Ламбракис, прибыв из-за пролива на регату. Он, посмеиваясь, говорил каждому, кто интересовался "кто же ставит такой большой лагерь":
  - Когда собирается столько людей, что им ещё делать, как не посидеть за столом в кругу друзей. Приходите к старому Ламбракису. Приглашаю всех выпить за удачу будущей регаты.
  Три стола, стулья, бочки с пивом и вином - запасы их Одноглазый постоянно проверял и пополнял. В одной палатке хранились ящики с пыльными бутылками коньяка и виски.
  Хельга поджала губы, покивала сама себе, уставившись в складной стол.
  За это время она сильно исхудала. Её любимое бархатное платье висело на ней мешком, было залито вином на груди, цветок давно оторвался.
  Смуглое лицо с лихорадочно горевшими, чёрными, как пропасть, глазами, сразу привлекало внимание. Но посетители уже знали её нрав и обходили стороной. Кроме того, Чарли, притащив Хельгу сюда, в это поле с ледяным ветром с пролива, запретил ей петь и танцевать и держал своим "мальчишке несдобровать" будто на привязи.
   Он не позволял выходить из палатки. Одно хорошо - не отказывали в выпивке. Вот и сегодня только полдень, а она уже не видела вокруг себя ничего, только Монику эту. Она её раздражала своими восторженными, крикливыми выходками. Ламбракис приказал ей учиться работать канкан, потому что клиент скучает без танцев, в этом чёртовом поле. Ну и что, что дирижабли, одними дирижаблями сыт не будешь, ворчал он.
  Вот худая и жилистая Моника и гарцевала с удовольствием даже без музыки. Каблуки проваливались в мягкую, хоть и порядком утоптанную, землю. Но у усердной Моники хватало сил выдернуть каблук и задиристо вскинуть ногу. Юбки ворохом вскидывались, открывая крепкие ляжки в плохо натянутых чулках с пажами.
  Иногда небольшие светлые глазки на милой круглой мордашке девицы косили в сторону палатки Одноглазого. Но оттуда никто не показывался с утра. Говорили, что Чарли вернулся рано утром с багровым синяком под глазом. Ещё говорили, что он вернулся злой и поколотил Ламбракиса.
  Ламбракис, сидевший рядом, за столом, плакался Хельге на свою судьбу, раскачивался на маленьком складном стульчике. Грек, толстый и невысокий, был похож на оливку. Его небольшие глазки прятались в отёчных складках кожи, губы крупные и оттопыренные двигались лениво. Лицо подвижное, с глубокими морщинами вдоль сливообразного носа недовольно кривилось. Он был обижен - на Чарли, на судьбу, на холодный ветер с пролива, кутался в рыбацкую куртку, которая хорошо защищала от ветра, но нисколько не грела.
  - Я не хотел сюда ехать, Хел, ты знаешь, как я сюда не хотел плыть. Этот пролив. У меня морская болезнь. Ненавижу море. Видишь ли, отец мой был рыбак, всю жизнь каждое утро он выходил в море и возвращался к вечеру. Отдавал свой жалкий улов матери, напивался и колотил её за то, что она не даёт ему денег на выпивку. Потом он стал брать меня в море. Смеялся, когда видел моё позеленевшее лицо и говорил, что я обязательно привыкну, не могу не привыкнуть, у рыбака нет другого выхода, как послать к чёрту морскую болезнь. А меня мутило так, что я не мог открыть глаза, чтобы тут же не вывернуло желудок за борт. Я возненавидел море и нищету, сбежал из дома и сел на первый же пароход, отплывавший в Англию.
  Хельга усмехнулась:
  - Ты жалуешься на морскую болезнь и садишься на пароход, чтобы покончить с ней раз и навсегда. Это был сильный ход, что и говорить, Павлос.
  - Что ты понимаешь в этом, женщина. Бежать в Алжир или Каир, на Мадагаскар, куда? Сменить одну нищету на другую. Морскую болезнь на лихорадку. Бежать надо туда, где точно будет лучше, - лениво возразил грек, сощурившись и отмахнувшись от дыма костра, который затягивало в палатку, - мне казалось, что чтобы покончить с этой нищей жизнью, надо убраться от неё как можно дальше. Что ты хочешь, мне было пятнадцать лет. Англия мне казалась спасением. Я чуть не подох на пароходе, потом в порту - от голода, а после попал к Чарли. Он определил меня к ворам... Мне казалось, что теперь-то точно будет лучше.
  - Всегда надо надеяться, что будет лучше, - сказала Хельга, хлопнув по столу ладонью, - иначе можно тоже подохнуть, только от тоски. Всегда говорю себе, что прабабке на плантации, на тростнике, было в сто раз хуже. Хватит ныть.
  - Так и думал, что есть в тебе что-то африканское. И поёшь ты как они, нутром. Бог знает, как тебе удаётся петь то, что ты поёшь. Хватит пить, дура, ещё утро, а ты уже в стельку, - поморщился грек, - сегодня открытие, Чарли говорил про этот день. Не знаешь, что он имел в виду?
  - Сегодня? - Хельга задумчиво посмотрела на Ламбракиса и вдруг встала.
  - Ну? Куда? - протянул, выпрямляясь на своём стульчике, грек. - Если я тут с тобой сижу и разговариваю как с человеком, это ещё ничего не значит. Сидеееть, - протянул он, встревожено следя за ней.
  Пойди её останови, если она что-то задумала. Чёрт в юбке, а не девка.
  Хельга упёрлась в стол руками и наклонилась низко к нему. Он уставился в её глубокий вырез, а она рассмеялась неожиданно своим грудным, будто приглушённым смехом:
  - Никуда я не денусь, Ламбракис. Что ты на меня шипишь? Мне надо привести себя в порядок, только и всего. Сам ведь сказал, что сегодня открытие. Будет много клиентов. Я могу понадобиться.
  - Да кому ты нужна, есть менее строптивые, и вообще, поскорей бы отсюда убраться.
  - А что тебе не нравится? - пожала плечами Хел, отходя от него. - Посетителей у тебя здесь точно больше.
  - Это да, таких дураков как я, притащившихся с товаром из-за пролива на регату, немного. Хотя думаю, Чарли или не знаю, кто там ещё выше него есть, к этому руку приложили. Я слышал, не всем дают торговать здесь горячительным.
  А Хельга уже не слушала. Её будто подменили. Куда делась сонливость и пьяная вальяжность. Почти перестали трястись руки, выпрямилась спина. Она ещё морщилась и встряхивала головой, двигалась медленно, и её заметно покачивало, но мулатка напоминала кошку, проснувшуюся, потягивающуюся.
  И при этом она не сводила глаз с Моники. Той наскучило прыгать. Видя, что никто за ней не наблюдает, она не очень решительно приблизилась и села за их стол. Налила себе вина.
  Ламбракис и Хельга на неё с любопытством поглядывали. А она прислушивалась к тому, о чём говорили.
   Наконец, Хел уставила руки в бока, отвела локти назад, потянулась, сощурила глаза и протянула тихо и нежно:
  - Ну что, корова, уши развесила, как её звать, Ламбракис, я всё забываю? Приличные люди, миссис, услышав, что беседа их не касается, вежливо извиняются и уходят, - голос Хельги был ещё тих, но грек ухмылялся в предвкушении, а Моника покраснела. - Что сидим? Принесла извинения старшим и пошла вон.
  - Ещё чего, не дождёшься! - огрызнулась визгливо и не очень уверенно Моника, но подсобралась заметно и повернулась к Хельге лицом.
  - Слышал, Ламбракис? А ты говоришь, я строптивая. Да я сама кротость. Пошла вон, говорю.
  - Плевать я хотела на тебя! - выкрикнула Моника, при этом покосилась на грека.
  Хел рассмеялась своим гортанным смехом. В следующее мгновение она размахнулась и отвесила Монике оглушительную оплеуху, ещё одну. И ещё.
  Грек ржал в голос, согнувшись. Хел нахмурилась, поставила стакан. Отпустила девицу. Та с ругательствами выпрямилась, дышала тяжело и переводила дикие глаза с Ламбракиса на Хельгу.
  - Ладно, так и быть, извинения приняты, - протянула Хел, оправляя платье. - Как ты думаешь, Ламбракис, не стоит ли разбудить Чарли? Вдруг он будет против, если пропустит открытие?
  Грек стал серьёзным, вытер слёзы и скривился. Эта бестия называла Чарли всегда не иначе, как Одноглазый, чередовала с ублюдком, а то могла выругаться в его адрес и покрепче. А тут такая нежность. Но хозяин, и в самом деле, может разозлиться, если проспит...
  
  61. Встреча с Одноглазым
  
  Пройти по уже хорошо известной дороге, миновать хлипкий мостик, это заняло немного времени. Сумерки, смешавшись с туманом, клочьями повисали на кустах, палатках, скрывая их или делая огромными и непонятными, придавая нелепые очертания.
  Максимилиан быстро продрог в отсыревшей одежде, поднял воротник и пожалел, что не взял перчатки. Одна палаточная улица перед мостиком заканчивалась большой кучей мусора. Первые полотняные стены другой улицы виднелись недалеко в густой клубящейся темноте за канавой.
  - Приветствую, мистер Карнэби, - окликнули его из темноты от кустов, едва он перепрыгнул на ту сторону.
   Макс чертыхнулся от неожиданности. Голос был слишком хорошо знаком. Человек отделился от темноты, кивнул и сказал тихо:
  - Можете не отвечать, я не девица и не расстроюсь, если вы мне не рады, - Одноглазый усмехнулся. - Вы удивлены? - в голосе говорившего послышалась издёвка. - Немногого труда стоило вычислить, где вы остановитесь, Карнэби. Вот, шёл вас навестить, пропустить по стаканчику другому виски. А, за успех нашего с вами дела? - и буркнул уже совсем другим тоном: - Пойдёмте, здесь недалеко моя палатка, там и поговорим.
  - Не пойдём, Чарли, - зло ответил Макс, сунув руки в карманы.
  - Отчего же, мистер Карнэби? - придвинулся Одноглазый.
  Предрассветные сумерки едва выхватывали его лицо из темноты, тускло блеснуло стекло правого глаза. Макс отметил, что глазное яблоко, сделанное им два года назад, в плохом состоянии. Оно сильно выступало, и даже было чем-то прихвачено к металлической впадине. Пожалуй, даже трещина видна, если ему не кажется в этом проклятом тумане. Отёкшее веко наплывало мешком и делало глаз ещё уродливее. Рубцы натёрты и увеличены.
  - Сегодня я поднимусь на дирижабль, - Макс заговорил тихо, а Одноглазый не прерывал его, слушал прищурившись: - И проведу его на открытии. Послезавтра я опять поднимусь на дирижабль и пройду регату так, как я её прошёл бы для себя самого. А ты...
  Тут он сделал паузу. Одноглазый прикурил, закрывая трубку рукой и отворачиваясь от Макса. Стояло тихое безветрие, как бывает иногда пасмурным туманным утром. Сырость оседала на руках, на лице.
   - Ты выполнишь наш договор, Чарли.
  - Продолжайте, мистер Карнэби, я весь во внимании. Что я должен сделать ещё? - язвительно скривился он. Однако тон его тут же сменился: - А может, ты вспомнишь, почему мы с тобой сейчас разговариваем? Почему ты должен сделать всё в лучшем виде?
  Макс ударил коротким справа в лицо. Ещё раз. Глаз Чарли выскочил из орбиты и укатился в канаву. Одноглазый сплюнул и следующим ударом свалил Макса навзничь.
  - Сопляк, - прошипел он, - тебе ещё учиться и учиться, как с джентльменами беседовать.
  Макс зло усмехнулся и дёрнул Одноглазого за ноги к себе. Тот рухнул на землю. Карнэби придавил его тут же коленом на горло. Одноглазый захрипел, вскинулся ногами, но, почувствовал, что скинуть парня не удастся, выхватил из-за голенища нож и ткнул его под ребро Максу.
  - Попробуй не прийти, - прохрипел он под коленом, всё сильнее давя на нож.
  - Я не верю тебе, что Хельга здесь, - Макс чувствовал, как противно потекла струйкой кровь, а боли не было, только злость. Эта кривая на один глаз наглая рожа, ухмылявшаяся и кривляющаяся, бесила.
  - А я тебе не дева Мария, чтобы мне верить, - осклабился Чарли.
  - Брэйк! Брэйк, парни! - голос раздался сзади. - Никак девицу не поделили, джентльмены? Не стоит так нервничать. А то будете отправлены с регаты первым утренним дилижансом, по приказу мистера Кемминга! Разойтись, я сказал!
  Макс оглянулся. Несколько человек шли через мост с английской стороны.
  Мужчина, подошедший вплотную, схватил Макса за воротник.
  - Ну-ка, мистер, остыньте, - проговорил он и засмеялся, когда Макс его отпихнул и придавил ещё сильнее Одноглазого, - и тем не менее я власть, сэр, хотите вы того или нет. А! Да это же мистер Эйбрамсон, - мужчина нехорошо усмехнулся, - если не уберёшь нож, Чарли, я доложу мистеру Кеммингу, что ты тут вытворяешь. Ну-ка, ребята, помогите мне разнять...
  
  Максимилиан вернулся к палаткам художников, как их тут все называли, уже, когда Фиби колдовала над кофейником. Итальянка двигалась медленно, будто во сне, потягивая время от времени кальян. Его трубка виднелась на кресле. Макс улыбнулся, поморщившись - разбитая губа треснула.
  - Мea culpa, - проговорил Поль из палатки слабым прерывающимся голосом. - Кто вчера подсунул мне это пойло? Ты не всё знаешь, Максимилиан, мы ещё пили шнапс. Пока мы возвращались по немецкой улице, нас останавливали пять раз и везде мы пили за тебя. Я ничего не путаю, Фабиано?
  - Ты как всегда путаешь, Поль. Мы останавливались один раз, и потом мне пришлось тебя нести.
  - По-моему это я вас всех нёс, - проворчал месье Люк, сидевший в кресле с трубкой, закинув ногу на ногу.
  Утро занималось пасмурное, костёр дымил. Фабиано, весь в золе и с всклокоченной шевелюрой, похожий на чёрта, пытался раздуть сырые поленья. Леона сидела в кресле, забравшись в него с ногами, по уши закутавшись в плед, так что торчал лишь нос. "Или даже в два пледа, - подумал Макс, - она похожа на кочан капусты. Но сегодня с утра тепло. Значит, будет дождь. Пора отправляться на причал. Как же мне хотелось бы не думать про эту скотину Чарли, а подняться на свой дирижабль и пройти эту гонку под своим именем. А я пройду её... всё равно пройду, когда ещё представится случай..."
  - Вы встретились, сэр Максимилиан? - спросила Леона, откинув капюшон-плед.
  Они едва улыбнулись друг другу.
  - Встретились, - сказал Максимилиан.
  Ответил Макс прохладно, задержав взгляд на её открытом улыбающемся лице. Но настроение было испорчено, при мысли о предстоящей регате мутью поднималась злость. И эта странная встреча с Одноглазым, когда он её совсем не ждал... Именно Леона ведь сообщила о ней. А Леона была так хороша, будто не было бессонной ночи. На тёмно-рыжих волосах, откинутых назад, ещё блестели капельки воды, а глаза... глаза - счастливые и спокойные. Макс ворчливо про себя отметил, что она спокойна так, будто они вместе уже чёрт знает сколько и эта ночь одна из многих... но хороша она с этими тёмной меди локонами, а кожа белая, ресницы - чёрные и какие-то толстые будто. Они словно нарисованы... Поль, выйдя из палатки, болезненным голосом подтвердил наблюдения Макса:
  - Очаровательная мисс Леона...
  Успел протянуть он, но встретил прищуренный раздражённо взгляд Карнэби. Француз сделал губы трубочкой, взял кофейник из рук Фиби, улыбнулся и сказал:
  - Давайте я вам налью ещё чашечку кофе. Этот сервиз с нимфами, Фабиано, посреди дикого поля, символичен. Что они могут, со своими тоненькими, нежными ручками эти нимфы. Здесь нужны валькирии на их крылатых конях. И дров нарубить, и воды натаскать. Когда вернусь в Англию, первое, что я сделаю, это будет валькирия. Но у меня совершенно нет натурщицы скандинавского типа. Поэтому у валькирии будет лицо Бёргссона. Мы вчера, пока возвращались с причала, встретили Бёргссона. Он заходил сюда, пока вы изволили спать, сэр Максимилиан, э-э, или делали вид...
  - Бёргссон?! - опешил Макс, уже повернувшись уходить. - Почему же вы мне ничего не сказали, не растолкали?! Я убью тебя, Поль!
  Он выпалил это с растерянной усмешкой, обводя всех глазами. Но, вспомнив, что прекрасно слышал, как все вернулись, но ни за что бы не вышел, расхохотался:
  - Впрочем, вряд ли вам это удалось бы, я здорово устал, к тому же, кажется, я перебрал с вином. Жаль!
  - Хм, ты прав, тебя было не разбудить, - невозмутимо ответил Поль, подавая с церемонным поклоном усмехнувшейся насмешливо Леоне кофе в миниатюрной пузатой чашечке на ножке. Чашечка неистово тряслась на блюдце. - Тремор по утрам - это плохо, Фиби. Всё-таки меня разобьёт когда-нибудь паралич. Ты когда-нибудь ухаживала за разбитыми параличом? Если я проведу ещё хотя бы один день в этом лагере, тебе пригодится твой опыт.
  - Нет, Поль, не ухаживала. Это как если бы ты перепил и утром сказал мне "Фиби, я ничего не могу поделать со своим портмоне. Будь добра, делай с ним всё, что посчитаешь нужным"?
  - Ну-у, - задумчиво протянул Поль, посмотрев на меланхоличное лицо итальянки, - я бы положил портмоне под плед. Ты ведь знаешь, что ноги больного всегда укрыты пледом. Ты должна это знать, как иначе ты будешь ухаживать, - проворчал он, поставил свою чашку на стол и с королевским наклоном головы сказал Максу: - Но что всё обо мне, Макс, нам пора. Мы сегодня поднимемся с тобой в небо. Ровно настолько, насколько хватит трапа.
  Они пошли по палаточной улице.
  За спиной слышно было, как Фабиано, безуспешно приглушая свой зычный баритон, говорил Полю:
  - Боюсь, тебе уже будет всё равно, дружище, хм... где твой портмоне. Поверь мне.
  - Должен же я хоть как-то получать удовольствие, - крайне доверительным тоном отвечал Поль, - когда я представляю себе, как какая-нибудь хорошенькая мадемуазель ищет на мне портмоне, меня бросает в дрожь.
  - Меня, признаться, тоже.
  Друзья сильно отстали. Потом решили завернуть к вчерашним знакомцам на немецкой улице, крикнув Максу, что они присоединятся к нему чуть позже...
  
  62. Как рыбе зонтик
  
  Месье Люк торопился. Он расстегнул сюртук, круглое лицо француза раскраснелось от быстрой ходьбы. Люди нарядные, шумные стояли возле палаток. Цветочницы и пирожники уже сновали между ними. Товар раскупался быстро, и они с пустыми лотками бегом бежали за новой партией. Газетчики назойливо предлагали узнать, как можно быстрее, горячие новости в мире, дёргали за рукав и заступали дорогу. Месье Люк нетерпеливо от них отмахивался.
  Суетились совершенно бестолково и на причале. Даже больше, чем в самый первый день прибытия участников и зрителей, когда ещё не всё отработано, и непонятно, сработает ли, как было задумано. Ведь вся эта воздушная регата была скроена по образу и подобию морских соревнований. Но море и корабли казались теперь такими привычными, простыми и скучными.
  "Этот крылатый красавец. Кто мог подумать, что он сложится пополам. И кто бы успел его потушить! Дирижабли, они горят как спички", - подумал месье Люк, мельком оглядывая пирамиды из бочек с водой, сырые их бока курились паром на солнце.
  Месье Люк свернул на улицу, где палатки начали ставиться ещё до прибытия первого дирижабля. В те дни расставляли палатки в поле, разжигали костёр и шли знакомиться. И здесь теперь слышался разноязыкий говор. Люди смешно обращались друг к другу на разных языках, понимали и не понимали, переспрашивали, принимались объяснять на пальцах.
  - Месье, скажите этому мистеру, что он болван и ничего не смыслит в паровых машинах! - крикнул высокий горбоносый француз в серой мятой рубашке и красных гольфах.
  - Пожалуй, я не буду этого делать, месье! А то он меня поколотит, - рассмеялся, запыхавшись, месье Люк.
  И посмотрел на его собеседника англичанина, стоявшего с раскрытым ртом и переводившего смеющийся взгляд с него на француза в гольфах и обратно. Англичанин выставил руки ладонями вперёд и, отрицательно мотая головой, сказал на очень плохом французском:
  - Никого не хотеть убивать, месье, если только один раз. Немножко!
  И расхохотался.
  - Так это же всё меняет, мистер! - месье Люк дружелюбно взмахнул руками как мельница, переходя на английский: - Он сказал, что вы чуть-чуть болван, только и всего, и в паровых машинах понимаете немножко.
  - Это прелестно! Аха-ха, ты назвал меня, Сен-Люк, чуть-чуть болваном, на два дюйма, - англичанин затараторил по-английски, показывал на пальцах два дюйма.
  Француз в гольфах посасывал трубку и довольно усмехался в пышные усы.
  - Вы спасли меня, месье, - он легонько хлопнул по плечу Люка.
  Они, посмеиваясь, все трое пожали друг другу руки. Люк заторопился дальше.
   Палатки стояли очень тесно, плотно прижимаясь боками. Видно было, что многие из них втискивались и устанавливались в узкое пространство уже после того, как сформировалась улица. Месье Люк нырнул в одну из них.
  - Я нашёл её, месье Форд, - торжественно заявил он, едва опустил за собой полог палатки. Он заговорщицки подмигнул и "сделал брови".
  Его белёсые бровки были очень подвижны и каждый раз, когда их хозяин удивлялся, они вставали домиком.
  В палатке, числящейся за капитаном судна номер тринадцать, по имени Некто, не было никого, кроме самого капитана. Он только что натянул высокие мягкие сапоги, надел широкое короткое пальто, замотал шарф. Распахнул пальто и проверил в кармане жилета бумажник. "Дурацкая привычка. Зачем он тебе в небе?"
  На лбу его поверх мягкой шапочки странной тонкой вязки были напялены гоглы. Капитан стал застёгивать пальто, чертыхнулся и отбросил оторванную пуговицу. Хмуро взглянул на месье Люка и буркнул:
  - Чрезвычайно рад за тебя, Люк. Кого нашёл?
  - Вашу мулатку, кого же ещё, месье Егор?! - округляя глаза и переходя почти на шёпот, воскликнул француз, брови его при этом убежали опять вверх. - Всё, как ты и говорил, худа, смугла, зла и прекрасна. Не слышал, как она поёт, но если так же, как ругается, то всё сходится...
  Скарамуш разулыбался сразу, как только услышал про мулатку, пошёл навстречу месье Люку, раскинув руки. Обнял его.
  - Я тебя расцелую, Люк.
  - Не надо, пожалуй, месье Форд, - рассмеялся француз, пятясь.
  - Нет, я тебя всё-таки расцелую! - расхохотался Скарамуш, отпуская его и переходя на прежний официальный тон: - Вы не представляете, какую прекрасную новость мне принесли, месье Люк. Хельга нашлась, я бы хотел видеть её прямо сейчас.
  - Хм, не надо прямо сейчас, она пьяна и в плохом настроении.
  - Хельга всегда пьяна и всегда в плохом настроении. Расскажите же, где она?
  Скарамуш продолжал с улыбкой смотреть на месье Люка, застёгивался и машинально принялся нащупывать только что оторванную пуговицу.
  - Она у грека Ламбракиса, на немецкой стороне. Давайте, я скажу Леоне, и она пришьёт вам пуговицу, месье Форд.
  - Что вы, дорогой месье Люк, это плохая примета! Чёрт с ней, с этой пуговицей. Мне через два часа в небо, - усмехнулся Скарамуш. - Сойдёт. Главное, чтобы аккумуляторы не подвели. А то сяду на голову толпе, как тот ходульщик.
  - Но... - растерянно протянул француз, - вы меня пугаете, надеюсь, вы всё рассчитали! И эти ваши... не подведут.
  - Если бы я умел это рассчитывать, дорогой месье Люк, цены бы мне не было! Но Бродяга умеет.
  - Э-э, Бродяга?
  - Просто хороший человек, - коротко ответил Скарамуш, напялил гоглы и, невозмутимо глядя сквозь рыбьи стёкла очков, добавил: - Однако пора.
   Месье Люк покачал головой:
  - Я беспокоюсь за вас. Неужели нельзя было придумать что-нибудь обычное, месье Форд? Всё-таки это даже не в море выйти в шторм, это небо. - Он уважительно поднял указательный палец. - А вы... эх, очень уж экстравагантно, знаете ли, эти шары. И парус. Парус-то зачем?
  - Парус, как я понял из объяснений Бродяги, нужен моему кораблю, как рыбе зонтик, месье Люк, вы правы.
  - Рыбе зонтик, - хмыкнул месье Люк.
  - Вот именно. Но Бродяге не повезло, и он был ограничен условиями заказа. И первым условием было удивить толпу.
  - Стало быть, это даже не...
  - В семнадцатом веке был такой монах - Лана. Так вот этот монах и нарисовал это судно. Но судно не было опробовано. Мне захотелось его поднять в небо, Люк, такая малость. Я так и сказал Бродяге: с меня причитается, если ты поднимешь эту затейливую штуковину в небо. У Бродяги золотые руки и голова, месье Люк. А рискую, в конце концов, только я и никто больше. И перестаньте, наконец, кудахтать. Беспокоюсь-беспокоюсь... Всё будет хорошо, дружище Люк.
  - Несомненно, месье Егор, я непозволительно раскудахтался, - вдруг посерьёзнев, ответил месье Люк и покраснел. - Доброго неба и мягкой посадки.
  - С богом, - очень серьёзно ответил Скарамуш.
   И француз с удивлением посмотрел на него. Эти внеземельцы, вечно не знаешь, что от них ожидать. Откуда такая набожность.
  - Эта странная шапочка, месье, смею заметить, весьма необычна, у нас таких не носят.
  Скрамуш провёл рукой по голове и содрал шапку, подхватив слетевшие очки.
  - И, правда, Люк! Благодарю. Хорошо ещё, что вещи не досматривают. Я бы попался точно, - рассмеялся он.
  Схватил кепи со складной кровати, заваленной вещами, спальными мешками и одеялами.
  Люк покачал головой и тоже рассмеялся. Этот человек всегда напоминал ему большого пса. Казалось, вот ты с ним смеёшься и он весь открыт перед тобой, как на ладони, но стоит тебе чуть свернуть не туда, и ты пожалеешь о глупости. Что-то очень жёсткое проглядывало иногда в этом добродушном взгляде серых и одновременно настороженных глаз. Точно, как пёс. Всегда приходится помнить, что это доброе существо, виляющее хвостом, может тяпнуть, если усомнится в твоей дружелюбности.
  
  63. Открытие регаты
  
  Десять аэростатов поднялись в небо уже к полудню. Два немецких вышли на высоту первыми и поплыли, будто массивные груши в сетках, в сторону пролива. Почти одновременно стали сбрасывать высоту.
  - Этим высота не страшна, - проговорил Макс, глядя в бинокль Поля. - Оба имеют клапаны для сброса газа. Плохо придётся вон тому чудаку из Пенсильвании. Он здесь единственный на простом аэростате с мешками песка и даже без якоря.
  - Я слышал, как он ругался с парнями на причале, - кивнул Фабиано, задрав голову, придерживая широкополую шляпу. - Те не хотели его отпускать без каната.
  - Ну и дурак, - хмуро пожал плечами Поль. - Будет болтаться в своей ивовой корзине, или из чего она у него там. Вынесет в океан.
  - Да, это он зря, - сказал Макс.
  Они стояли на палубе "Севера". Фабиано долго рассматривал двигатель, винт, прохаживаясь мимо и глубокомысленно потягивая трубку. Полы плаща хлёстко шлёпали по голенищам сапог. Он задирал голову и разглядывал тушу дирижабля. Поль мрачно держался подальше от хрипевшего надсадно двигателя.
  - Эта рыбина мне нравится, хорошая рыба, - сказал Фабиано, не выпуская трубку из зубов, и тыкал пальцем в надутый баллон, - я бы её вылепил с головой Эола. Пойманный в сети, он будет хорош. Я не понимаю, чего они тянут. Уже три часа торчим здесь.
  - Спешит в нашем деле только дурак, - усмехнулся Максимилиан, - хорош же я буду в небе с полупустыми баллонами. Чтобы поднять в небо эту машину, нужно время.
  - Два немца, три англичанина, два датских аэростата. А это чей дирижабль? - махнул рукой Поль на конструкцию из четырёх небольших шаров в связке, между шарами торчал парус. - Диковинный зверь.
  Толпа внизу ощетинилась биноклями, подзорными трубами. Слышались выкрики:
  - Вот уродец! Смотрите! Вон там, среди дирижаблей!
  - Такой не продержится и получаса.
  - О чём он только думает?!
  - Отчаянный парень!
  - Кто он, кто-нибудь знает? Никаких опознавательных знаков.
  - В программке есть участник под именем Некто.
  - Китаец? И шары, наверное, из их рисовой бумаги.
  - Таких не бывает!
  - Австрийцы пустили такие над Мальгерой, чтобы разбрасывать бомбы. Только их сдуло ветром.
  - На собственные позиции.
  - Так и было.
  Аэростаты шли уверенно вверх.
  - Ты посмотри, ещё один чудак, - сказал Поль, - с вёслами. Нет, сэр Максимилиан, вы невыносимо скучны с вашим унылым Севером. Какое буйство фантазии. Он что действительно надеется управлять шаром с помощью вёсел? Если я решу купить себе аэростат, он будет с вёслами, решено.
  - Почему нет? - пожал плечами Фабиано, он уже сидел на полу, навалившись на борт, приставив к глазу подзорную трубу, запахнув полы плаща вокруг сапог. - Холод собачий. Нет, Поль, я его понимаю. Сидишь себе в этой корзинке, раскуриваешь трубку и гребёшь, гребёшь. Не забудь захватить плед, там должно быть ещё холоднее.
  - Это точно, поэтому лучше грести, не переставая, - усмехнулся Макс.
  Прозвучал сигнал гонга. Ударили быстро два раза. Потом сигнал повторили.
  - Пора, - сказал Максимилиан и скомандовал, подмигнув Фабиано: - Всем покинуть корабль! Отчаливаем!
  - Удачи, сэр Максимилиан! - маленький француз совсем помрачнел.
   Он подошёл к открытому люку и озабоченно заглянул вниз.
  - Фабиано, зачем ты затащил меня сюда, чёрт побери, как я теперь буду спускаться по этому обезьяньему приспособлению?! - пробормотал он, развернулся и стал осторожно нащупывать ступеньку трапа ногой.
   - Держись, Поль, ты мне нужен живым! У нас вечером партия в покер, ты надеюсь, помнишь об этом. Удачи, Макс, - кивнул Фабиано, - я мог бы остаться с тобой.
   Поль с изумлением некоторое время взирал на Фабиано, потом покрутил пальцем у виска и исчез в люке.
  - Оставайся. Сегодня пробный полёт. А завтра разрешено только членам команды. Ты там не числишься, - ответил Максимилиан, закрыв люк за Полем, стал поднимать якорь.
  - И кто у тебя в команде? - крикнул Фабиано Максу, который уже свесился вниз и кричал что-то причальной команде. - Неужели сам Чарли?
  - Я один, - обернулся и рассмеялся Макс.
   Дирижабли один за другим стали подниматься в небо. Сигарообразные их туши дважды перекрыли тусклое солнце Северу, пока он сам не поплыл вверх.
  - Ух ты, чёрт, махина, - покачал головой итальянец, держась за борт, справа поднимался огромный дирижабль, раза в два превышающий размеры Севера.
  - С пушками. Корсар, - крикнул Макс, показывая на его лаковый роскошный борт с золотыми буквами 'Corsario', на орудийные порты, - только по правому борту шесть орудий. Красавец. Четыре двигателя.
  В этот момент дирижабль под флагом Испании, поднявшийся на три корпуса выше, дал холостой залп из всех орудий. Толпа внизу взревела. Полетели вверх шапки, шляпки, заплясали подзорные трубы и бинокли, которые владельцы предусмотрительно не решились выпустить из рук. Парни на ходулях поймали белый цилиндр и принялись его перекидывать друг другу. Девицы завизжали, когда один из них вдруг сильно пошатнулся, замахал руками и стал падать. Ходульщик упал в толпу, которая его с хохотом подхватила.
  - Он пьяный!
  - Да он еле держится на ногах, куда ему на ходули!
  - А Санта-Лючия так и не поднялась в небо, - сказал Макс, встав у руля. - Но на причале сказали, что завтра должна выйти. Значит, всё не так плохо и мы вовремя их спугнули.
  - Смотри-ка, что там происходит? - Фабиано свесился по левому борту и смотрел вниз. - Ходульщик валяется в полный рост! Прямо на толпе! Вот это зрелище! Никогда такого не видел! Потрясающе! Словно упившийся циклоп!
  Север медленно набирал высоту, пар вырывался белым хвостом, ветер дул с Пролива, и белое облако закрыло вскоре землю. Фабиано молчал. И Максимилиан обернулся на него удивлённо. Тот стоял немного на расстоянии от борта, вцепившись в край, вытянув шею. И качал головой. Оглянулся и, увидев, что Макс смотрит на него, крикнул:
  - Нет, Поль дурак, что ушёл, надо хотя бы раз подняться сюда, чтобы это увидеть своими глазами!
  Земля плыла внизу. Высота двести футов. Клочья облаков и пара, чёрный дым от двухпалубного гиганта слева и рыхлая дождевая туча на горизонте. Два чёрно-белых аэростата, один синий, три - серых полотняных простых, как рыбацкие паруса, один оранжевый... Макс подумал, что это наверняка кто-то из своих пригнал аэростат с того берега Пролива.
  Две сливообразные туши дирижаблей поднимались снизу вслед за англичанином, три уже дрейфовали, выпустив за собой пёстрые флаги-ленты регаты. Готовились покинуть причал ещё четыре машины. Пар и дым валили столбом. Стоял рёв двигателей. Крутились огромные винты.
  Санта-Лючия висела на приколе. И одинокий воздушный шар поднялся с земли с пассажирами на борту. За ним тянулся толстый канат к причальной вышке. Шар поднялся метров на пятнадцать и завис белым облачком. В корзине пассажиры махали руками и шляпами огромным задумчивым рыбам в небе.
  Вскоре шар стал спускаться. Пассажиры важно выходили, ступали на землю, неуверенно и покачиваясь. Громко рассказывали, как они побывали в небе. Какое всё маленькое на земле. А следующие торопливо забирались в корзину. Девушки придерживали юбки и шляпки, джентльмены - цилиндры, перчатки и трости, дети плакали - им было нельзя.
  
  64. Филиал в Индии
  
  Ирэн торопливо шла по коридору. Лицо было её решительным и растерянным одновременно - в гостиной её ждал Джордж Мак-Кинли.
  Неделю назад, на похоронах, молодой человек подошёл к ней и стал говорить. Дождя уже не было, но под деревьями капли с листьев сыпали и сыпали, стучали по зонту. Разъезжались кэбы, развозя приехавших проститься с Сомсом. Уже почти никого не осталось, только Летиция и старый Бигз, сгорбившийся и поникший, стояли рядом.
  Слова Мак-Кинли доходили до Ирэн будто издалека. Старый друг Макса - она, конечно, его узнала. Да, она помнила, что Сомс взял его на службу. Потом вспомнила, как Сомс ей рассказывал незадолго до своего ранения, что решил ввести парня в дело. Сообщил это, как всегда он говорил о семейном деле, коротко и с тем лишь, чтобы поставить её в известность. Она тогда удивилась, но как обычно не стала вникать в подробности.
  Джордж, чопорный, со своим смущённо-серьёзным лицом, продрогший и с красным носом, глухо говорил ей:
  - Примите мои соболезнования, миссис Карнэби. Такое несчастье. Мистер Карнэби стал для меня в последнее время как отец. Но всё-таки я вынужден просить вас уделить мне время, миссис Карнэби. Конечно, как только вы будете готовы принять. Мне очень жаль, что я обращаюсь к вам с этой просьбой при столь трагичных обстоятельствах. Поверьте, мне бы не хотелось тревожить вас, но дело требует вашего участия. Поскольку... - тут Мак-Кинли подоткнул растерянно очки и покачал головой: - Мистера Карнэби нет, и Максимилиан, как его преемник, отсутствует. Прошу прощения, что причиняю вам боль, миссис Карнэби, - взмолился он вдруг, машинально приложив руку к груди, увидев, как дрогнуло её лицо.
   Ирэн кивнула, с горечью подумала, отчего он выбрал такой момент. Но он слишком молод, да, слишком молод, и к тому же, действительно, в конторе могло возникнуть что-нибудь безотлагательное.
  - Да, конечно, позвоните через неделю, Джордж. Прошу меня извинить за отсрочку.
  И вздохнула с облегчением, когда он отошёл.
  Сегодня он позвонил с утра, представился, напомнил, что просил принять его. Ирэн с болью подумала, что так хотела бы, чтобы в эту минуту рядом был сын. Раньше рядом с ней был Сомс, и казалось, что так будет всегда. Ведь она в делах верфи не смыслит ничего. Всё утро она пыталась настроиться на этот разговор, и не могла себе представить, что же такое она может решить.
  - Здравствуйте, Джордж, - сказала Ирэн, войдя быстрым шагом в гостиную.
  Мак-Кинли стоял у окна. Он впервые был в доме Карнэби. По пути в гостиную, следуя за молчаливой служанкой, он мельком отметил про себя добротность и продуманность самых мелких деталей, видно было, что здесь не гнались за модой, но и не увязли в чопорности и громоздкости старины. Газовые рожки настенных бра, тяжеловесная трубка телефона на столике - на лестнице, между вторым и первым этажами, в гостиной - лёгкая французская пара из оттоманки и столика на витых ножках перед французским окном в сад и старинный большой диван и два тяжёлых английских кресла в углу, огромная люстра.
  Рисунок стен и обшивки мебели объединял общий нежно зелёный тон с мягким золотистым тиснением, создавалось необъяснимое ощущение уединения и солнечности, что было удивительно при таких плотных и тяжёлых шторах.
  Доносились звуки музыки. Но были они робкие и разрозненные, словно музыкант был не уверен, хочет ли он вообще играть. Или не умел сыграть то, что было у него на душе.
  Мак-Кинли вновь пожалел, что пришёл так скоро после похорон. Чувствовалось неподдельное горе в этой тишине и редких разрозенных звуках, шагах, приглушённых голосах.
  Быстро обернувшись, он подошёл к Ирэн:
  - Доброе утро, миссис Карнэби. Кажется, дождь прекратился. Очень холодная весна в этом году.
  - Да, действительно, холодно. В прошлом году в это время стояли такие тёплые вечера, - Ирэн показала рукой на кресла, стоявшие в углу большой комнаты, прошла и села в то кресло, которое позволяло ей оказаться спиной к свету. - Как поживает миссис Мак-Кинли?
  - Спасибо, всё хорошо. Дела в пансионе занимают всё её свободное время. Знаете, все эти споры и выяснения отношений между жильцами, ремонт труб и чистка дымоходов, всё это невыносимо скучно. Но это приносит неплохой доход. Раньше я помогал ей. Теперь же мне всё реже удаётся даже просто зайти пообедать к матери.
   Ирэн улыбнулась. Да он совсем далёк от всего, о чём сейчас рассуждает, Маргарет совершенно точно приходится управляться самой. Вслух же она сказала:
  - Семейное дело отнимает много сил и времени, вы правы, Джордж, и это замечательно, если вы в силу времени и возможности помогаете ей. Я так поняла, что вы собирались поговорить со мной о верфи.
  Джордж подался вперёд, выпрямив спину и поправив очки своим любимым коротким жестом. Он опять думал, с чего начать. Несколько договоров требовало подписи владельца. Владелец мёртв, преемник болтался чёрт знает где. Оставался он, как партнёр, и Ирэн. Знала ли о его партнёрстве Ирэн? Как она вообще к этому отнеслась, к тому, что он получил долю в семейном деле Карнэби? Знала ли она, что ему через несколько дней полагается отплыть в Индию? Если не знала, то он бы и не хотел ставить её в известность, он бы с удовольствием остался в Англии, а филиал заморозил бы до лучших времён. Но для этого надо, чтобы он был необходим здесь, чтобы она отказалась от вмешательства в дела и предоставила это ему.
  - Совершенно верно, миссис Карнэби, - ответил Джордж, - я хотел с вами обсудить договора по поставкам листового металла и закупку древесины. Количество того и другого на складах уже недостаточно. Но принять решение единолично не имею право, поскольку всего лишь партнёр. Мне требуется также ваше согласие. И я бы предложил сократить выпуск судов на время. Наши доходы не так велики, пожар уничтожил пять судов, потерю которых приходится возмещать.
  Ирэн ошеломлённо слушала. Как она может дать согласие на то, о чём не имеет представления. Сократить выпуск судов... количество листового металла... Как можно сократить выпуск судов... Тогда через некоторое время нечего будет продать. Потом пойдёт о них слава, что они не справляются с последствиями пожара...
  - На самом деле, не нужно бояться уменьшить производство, - разглагольствовал Джордж, воодушевлённый молчанием миссис Карнэби, - спустив на воду пять судов в счёт сгоревших, мы получим неплохую сумму за них по договорам и будем иметь возможность восполнить нехватку железа и древесины.
  Ирэн кивнула, однако всё ещё молчала. Озадаченный Джордж потёр переносицу, поправил узел шейного платка. Он надеялся, что убитая горем Ирэн, к этому моменту уже произнесёт нужное ему "Джордж, возьмите всё на себя..." или что-то вроде этого.
  - Джордж, - сказала Ирэн, - подготовьте мне документы для изучения и оставьте в кабинете мистера Карнэби. Я постараюсь приехать в контору в ближайшее время. Завтра, самое крайнее, послезавтра.
  - Хорошо, миссис Карнэби, - ответил Мак-Кинли, проворчав про себя "вот чёрт", потому что кабинет Карнэби он собрался занять сам, улыбнулся про себя "сам виноват, поймай зайца, а потом готовь его". - Так и сделаем. Буду ждать вашего решения, мадам.
  Джордж встал. Развернулся к выходу, однако, в следующую минуту повернулся опять к Ирэн:
  - Забыл сказать, что на следующей неделе я должен выехать в Индию и заняться там делами, связанными с открытием филиала фирмы. Пароход отправляется во вторник.
  "Разве я могу не сказать ей? Завтра она примется изучать документы в конторе, Трикстер принесёт ей чай, кто знает, что он ей наговорит. Нет уж, лучше я скажу сам". Джордж выглядел уставшим.
  - В Индию? - переспросила Ирэн. - Просто удивительно, как всё не вовремя. Да, я помню, Сомс рассказывал о своём решении открыть филиал.
  Голос её дрогнул. "Сколько неожиданных вопросов... Хочется остаться одной, закрыться в комнате, выключить свет, и умереть, да-да, я знаю, Сомс, это плохо, я не должна. Ради детей", - подумала она.
  - Конечно, Джордж, если это запланировано.
  Мак-Кинли молча смотрел на неё, ждал. Вид у неё был довольно беспомощный, но, как ни странно, она всё-таки неплохо держалась.
  - Может быть, - проговорил он нерешительно, - отложить, заморозить открытие, заказов ещё нет, только договор с сэром Кавендишем. Но вы могли бы написать ему, это старый друг мистера Карнэби.
  Ирэн внимательно его слушала. "Да, Кавендиш, Арчи Кавендиш. Написать письмо было бы самым простым решением сейчас, в моём положении, когда я не в состоянии утром вспомнить, что было вечером, какой сегодня день, потому что у меня в голове только одна дата, Сомс. Дата того дня, когда ты перестал дышать... Но я не должна забывать, что на мне ответственность за будущее... Летиции и Максимилиана. Не должна". Она быстро вскинула голову и ответила:
  - Мы всё это обсудим, когда я ознакомлюсь с документами по открытию отделения. Где вы говорите, оно должно открыться, в Дели?
  - В Бомбее, миссис Карнэби, - ответил неохотно Джордж.
  Он изучал с удивлением её отчаянное лицо, оно вызывало уважение и странное желание помочь, быть на её стороне. "Макс, тебе пора явиться домой и заняться своим делами", - думал Джордж, продолжая говорить:
  - В Бомбее находятся деревообрабатывающие цеха сэра Кавендиша. Там же откуплено помещение для конторы недалеко от гавани. Так же велись переговоры о покупке заброшенной верфи в очень неплохом состоянии по рекомендации сэра Кавендиша.
  - О-о, - удивлённо протянула Ирэн, - работа проведена большая.
  - К сожалению, да, миссис Карнэби.
  - Почему же, к сожалению, Джордж?
  - Потому что, - флегматично ответил Мак-Кинли, - если остановить дело с открытием филиала сейчас, неизвестно, возможно ли будет впоследствии возобновить контракт с Кавендишем. Это, прежде всего, финансист, и он не будет долго ждать, заключит договор с другой конторой.
  - Вы правы, Джордж, - задумчиво сказала Ирэн, - кроме того, это мечта Сомса, открыть отделение в Индии. Мне бы хотелось, чтобы у нас всё получилось, Джордж.
  Она вдруг улыбнулась. И протянула руку по-мужски, для рукопожатия. Мак-Кинли улыбнулся в ответ, пожал протянутую руку и сказал:
  - Значит, буду готовиться к отъезду. До свидания, миссис Карнэби.
  - До завтра, Джордж. Завтра я буду в конторе, - кивнула Ирэн.
  Мак-Кинли распрощался у ворот со стариком Бигзом, вышел на улицу, постоял, решая, взять ли ему кэб или пройтись пешком. У него было странное ощущение. Будто он целую неделю провёл в тёмной душной комнате. Но вот, кажется, шторы раздёрнуты, в комнате стало светло, ему не очень нравится обстановка и то, где он находится. Но он рад, что, наконец, стало просто светло, а остальное, пожалуй, сейчас не важно.
  
  65. Об опекунстве и океанских пароходах
  
  Ледяной пол, гнилая солома и темнота. Время будто остановилось, увязнув во мраке, пропахшем отхожей ямой в углу, в полу. Свечи, выданной на две недели, хватало ненадолго. Тётки ругались, иногда дрались. На визг и ругань тогда открывался со скрежетом светлый прямоугольник двери, кого-то уводили. Опять становилось тихо. Только раздавались на всю камеру стоны и кряхтение старой, противной Лотты. Торговка краденым, хвастливая и злая, держала новенькую возле себя. При этом заставляла спать рядом, спина к спине, так теплее, зато не давала её в обиду и отбирала только две трети хлеба.
  Когда Ливси вызвали на свидание с сестрой в очередной раз, девочка долго щурилась, оказавшись на свету. Кабинет был небольшим и мрачным. Узкое окно без штор пропускало мало света. Солнечный весенний день напоминал о себе только рассеянными серыми пятнами на полу, в окно же была видна серая каменная стена здания напротив, которое было почему-то без окон. Голова кружилась, голоса раздавались издалека. От Джинни, стоявшей рядом, пахло чем-то вкусным, хлебным, и Оливия сглотнула слюну.
  С вялым удивлением она разглядывала кабинет начальника тюрьмы, его самого. Отводила быстро взгляд, когда полицейский скользил по ней чёрными, похожими на жуков, глазами.
  До неё самой никому не было дела. Говорил больше долговязый мистер Мак-Кинли, и Ливси всё не могла понять, почему он здесь, рядом с Джинни. Джинни сегодня была в новом платье. Строгое, тёмно-синее, с высоким воротничком-стойкой под горлышко, оно очень шло к синим глазам сестры, оттеняло белизну кожи и рассыпанные редкие веснушки на высоких скулах. Ливси цепко охватила быстрым взглядом и перчатки, и небольшую сумочку, вышитую бисером, и шляпку. Даже волосы были забраны по-другому, очень тщательно собраны и заколоты в шпильки. Это была не та Джинни, совсем не та, чужая, её взгляд был равнодушным и вскользь. Однако когда их глаза встретились, Оливия успокоилась. Словно тёплый мамин старый джемпер оказался на плечах. "Согревательный", как они называли эту растянутую, вылинявшую кофту из козьей шерсти.
  - Вы должны быть благодарны мистеру Мак-Кинли, мисс Оливия Томпсон, - встал из-за стола человек с глазами-жуками. - Надеюсь, вы будете благоразумны и станете следовать наставлениям своего опекуна и сестры. В следующий раз, если таковой случится, каторги вам не миновать. А то и чего посерьёзней.
  Он ещё долго рассуждал о долге гражданина перед обществом. Оливия за это время изучила его ботинки, пол вокруг и ножку стула. Под ножкой стула застряла обёртка от мятного леденца. Такие ей покупала Джинни, когда получала деньги за неделю. И один раз - рыжий Рэдди.
  "Неужели начальник тюрьмы тоже любит мятные леденцы?" Оливия представила, как начальник тюрьмы перед приёмом достаёт мятный леденец, разворачивает бумажку и кладёт в рот конфету.
  "Леденец ведь так быстро не съешь", - подумала Оливия, представив, как этот напыщенный господин катает быстро-быстро леденец за щекой, пытается раскусить, понимает, что не тут-то было, и не знает, куда его деть. Девчонка вдруг прыснула со смеху. Её глаза пробежали по уставившимся на неё недоуменным лицам начальника тюрьмы, мистера Мак-Кинли, Джинни.
  Джи смотрела на неё с испугом. И до Оливии вдруг дошло, что всё очень серьёзно и что она сейчас может отправиться назад, к старой Лотте. Девчонка быстро и очень низко опустила голову.
  Стали прощаться. Мистер Мак-Кинли заверил, что такого впредь не повторится, Джинни молчала, а Оливия злилась - зачем Джордж обещает за неё. Мистер Мак-Кинли вышел первым, за ним заторопилась Джинни, ухватив крепко за руку Оливию.
  Они, наконец, вышли в тёмный коридор с закопчёнными, грязными стенами и отправились к выходу. Джинни быстро обняла сестру, в этом движении было столько тепла и любви, что у Оливии вдруг брызнули слёзы.
   - Джордж снял для нас новое жильё, Ливси, - прошептала ей Джинни, - он сделал мне предложение. Мы скоро все уедем в Индию. Помнишь, мы с тобой мечтали покататься на огромном океанском пароходе? Я тебе всё расскажу, как только мы останемся одни.
  - Он сегодня уйдёт? - спросила еле слышно сестра.
  - Уйдёт, - ответила глазами Джинни.
  
  Квартира оказалась небольшой. Две маленькие спальни, гостиная и кухня были очень уютными и чистыми. Комнатки заставлены старой мебелью, разношёрстной и разноцветной, но крепкой и не разваливающейся от прикосновения на части. Небольшие мягкие коврики лежали перед креслами, диваном в гостиной и кроватями - в спальных комнатах. Старые выцветшие жаккардовые шторы в пастельных тонах, на стене в гостиной висели пруд, заросший кувшинками, и мост через деревенскую речку с мельницей на заднем плане. В спальне Ливси стояла узкая односпальная кровать, застеленная стёганым одеялом. На стуле лежали новые чулки, висело шерстяное платье, серое в голубую клеточку.
  Джинни попросила её примерить новое пальто. Она покрутила перед собой оглушённую и притихшую Оливию, деловито согнула ей руку и оценила, не короток ли рукав, а сама всё заглядывала сестре в глаза. Будто отыскивала в них ту прежнюю Ливси, шумную и открытую, с которой всегда знаешь, что она думает сейчас, в эту самую минуту. Но на лице Ливси гуляла растерянная усмешка, глаза не отзывались на взгляд сестры и убегали от него будто испуганные мыши.
  Ливси видела, как Джинни отвела взгляд. Такая горечь промелькнула на лице Джи, что Ливси чуть не бросилась сестре на шею как раньше, так стало жаль её, худую, какую-то постаревшую. Жаль из-за этого взгляда, который она иногда бросала на мистера Мак-Кинли, молчаливо застывшего в углу дивана. Взгляда, который ужасно не нравился Оливии, не шёл к Джи и вызывал жалость.
  А Джинни уже сказала ей снимать пальто и пошла накрывать стол к чаю. Джордж двинулся за ней. Ливси тоже. Потом подумала и свернула в свою спальню.
  Джинни видела, как Ливси потянулась за ними на кухню и всё-таки ушла к себе.
  "Мы все здесь как собаки побитые. Ни одного счастливого лица. Ведь Ливси вытащили из тюрьмы. Я... да я должна быть на седьмом небе от счастья. Миссис Дженифер Мак-Кинли. Бог мой, как я его ненавижу. А он... уж он-то... Но как он жалок, это его самодовольное лицо... пытающееся скрыть, что он... удовлетворён, как он любит говорить. А я, чем я отличаюсь от него. Я ужасно боюсь снова увидеть Ливси за решёткой и вновь и вновь улыбаюсь ему. Как Ливси на меня сейчас посмотрела... Она одна здесь... живая".
  Джи механически достала чайные чашки из шкафа. Стала распаковывать свёртки, которые принёс Джордж. Бекон, сухие бисквиты, джем, масло, свежий хлеб из булочной напротив.
  За ту неделю, что они провели вместе, устраивая через адвоката семьи Мак-Кинли опекунство Джорджа над Оливией, он часто бывал здесь. Неизменно приносил с собой что-нибудь к чаю. Как-то раз принёс полфунта мяса, чем очень удивил Джинни. Но она молча отложила свёрток с говядиной в сторону и стала наливать чай. Джордж выпил чаю и, краснея, сказал, что у него сейчас дела в конторе, а потом он зайдёт к ней пообедать.
  - Да-да, конечно, Джордж, - ответила она.
  "Что она, в самом деле, может приготовить мистеру Мак-Кинли на обед из этого единственного куска мяса? В доме шаром покати. Только суп из бычьих хвостов, который варила мать в самые лучшие дни, и который они все любили. Потому что в него больше ничего и не требуется, лук, морковь, и хлеба побольше. А что... Чем говядина отличается от хорошего бычьего хвоста? Так и сделаю", - улыбалась она, втыкая гвоздику в луковицы. Нарезала крупно морковь, сложила всё в кастрюлю с кипевшим мясом. Подсушила гренки с чесноком. Через три с половиной часа суп стал густым, чесночный дух смешался с мясным, и Джи с улыбкой пригласила Джорджа к столу.
  - Этот суп мы варили обычно из бычьего хвоста, с мясом он, надеюсь, будет ещё вкуснее.
  Джордж растерянно посмотрел на неё, покраснел, и взял ложку. Он не знал что сказать. С одной стороны, он никогда не стал бы есть суп из бычьих хвостов, а с другой стороны, подумал он: "Э-э... с другой стороны это должно быть интересно... да, именно так".
  Густой, наваристый суп Джорджу показался очень вкусным.
  - А недурно, - откинулся он на спинку стула, съев первую чашку супа.
  И попросил вторую.
  Вечером он ушёл, поблагодарив за обед. Он неизменно уходил вечером домой, будто подчёркивал, что в роли просителя он уже не будет никогда.
  
  Оливия сегодня проспала весь день, забравшись под покрывало и свернувшись калачиком. Проснувшись, надела на босые ноги новые ботинки и стала бродить по пустой квартире. Девчонка будто вытянулась и стала старше за это время. Она стала сутулиться и сводить неловко плечи. Но старое платье лишь подчёркивало ещё больше длинные ноги, оголившиеся по колено, и тощую длинную шею. Волосы, которые Джинни вчера заплела ей в косы и уложила корзинкой, распушились и весёлым пушистым венчиком торчали вокруг головы.
  Оливия заглянула в пустую спальню Джинни. С любопытством оглядела скудный гардероб сестры, по-прежнему состоящий из одного "приличного" платья, которого сейчас и не было. Придирчиво скользнула глазами по кровати, стулу возле кровати с дырявым чулком и полотенцем, но нигде не обнаружила признаков Мак-Кинли. Покраснела и быстро вышла, представив, что это в её комнату заглядывает кто-то, а подглядывать - самое последнее дело.
  Вернулась в гостиную. Наткнулась вот уже в третий раз на старое продавленное кресло, выставившее, будто назло, свои скрюченные подлокотники в проход. Она пнула его. Кресло встало боком, перегородив проход совсем. Ливси запыхтела, выправляя его. Попятилась и упёрлась спиной в косяк. Увидела, что перед ней стоит этот тип, который снял им квартиру. Джордж Мак-Кинли. В сером твидовом костюме, с золотой булавкой, как водится у этих важных джентльменов с центральных улиц. С длинным лошадиным лицом и холодными руками. Мистер Мак-Кинли подал ей руку, когда они выходили из кэба. Как Джи с ним спит. Конечно, она с ним спит. Как говорила старая Лотта: - "Что тут такого, это жизнь, но самое противное, когда у мужчины холодные руки".
  Джордж увидел насмешку в светлых глазах девчонки, почувствовал раздражение, но сказал:
  - Добрый вечер, Оливия. Разреши, помогу.
  - Здравствуйте, мистер Мак-Кинли, - и в голосе её тоже слышалась неприкрытая насмешка.
  "А что ты хотел? В тюрьме хорошие манеры вряд ли прибавятся. Да и были ли они у неё".
  Джордж поставил кресло на старое место. Прошёл в гостиную и сел на диван. Посмотрел на старые настенные часы с боем. Но бой, похоже, не работал, потому что часовая стрелка дёргалась нервным тиком на восьми часах, минутная же застыла на двенадцати.
  Скоро должна прийти Джинни.
  Джордж с досадой поморщился. Они так и не поговорили с матерью. И Джинни продолжала работать в пансионе. "У меня должны быть свои деньги, - говорила она, - хотя бы пока". Пока - надо понимать, как "пока не поженились". Разумно. Джинни всегда прочно стояла на земле. Да, она чересчур добра, эта её неуёмная преданность сестре ничего хорошего семье не принесёт. Кроме того, девчонка себе на уме, и особой благодарности за избавление от грозящей ей каторги он не увидел. Как вышли молча втроём из тюрьмы, так и ехали всю дорогу, словно воды в рот набрали. Лишь раз, когда Джинни взяла за руку сестру, видно было, как та быстро пожала ей пальцы в ответ. Мак-Кинли подумал, что, может быть, она стеснялась его, но тут же отбросил эту мысль. "Стеснялась... пробыв полтора месяца в тюрьме. Рядом со шлюхами и воровками. Говорят, они там все вместе содержатся", - одёрнул он себя.
  Его взгляд холодно скользнул по нелепым голым ногам Оливии в ботинках. "Совсем ребёнок. Всё-таки как по-разному распределяются в этом мире судьбы и доли... - Джордж уставился взглядом в окно, его привычное отстранённое миросозерцание было готово подхватить его и унести в философские эмпиреи, но девчонка по-прежнему маячила на пороге своей спальни и вызывала жалость. - Надо бы отдать её учиться в какую-нибудь закрытую школу. Кстати, это мысль. Строгое воспитание ей пойдёт на пользу. И оградит её от старых знакомых".
  Джордж снял очки и потёр глаза. Без очков он выглядел беспомощным.
  В этот момент дверь открылась. Джинни вошла, увидела Ливси и улыбнулась. Та вдруг бросилась к ней, обхватила руками, как раньше, и сказала:
  - Хорошо, что ты пришла, Джи.
  Джинни прихватила её и покружила. Раньше Оливия часто просила сестру покружить её. Потом ходила, пошатываясь, и смеялась "я пьяная".
  - Как же ты исхудала, лёгкая, будто пёрышко. Сегодня очень тепло. Цветёт акация.
  - Я пойду, погуляю?
  - Конечно, иди, - рассмеялась Джинни.
  Ливси убежала к себе, принялась там шебуршать, что-то уронила.
  - Я, как опекун, против того, чтобы Оливия одна гуляла, - вдруг сказал Джордж, - она встретит своих дружков и опять попадёт в полицию, а мне отвечать.
  В спальне затихли.
  Джинни молчала. Вмешательство Джорджа разозлило её. Но этого стоило ожидать.
  - Кроме того, - продолжил Джордж, - надо подыскать Оливии хорошую школу.
  - Ты же говорил, что придётся поехать в Индию, - глухо возразила Джинни.
  - Это ничего не меняет. Мы и поедем. А Оливия будет получать образование в Англии.
  
  66. Игра
  
  Дирижабли неторопливо заходили на круг, снижались. На ясном небе не было ни облачка, и лишь со стороны пролива виднелись редкие перистые облака и торжественными кулисами на горизонте чернел лес. На вышке с громкоговорителем гремел в рупор охрипший Кемминг в пробковом шлеме и костюме цвета хаки, будто он только что вернулся с охоты в африканской саванне, не меньше. Он торопливо называл друг за другом дирижабли и их владельцев:
  - ... самые отважные завтра поднимутся в небо. Делайте ваши ставки, господа! Запоминайте наших героев. Номер первый: Испания, дирижабль "Корсар", владелец сэр Мануэль Креспо. Номер второй: Марроко, дирижабль "Марракеш", владелец Амир Шараф Мухаммед Сулейман эль Дин. Номер третий: Англия, дирижабль "Север"...
   Аэростаты наперебой катали желающих. Гуляющие в небе перекрикивались, складывая рупором ладони:
  - Качает, как в море!
  - Далеко не уплывёшь в этом море!
  - Ты сколько отдал за проезд?
  - Шиллинг!
  - Как сговорились! А на том, первом, шаре так и катают бесплатно!
  - Не скупитесь, мистер! - крикнул, смеясь, парень, владелец аэростата. - Когда вы ещё прокатитесь на шаре? Их скоро совсем не будет.
  Капитанам каждому была определена своя высота. Дирижаблям следовало держаться её и дефилировать там, по возможности реже пересекаясь с другими машинами. "Во избежание столкновений и опасных ситуаций", - повторял мистер Кемминг, вручая номера и напутствуя.
  Они и держались. Некоторое время. Первой нарушила табу "Афалина". Бёргссон плавно снизился, обошёл ещё одного англичанина, на машине с вёслами, на хорошей скорости миновал немца на дирижабле с носом нарвала. Заметно снизил ход возле машины под четырьмя сферами. Перебросился парой слов с капитаном судна.
  Максимилиан издалека тоже разглядывал этот дирижабль.
  Удивительно, но незнакомец-чудак, стоя у борта, будто ждал его взгляда. Он едва поднял руку и чуть наклонил голову, но улыбался до странности дружелюбно.
  Все проявляли к этому дирижаблю явный интерес. Машины проходили близко, сбавляя ход, парни свешивались через борта и кричали, спрашивали у капитана что-то, отходили.
  Макс тоже прошёл вплотную, разглядывая странные, будто бумажные, баллонеты, косой латинский парус, изящную небольшую гондолу. Но капитана он так и не дождался. Тот нырнул куда-то вглубь корабля, то ли в машинную часть, то ли в каюту, которая, сколько не пытался увидеть Макс, не выступала над бортом.
  Зато с Бёргссоном они обменялись приветствиями, и Макс крикнул:
  - Сегодня буду ждать вас, Бёргссон, приходите!
  - Хорошо, - рассмеялся тот.
  И их дирижабли разошлись в стороны. Макс ушёл на большой круг, чтобы как-то убить отведённый в программке час, а больше для того, чтобы не столкнуться с кем-нибудь ненароком.
  Фабиано сначала всё отпускал шуточки, а потом замолчал, стоя у борта, разглядывая то толпу внизу, то облака, плывущие совсем рядом с ними, и качал головой.
  Макс причалил третьим, как и стартовал.
  После тишины в небе казалось, будто ты вынырнул из воды. На причале было шумно. Под брюхом двух машин, севших на якорь раньше, толпились зеваки. Все встречающие были сильно навеселе, и капитана "Наварры" уже пытались качать на руках. Подхватили и подбросили. Уронили. Принялись поднимать и отряхивать. Мелькало злое красное лицо француза.
  Второй капитан, на "Корсаре", и не думал торопиться спускаться. Он сел в широкое кресло на палубе, принялся рассматривать снижавшиеся медленно дирижабли и крикнул Максу, когда "Север" стал скользить мимо его борта, затягиваемый причальной командой на своё место:
  - Советую не торопиться спускаться на землю, сеньор! Душу вытрясут, а заодно и карманы обчистят!
  - Приземление обещает быть жёстким! - рассмеялся в ответ Макс.
  Мистер Кемминг на своей вышке тем временем отхлебнул жидкости из походной фляжки, перевёл дух, расслабил шейный платок и в этот самый момент взорвался бурной тирадой в честь устроителей регаты братьев Буссонье.
  Испанец белозубо рассмеялся и показал на уши, что ничего не слышит.
  Фабиано же, по-прежнему вцепившись в борт, мрачно покачал головой:
   - Ай-яяй, боюсь, капитан "Наварры" может не досчитаться зубов и получить перелом рёбер из-за своего нежелания участвовать во всеобщем ликовании! Сеньор Креспо, если не ошибаюсь?
  - Si, сеньор, именно! - расхохотался испанец, привставая в кресле и показывая большим пальцем правой руки одобрение то ли тому, что капитан-француз напрасно дичится и наверняка пострадает из-за этого, то ли тому, что Фабиано не ошибся, и он таки Мануэль Креспо.
  Покидать дирижабль так быстро Макс и не собирался. Дел было полно. Едва парни из причальной команды дали отмашку "готово", он стал торопливо расчищать палубу. Сгребал разбросанные вещи в охапку и распихивал их в сундуки, прибитые к палубе, или в каюту. Фабиано, глядя на него, снял шляпу и плащ, засучил белоснежные пышные манжеты рубашки. Огляделся и, схватив бухту троса, крикнул:
  - Куда это, Макс?
  - Это справа по борту!
  Они работали молча. Лишь иногда Фабиано спрашивал, куда что положить, но вскоре понял тактику Макса - убрать всё с глаз долой. Мелочь - в сундуки, большие габариты - по правому и левому бортам.
  Пока накачивались заметно обвисшие баллонеты, Макс проверил уровни воды, масла, опять долго рассматривал сам двигатель, смазывал его и так лоснившийся от смазки. Всё в нём казалось необычно, особенно линии корпуса, литого и мощного при таких малых размерах. Но Макс вспомнил автомобиль Поля и усмехнулся, почувствовав удовлетворение, - они тут в своём старом-престаром мире, как его иногда называл Скарамуш, тоже что-то могут.
  Скарамуш... Когда вчера Леона сказала, что с ним хотят встретиться, он с радостью подумал о внеземельце. О встрече с кем может ещё говорить Леона, если она сама из них. А встретился он с Одноглазым...
  Утром, не зная, что и думать, он перестал разговаривать с Леоной или отвечал односложно. Потом сухо ответил на пожелание удачи на открытии регаты. Очень тёплое пожелание...
  Палуба постепенно очищалась. Перед открытием Макс не успел навести порядок, и ему было стыдно перед друзьями за хаос, творившийся на дирижабле. Он смотрел, как Фабиано высоко задирает ноги, чтобы перешагнуть бухту пеньковой верёвки, канат, приставную десятиметровую лестницу, которая лежала поперёк палубы. Здесь валялись: обычный корабельный трап, тюк шёлковой ткани, на случай, если придётся чинить баллонеты, две тёплые куртки, которые он сбросил по прибытии, сломанная доска от борта, в неё ударился при испытании якорь, множество инструмента, проволоки, металлических обрезков, валявшихся по углам. Которые он не увидел, когда собирался в путь, - ему тогда совсем ничего не хотелось делать.
  И только сегодня, после открытия, злость немного отступила. Небо, большие мощные машины вокруг, улыбающиеся люди и приветствия, приветствия отовсюду, знакомые и незнакомые лица, наполовину прикрытые очками.
  Макс и Фабиано выдраили палубу. Солнце почти село. Уже зажгли масляные фонари. Причал же был весь в движении - снизу слышались голоса парней из причальной команды, рядом на неизвестном Максу арабском языке ругался капитан "Марракеша".
  Фабиано уже ушёл. Он долго стоял на земле, поднял голову и крикнул Максу:
  - Качает! Возвращайся, тебе надо выспаться. Хотя, думаю, вряд ли сегодня тебе удастся это сделать.
  - Здесь, по-моему, никто никогда не спит, - рассмеялся Макс, - даже если спят, то на самом деле оказывается, что они лишь делают вид. Я скоро буду, ты здорово помог мне.
  Но уходить не хотелось. Сейчас Макс устало облокотился на борт и разглядывал соседей. Рядом стоявший марокканец был хорош. Конечно, роскошная, красного дерева, гондола излишне перегружена вычурными бортами, на двухъярусной палубе с широкой лестницей имелись несколько кают, в открытые двери виднелись толстые ковры, зеркала и широкие кровати, по-восточному - с пологом. Нет, огромные баллонеты, из натурального шёлка, плотного и самого высокого качества, выдержат, а скорости и поворотливости не будет. Гудели движители. Хлопала снасть на бортах - к ночи поднимался ветер с моря.
   - Пусть завтрашний день принесёт нам удачу, - на хорошем английском сказал ему капитан марокканца, проведя ладонями по лицу и воздев их к небу.
  Он вышел из каюты второго уровня, стоял на балконе и видел, что англичанин давно смотрит на его дирижабль. Ему это доставляло удовольствие. Лицо его с аккуратно подстриженной бородой было красиво, по-восточному приветливо и непроницаемо одновременно. Максимилиан улыбнулся и поднял в приветствии руку:
  - Удачи всем нам!
  - Амир Шараф эль Дин, Марокко, - представился капитан.
  - Максмилиан Карнэби, Англия, сэр.
  - Ночью неизвестные на "Санта-Лючии" прокололи баллонеты, - сказал Амир Шараф, - будьте осторожны, мистер Карнэби. Оставьте на борту на ночь людей.
  - Спасибо. Наверное, так и сделаю сегодня, - улыбнулся Макс.
  Амир эль Дин улыбнулся и кивнул.
  - У меня дела, прошу прощения, мистер Карнэби.
  - Удачи в делах, мистер Амир эль Дин.
  Они раскланялись, насколько это было возможно стоя у бортов своих дирижаблей.
  И разошлись. Максимилиан стал спускаться, при этом подумав, что марокканец прав, и неплохо было бы сегодня заночевать на "Севере".
  Вернулся он в лагерь поздно. Ярко горел костёр, но никого не было возле него. Слышались приглушённые голоса из палатки Фабиано, иногда тишина взрывалась сдержанным смехом. Палатка светилась изнутри, полог был откинут, и виднелись люди, сидевшие за столом. Ковром был застелен пол палатки. Свечи и два канделябра стояли на столе. Золото и ассигнации лежали между канделябрами.
  Поль, одетый по-вечернему во фрак, взглянул коротко на вошедшего.
  - Сегодня играем по-русски. Финнеган привёз из Москвы новую моду. Мечите банк, Финнеган.
  Марк Финнеган, рыжий, веснушчатый и с нагловатым взглядом серых небольших глаз, восседал во главе стола. На нём были клетчатая серо-коричневая двойка, зелёный жаккардовый жилет, белоснежная рубашка. Под выпирающим сильно вперёд подбородком пыжился пышный шейный платок. Финнеган перекинул в правый угол рта сигару и воскликнул:
  - Приветствую, мистер Карнэби. Будете ставить?
  - Приветствую и я, мистер Финнеган. Пропускаю, - Макс прошёл и сел в единственное пустое кресло за спиной у Фабиано, устало вытянув вперёд ноги.
  Фабиано, откинувшись в своём кресле к нему, тихо сказал:
  - Поставь, Макс, по маленькой.
  - Я без денег, - усмехнулся Макс. - Если только на удачу, последний шиллинг.
  - Банк, господа!
  Подвинув вперёд деньги, Финнеган приготовился метать. Максимилиан обвёл глазами лица игравших. Поль сидел, откинувшись вглубь кресла, перед ним стоял бокал с шампанским, чашка кофе и нераскуренная трубка. Лицо его было будто сонным. Это значило, что маленький художник проигрывал.
  Фиби играла азартно и уже в долг. Меняла ставку, дважды уже стирала и писала мелом другую сумму, меньшую. Улыбнулась, встретившись глазами с Максимилианом.
  Фабиано благодушествовал. Сидел, развалясь в кресле, улыбался, попивал из бокала шампанское. Справа от него лежали ассигнации. Здесь игра шла нормально, можно и поблагодушествовать, усмехнулся про себя Макс. Фабиано опять отклонился к нему:
  - Поль купил два ящика шампанского на французской стороне. Хватит пить...
  - ...это пойло. Да, я так и сказал, - буркнул Поль. - Вы помните, сэр Максимилиан, у нас самообслуживание.
  - Прекрасно, я помню, - кивнул Макс.
  Леона сидела возле Люка, слева от Фабиано. Максимилиан видел её профиль с волной волос, высоко забранных в шпильки, с серёжкой из капельки жемчуга, вырез платья, открывавший шею.
  Он видел, что вырез беспокоил Финнегана. Глаза американца то и дело беспокойно забегали посмотреть в него, вряд ли что-то видели, но неустанно возвращались. Фабиано иногда, полуприкрыв глаза, поглядывал на девушку. Поль тоже смотрел на неё, но это был другого свойства взгляд. Он коротко оценивал шею, плечи, иногда, забываясь, наклонял голову и взглядывал на грудь. Если её глаза встречались с его, он улыбался мельком и очень отстранёно. "Ничего личного, мадемуазель, ничего личного", - говорила эта улыбка. Леона лишь раздражённо и коротко усмехалась. "Будет лепить, он всегда забывается, это у него так называется. Сколько раз он уже попадал из-за этого в истории, - усмехнулся Макс. - Или сделает новый кунштюк. Но она, и в самом деле, очаровательна сегодня".
   Настойчиво вспоминалось утро, видение это назойливо вызывало желание, но Макс упрямо отводил взгляд от мягко улыбающихся ему глаз Леоны. Она иногда поворачивалась в его сторону, будто поправляла волосы или что-то там в причёске. Ему становилось смешно на эту её хитрость. "Не поймёт, что изменилось. Но не могу же я ей сказать, что видел Одноглазого вместо того, кого ожидал. Может быть, она и имела в виду встречу с Чарли. В конце концов, что я о ней знаю? Да ничего ровным счётом. Разве только, что она не глупа, да этот её спутник, месье Люк, интересная личность".
  Максимилиан посмотрел на месье Люка.
  Месье Люк играл спокойно и рационально. Ставил на одну карту сто франков и откидывался в кресле. Выражение его круглого лица было по-прежнему добродушным, а взгляд на удивление холодным. Он вдруг посмотрел на Макса и подмигнул ему, и тут же опять стал серьёзным. Видно было, что руки банкомёта ему не дают покоя. Он покачал головой, но ничего не сказал.
  На улице послышались быстрые шаги. Крики. Кто-то бежал.
  - Человека убили! На причале драка!
  - Что за бред?! - воскликнул Поль.
  - Я ожидал чего-то в этом духе, - пробормотал Фабиано, вскочив, потому что дверь была у него за спиной.
  Леона и месье Люк встревожено переглянулись, месье Люк встал, но придвинутое близко к столу кресло, увязнувшее ножками в ковре, заставило его рухнуть назад.
  Финнеган перекинул сигару в другой угол рта и промолчал, жёстко придавив пальцами колоду карт к столу.
  Макса уже не было. Он бежал к причалу по тёмной улице, петляя по палаточному городу в темноте...
  
  67. "Ты как тут оказалась?"
  
  "Образование в Англии... Ливси в закрытом пансионе", - думала растерянно Джинни. Она молчала и прислушивалась к звукам в комнате Оливии. Там что-то происходило. Падало. Шуршало. Оливия шмыгала носом.
  Глаза Джинни и Джорджа встретились. Джинни раздражённо отвела взгляд и пошла в комнату сестры. Но там вдруг всё стихло.
  Оливия вышла из комнаты - в своём старом, порванном под мышкой и заштопанном вчера, платье, материном вязаном джемпере и дырявых ботинках на ноги без чулок. На лице девчонки играла кривая ухмылка. Нечёсаные волосы стянуты в хвост с петухами. Девчонка бросила вызывающий взгляд на сестру, на Мак-Кинли, задрала подбородок. Но губы вдруг скривились. Ливси стиснула обтрёпанный и обвязанный розовой ниткой край джемпера. Слёзы были близко, опасно близко. Она быстро метнулась к двери и выскочила на площадку, хлопнув дверью. Побежала, перепрыгивая через ступеньку. Грохот её шагов в грубых ботинках быстро стих.
  "Нашла же..." - подумала Джи про материн джемпер, она его убирала в свой шкаф. Зачем? Затем, чтобы, если вдруг придётся уйти из этой квартиры, то было, что взять своего. Это было своё. Молли всегда говорила: "Дырявое, но своё". Джинни отвернулась, чтобы не видеть Мак-Кинли. Злость душила. И растерянность. Опекун. Он уже опекун. Стоит ему сказать только слово, и Ливси отправится на каторгу. "Ливси сбежит, она не захочет учиться в закрытом пансионе. Точно сбежит".
  Джинни повернулась и медленно сказала:
  - Без Оливии я никуда не поеду.
  Джордж сидел в углу дивана. Он был обижен и теперь жалел себя. Ему хотелось домой, в халат, в старые тапки со стоптанными задниками. Прочь от этих девиц, опекунства и Индии. "Мне надоело думать об этом. Надоело. Надоело, чёрт возьми!"
  Но в который раз у него перед глазами вставали лица этих двух, Джинни и Макса, когда они встретились тогда в прихожей, в доме матери. Счастливые лица. Это странным образом, в который раз ему мешало взять и уйти.
  Вслух он сказал:
  - Я тебе говорил, что ты можешь отказаться. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь хуже для сестры. Оливия могла бы получить хорошее образование. Из закрытого пансиона она никуда не убежит, не встретится со своими друзьями. Пройдёт время, и она, поверь мне, будет благодарить тебя.
  Джорджу казалось, что он очень убедителен, но Джи, похоже, его не слушала. Глаза её тревожно переходили с часов на гобелен с розами в вазе, потом на подоконник, на дверь в спальню. Только один вопрос занимал её: "Куда она теперь побежит? Где её искать? Опять в тюрьме, вот где!"
  Джи стала ходить, меряя небольшую комнату быстрыми шагами. Джордж рассеянно смотрел на мелькавшее перед ним платье и туфли на скошенном каблучке. Они неожиданно очень шли ей. Шагала Джи легко и уверенно, не переваливалась, как эти гусыни, впервые вставшие на каблуки. Спина прямая, голова раздражённо запрокинута.
  - Дженифер, - неожиданно мягко сказал Джордж, - перестань ходить. Успокойся.
  Джинни вспыхнула. "Эта мягкость... ну конечно же, он же прав! Прав, тысячу раз прав. Только это хуже смерти для Ливси. Она сбежала, только услышав про пансион, а что она сделает, оказавшись там? Теперь, после тюрьмы она совсем другая... какая-то отчаянная... она сейчас была так похожа на мать, господи, как она похожа на мать".
  Джи расплакалась, зажав руками лицо, замотала головой. Джордж вздохнул. Слёзы всегда выбивали его из такого успокоительного равновесия и флегмы. Он встал и подошёл к Джинни. Такая беспомощная, сжавшаяся. Плечи так горестно тряслись, и не раздавалось ни звука. Он взял её за сжатые крепко руки, взял повыше локтей, потянул к себе, пытаясь открыть лицо.
  - Не надо, я понимаю, ты переживаешь, это естественно, ты любишь сестру, всё будет хорошо, всё будет хорошо, - пробормотал он, наклонившись и почти коснувшись губами волос, руки его костяшками упёрлись в мягкое. Джордж задышал тяжело. Потянул к себе сильнее, наваливаясь.
  Джи оторвала руки от лица и вдруг коротко и сильно ударила его. В нос. Очки упали. Мак-Кинли отшатнулся. Подхватил очки одной рукой в фалдах пиджака, другой - удерживая Джи на расстоянии. Выдохнул, зло усмехнувшись:
  - Максимилиана Карнэби, думаю, ты не била.
  С досадой отвернулся. Взял шляпу, деревянным шагом прошагал в коридор и вышел. Из носа потекло. Джордж вынул платок.
  "В туфлях, в платье, которые купил я... Я купил всё это. И она разбила мне нос... я просто должен на ней жениться и покончить с этим... Иначе это просто смешно". Опять те двое в прихожей его матери встали перед глазами. И опять неясное ощущение, приносящее удовлетворение, смутно всплывало следом - лицо Макса, когда он узнает, что Джинни вышла замуж за него, за Джорджа.
  Конечно, Джинни показывает характер. Но это пройдёт, она не глупа. А жены ему другой не надо, только с Джинни он почувствовал себя на высоте положения. Робость и злость на эту самую робость всегда мешали ему. А с Джинни всё было по-другому, робкой была она...
  
  Оливия сначала просто бежала по улице. Она про себя выкрикивала в лицо сестре и "этому типу" самые обидные слова, которые знала. Припомнила ему про холодные руки, крикнула Джи, что она могла найти себе кого-нибудь получше... Потом поняла, что на неё смотрят, оглянулся недовольно полицейский. И пошла тише. Отсюда до булочной Тёрнера недалеко. Если пройти парк, свернуть на улочку, про которую не знают жители центральных улиц, - как ей тогда говорил Рэдди, - миновать двухэтажный дом с винной лавкой в подвале, то там рядом магазинчик, где Рэдди покупал ей в тот вечер леденцы. Они тогда рассыпались. Йен увидел, что Ливси хочет их собрать, и покровительственно сказал:
  - Брось, сегодня у нас будут деньги, малышка. Если ты нас не подведёшь. А ты ведь нас не подведёшь? Это такая игра, кто кого. Они нас, - он посмотрел на женщину с зонтиком и мужчину в модном коротком пальто и котелке, - или мы их.
  Йен был тогда с каким-то подозрительным сутулым парнем. Парень что-то тихо говорил Йену, тот кивал, шёл, сунув руки в карманы. Они тогда гуляли и смеялись. Ливси никогда не было так хорошо. Йен, наглый и грубый Йен, сегодня был совсем другим. Рэдди улыбался во весь рот, хватал её за руку, но был ей по плечо. Она лишь снисходительно выдёргивала руку.
  Квартира оказалась на втором этаже. Рэдди залез через дымоход. Открыл окно и сбросил верёвку, поднялась Оливия. Цепкая и лёгкая, она быстро оказалась наверху. Что-то неловко задела. Получила затрещину из темноты. Жаркий шёпот Рэдди раздался над ухом
  - Тише, корова.
  - Заткнись, - огрызнулась она также тихо.
  Услышала, как Рэдди смеётся. Он даже хрюкнул от удовольствия. Глаза привыкли к темноте. Богато. Сначала Оливия села в кресло, утонула в его мягких подушках. Потом надела на себя лисье манто и забралась с ногами на кровать, подпрыгнула. Рэдди замахал на неё руками в темноте, потом схватил цилиндр из гардероба, трубку - с журнального кривоногого столика, сунул её в рот и забрался сам.
  - А где хозяева? - спросила Ливси, прыгая на мягкой пружинящей кровати и забрасывая сползающее манто за спину.
  - Уехали в загородный дом на уикенд, дома только глухой старик. А ты весёлая, - сказал Рэдди и выронил трубку изо рта.
  - Вот дурак, - рассмеялась Ливси.
  Рэдди тоже рассмеялся.
  Потом она увидела бюро и стала выдвигать ящики. Нащупала в глубине ящика маленькие шкатулки. Потом нашла женские часики, изящные, с браслетиком, они лежали на подставке тяжёлой настольной лампы.
  Старик оказался не глухим и совсем не стариком. Он появился на пороге комнаты, где была Ливси, Рэдди находился в этот момент в спальне. Появился как привидение, но привидение держало в руках канделябр и длинный пистолет. Мужчина поставил канделябр на пол:
  - Маленькая дрянь, сейчас приедет полиция, а пока...
  Но он не договорил, сзади в пляшущем свете от канделябра мелькнул Рэдди, пнул хозяина что было силы под коленки. Мужчина, чертыхаясь, рухнул на пол. Рэдди, упёршись в косяки, перемахнул через него, пнул ещё раз и крикнул:
  - Уходи, чего стоишь!..
  Поймали их через неделю, как только Рэдди попытался продать часы. Когда убегали, бросили всё, а часы эти остались у него в кармане. Управляющий припомнил ему тот пинок под занавес, и Рэдди светила каторга...
  
  На пороге булочной стоял Йен. Он увидел Ливси сразу. Этот отчаянный взгляд, какой-то злой и детский одновременно, а после тюрьмы он стал ещё злее.
  - Мистер Тёрнер, я отлучусь ненадолго? - сказал Йен, вежливо наклонившись к уху хозяина. Тот отвешивал покупательнице сахар.
  - Два фунта, миссис Болтом, как вы просили. Свежая выпечка, мадам, лимонные кексы, бриоши и круасаны по новой французской рецептуре,- улыбнулся мистер Тёрнер, принимая деньги. И всё так же вежливо сказал Йену: - Попробуйте не появиться через полчаса, мистер Тэлботт, уволю.
  Йен заверил хозяина, что обязательно вернётся вовремя, и вышел на улицу. Сунул руки в карманы брюк, и, улыбаясь, пошёл через дорогу. Оливия стояла, отвернувшись, возле стеклянных витрин чайной напротив.
  - Привет, малышка, ты как тут оказалась?
  
  68. Йотун
  
  Безлошадный кэб медленно ехал в толпе зевак, притормаживал, трогался вновь. Чёрные лакированные бока по самую крышу были забрызганы грязью. Кэб трясся и дымил, водитель в круглых очках скучающе смотрел в лобовое стекло, иногда огрызался с прохожими, выныривавшими почти из-под колёс. На подножке висел парень в клетчатом сюртуке, в кепи. Он оглядывал толпу, отпускал шуточки в адрес хорошеньких девиц. Водитель ему иногда отвечал, они хохотали. На них оглядывались.
  - Именно это я и имел в виду, когда говорил тебе, Сьюзен, что здесь не безопасно, - господин в твидовом костюме сказал своей спутнице, посторонившись, пропуская кэб.
  Колесо кэба ухнуло в глубокую колею. Господин вздохнул, оглядев свои брюки.
  - До вечернего дилижанса в Азгой ещё три часа, - сказал он недовольно, - ничто не заставит меня приехать сюда завтра.
  Жена и дочь молча следовали за ним.
  Кэб проехал всю немецкую улицу, выехал к причальной площади и остановился. Сумерки уже сменились ночной темнотой. Две пивные палатки грека Ламбракиса не справлялись с наплывом посетителей.
  В одной из них играл на скрипке старик-венгр в чёрном засаленном фраке. Играл он весёлую польку вот уже шестой раз и снял свой фрак, оставшись в чёрном же жилете и красной атласной рубахе с пышными рукавами. Смычок его вдохновенно резал взвесь дыма и тумана, вползавшего под навес шатра. Одна пара пыталась танцевать, но девица была пьяна и всё время заваливалась на столы. Все смеялись и советовали танцору сменить партнёршу - "ясно же, дружище, что эта сильно устала!" Было шумно и весело.
  Во второй палатке за тремя столами шёл покер. Лютнист скучал. Время от времени он начинал наигрывать весёлое: "На ярмарку завтра мы едем верхом, Билл Брюэр, Джек Стюэр, Боб Симпл, Дик Пимпл, Сэм Хопкинс, Джон Хок и старый Джим Коббли и я!" Но на музыканта начинали шикать, и он виновато выставлял ладони поверх лютни и брал себе пиво.
  Несколько столиков стояло на улице. Крики и смех доносились в открытую дверь. Они сидели за разными столами, но привычные распри были оставлены дома. Здесь были все друзья, давно знавшие друг друга.
  В это время господин в клетчатом сюртуке спрыгнул с подножки кэба. Прогулочным шагом оказался сзади и схватил под мышки девицу, сидевшую за одним из столиков. Это была хорошенькая норвежка, светловолосая, улыбчивая, в одежде с замысловатыми северными орнаментами, синем жилете и вышитых чулках на стройных ножках, которые мелькнули в воздухе.
  Слышно было, как кто-то, перекрывая весь шум, крикнул:
  - Не тронь Хелен! Посади её обратно, мистер, и я сделаю вид, что ничего не заметил!
  Сухо стукнул отлетевший в сторону стул. В поднявшемся шуме закричали:
  - Он к кэбу её тащит!
  - Придурок, чего он добивается, здесь все наши...
  - Пить надо меньше.
  - Держи его, кто там рядом! Бей!
  Завизжали девицы. Перевернулся с грохотом стол с огромными пивными кружками.
  Господин в клетчатом потащил девицу к кэбу. Она извернулась и молча укусила до крови обидчика в щёку, упёрлась ногами и руками в кэб. Мужчина тихо выругался, сильно ударив её по лицу.
  - Пошла вон, дура! - и бросил её на землю.
  Девушку быстро оттащили куда-то в толпу, а господину достался бы крепкий нокаут, если бы он умело не увернулся. Тут же уверенно заехал нападавшему в челюсть. На руке блеснул кастет. Из кэба на подмогу выскочил водитель. Толпа, взвыв, двинулась к ним, уверенная в быстрой концовке. Однако эти двое бились лихо.
  - Да эти черти здесь неспроста.
  Прогремел выстрел над головами.
  - Остановитесь!
   Кто-то в толпе взревел:
  - Наших бьют, Бёргссон!
  Через некоторое время стало ясно, что обе стороны одинаково многочисленны. Слышались глухие удары, стоны, ругань, проклятия. Толпа как огромная сороконожка топталась на месте в слабом свете от фонаря над первой пивной палаткой.
  - Убиваююют! Человека убили!
  Люди отхлынули в разные стороны, человек лежал на земле...
  Три фонаря по периметру пристани плохо справлялись с темнотой. Зажгли факелы в толпе. Факелы подсвечивали днища дирижаблей и аэростатов, выхватывали из сумерек головы, лица, глаза. Стояла гнетущая тишина. Тишина эта дышала, приглушённо покашливала, сдавленно материлась. Люди угадывались справа и слева, впереди, выходили откуда-то сзади. Как если бы только что объявили что-то. Толпа всё время шевелилась, собиралась группами, переговариваясь.
  - Бывает, думают, уже всё, а он живой оказывается...
  - Я слышал, во Франции гильотинированный по эшафоту расхаживал, а здесь удар по голове. Может быть, он без сознания...
  - Пульс, господа, без сознания - пульс есть, а у мёртвого его нет! Слушали у него пульс?!
  - Полгода назад у меня был такой случай, господа. Старушку, почтенную мадам Помфри хоронили. Со всеми почестями, как положено. А она на второй день в гробу села и спрашивает, в котором часу придёт её портниха.
  - Как вы можете!
  - Мадам, идите спать, время позднее.
  - Какой цинизм!
  Максимилиан пробирался в толпе. Растерянно прислушивался к разговорам. Но как только он оказывался возле какой-нибудь группы, люди замолкали, заметив незнакомца.
  - Что здесь произошло? - спросил Макс у мужчины с зажжённым поленом в руке.
  Лицо того было мрачно и сосредоточенно. Пахло перегаром, но взгляд, метнувшийся раздражённо на Макса, оказался отчаянно трезвым.
  - Говорят, всё-таки убили, - сказал он. - Одного из капитанов. Была драка, он принялся разнимать.
  - Чёрт, только не это, - сказал Макс, на душе было нехорошо. - Нет же, нет!
  Он дёрнулся вперёд, прорвался ряда на три, упрямо врезаясь в толпу плечом. На него рявкнули:
  - Мистер, сейчас не время для любопытства!
  - Прошу простить меня, - настырно двигался мимо говорившего Макс, - мне нужно быть там. Пропустите.
  Человек нехотя посторонился. Но дальше пошло совсем плохо. Люди стояли плотной стеной. И Макс застрял.
  - Кемминг, да... и старший Буссонье пришли, - говорил высокий мужчина в лёгкой белой рубашке, он дышал с одышкой, был огромного роста, торчал гвоздём в толпе и громко освещал последние события.
  Тут он оступился, и стало ясно, что мужчина стоял на каком-то возвышении. Он опять быстро занял свой наблюдательный пункт.
  - Имя, имя убитого не называли, мистер? Кто-нибудь слышал имя, ради бога? - громко и, теряя терпение, крикнул Макс.
  - Кажется, он капитан на Афалине, месье, - ответили сзади по-французски, - я их запоминал вчера по дирижаблям, всех не запомнишь.
  Здоровяк-англичанин сбоку заметил, как Макс изменился лицом.
  - Вы его знали, мистер?
  - Я хочу знать точно! - отрезал Макс. Но видя расстроенное лицо здоровяка и других людей, начавших с недоумением оборачиваться на него, тут же сказал, тряхнув головой, пытаясь отогнать отчаяние: - Я хочу знать точно, прежде чем хоронить моего друга здесь, в пустой болтовне, не зная наверняка, что произошло. Пустите меня, я с Севера, мне нужно быть там...
  Но толпа стала расступаться ещё раньше - едва он упомянул друга. Он ещё говорил, а узкий и душный людской коридор образовался перед ним. Он пошёл, люди сзади смыкали тут же ряды вновь, с любопытством следили за ним. А он с благодарностью крикнул, обернувшись:
  - Благодарю вас!
  - Не стоит благодарности, мистер, не стоит благодарности, вам действительно нужно быть там, капитанов уже звали, - пробасил здоровяк-англичанин откуда-то из темноты, сверху. И добавил уже громче, почти крикнул: - Вы бы сказали сразу, что вы с дирижабля! Что же вы, в самом деле, молодой человек, мы же все здесь люди...
  Чем ближе подходил Макс к освещённому причалу, тем толпа становилась реже. Уже не приходилось повторять, что он с Севера, просить, чтобы пропустили. Он просто шёл и уже сам замедлял шаг, торопясь и одновременно боясь увидеть.
  Здесь стояли небольшими группами, разговаривали тихо. Но слышались крики где-то уже совсем близко. Кричал кто-то один, грубо, настойчиво, ему вторил монотонный равнодушный голос.
  Макс оказался в первом ряду внезапно, сам того не ожидая, и остановился.
  Освещённый факелами круг был невелик. Человек десять стояли редко, в отдалении друг от друга. Напротив Макса метрах в трёх, всё в том же пятне света от факелов, находился избитый в кровь мистер, его пригвоздило к земле промеж лопаток огромным сапогом.
  Макс поднял глаза. Сапог принадлежал разъярённому норвежцу под два метра ростом, в брезентовой куртке на голое тело. Кнут Йоханссен, друг Бёргссона. Он что-то зло отвечал старшему Буссонье. Время от времени он жёстко придавливал пытающегося высвободиться от сапога мистера.
  Йоханссен машинально кивнул Максу. Буссонье посмотрел в его сторону.
  - Йотун, - сказал Макс, не обращая внимания на Буссонье и называя Йоханссена так, как его звали в кругу друзей, - толпа говорит, убили Бёргссона. Не хочу верить, Йотун. Скажи ты.
  - Если вам есть, что сказать, отправляйтесь к мистеру Кеммингу, Карнэби. Все капитаны опрошены. Вы не капитан, поэтому вам нечего здесь делать, - холодно сказал Буссонье.
  - Жив Бёргссон, Макс! - крикнул, перебив его, Йоханссен. - Жив! Небольшая царапина. Но кто-то решил нашу "Афалину" убрать с гонки. Я говорю вам, мистер, допросите этого парня, а вы тратите время на меня! Ребята видели, как он сбоку нанёс удар ножом. Слава богу, Бёргссона в этот момент толкнули. Спросите у него, чей он? Из какого лагеря? Никто не знает, откуда он пришёл!
  Тут Йоханссен опять здорово придавил сапогом мистера, тот лишь хакнул, распластавшись, руками и правой щекой влипнув в землю.
   - Прекратите самосуд, мистер Йоханссен. Иначе придётся вас также передать в руки полиции, - Буссонье кисло усмехнулся и тут же раздражённо хлестнул перчаткой по ладони. - Карнэби, что вы желаете там увидеть?
  Максимилиан обошёл с другой стороны и посмотрел на лицо мужчины, лежавшего под сапогом Йотуна. Мужчина дёрнулся, ткнувшись в землю лицом. "Боится... Нет, я совсем не разглядел лицо того, на "Санта-Лючии". Жаль. Но он боится, может, это он и есть..."
  - Я желаю запомнить это лицо, месье, - ответил Максимилиан, посмотрев Буссонье прямо в глаза, тот надменно прищурился, но взгляда не отвёл. - Бёргссон мой друг. Я буду свидетельствовать в суде, что слышал слова мистера Йоханссена, и буду требовать, чтобы их не оставили без внимания.
  - Это будет весьма ценное свидетельство, а пока вы рискуете вылететь из списка участников регаты, Карнэби, такая мелочь.
  - Почту за честь покинуть это мероприятие. - Макс в ожидании смотрел пару мгновений на Буссонье.
  Буссонье взревел, теряя терпение:
  - Кто-нибудь! Уведите же подозреваемого, сколько он будет здесь находиться! Что вы себе позволяете, мистер Йоханссен?!
  Йоханссен выдернул ремень из брюк, и, быстро наклонившись, перетянул локти убийцы.
  - Помогаю правосудию, месье, - сказал норвежец, сидя на своей жертве. Он посмотрел на Макса и кивнул.
  - Благодарю, - тихо сказал он.
  Тот кивнул в ответ и стал выбираться из толпы.
  Вскоре он шёл по английской улице, задумавшись, не обращая внимания на людей вокруг. На душе было скверно. Кто-то уверенно вёл грязную игру. Но самое скверное в этом было то, что он в этой игре не последнее лицо. И выйти из неё не может. Тут он понял, что идёт не один.
   - Как вам сегодняшний вечер, мистер Карнэби? - произнёс знакомый насмешливый голос.
  
  69. Бедолага
  
  Скарамуш прикурил, закрыв руками сигару. Усмехнулся, взглянув на вытянувшееся от удивления лицо Макса, разогнал дым рукой. Макс схватил его за плечи, сильно встряхнул, помотал головой.
  - А я не верил, что ты здесь... особенно после одной встречи, - негромко сказал он.
  - Я тебя тогда ждал, - кивнул Скарамуш.
  - Зато я встретил Одноглазого, - хмуро сказал Макс. Оступился в темноте и тихо выругался, Скарамуш пошёл рядом. - Скверное дело. В голове не укладывается, что могло бы случиться.
  - Нда... отложить бы регату.
  Макс кивнул в темноте, но ничего не сказал. Они шли по пустынной улице. Палатки светились изнутри. Никого не было у костров. Непривычно тихо. Приглушённые разговоры, едва возникнув, стихали.
  - Давай свернём, - предложил Скарамуш возле одной из палаток, - здесь у меня остановились хорошие друзья, поговорим.
  Они свернули, прошли вдоль полотняных стен, мокрых от росы, выпавшей к ночи после тёплого дня. Пахло кострами, рыбной похлёбкой, жареным на огне хлебом - от ближайшего бивуака, жареным мясом - от следующего, слышно было в тишине, как капает и шипит жир на углях.
  - Лагерь будто вымер. Здесь, - внеземелец вошёл, откинув полог.
  Палатка оказалась очень большой. Левый угол был отгорожен ширмой, но ширма за ненадобностью торчала свёрнутой набок. Четыре керосиновые лампы стояли на земле и освещали центр. Между ними лежал огромный шарнир от крыла дирижабля, метров семь длиной.
  - Ух ты, гидравлический? - воскликнул Макс.
  Парень в комбезе стоял на коленках возле механизма. Был он такой чумазый, будто его валяли в грязи и машинном масле. Светлые волосы острижены коротко на шее, длинная чёлка падала на глаза, на затылке в ворохе спутанных волос торчала линза на резиновом ремешке.
  "Модная стрижка, не иначе Скарамуш консультировал", - подумал Максимилиан, разглядывая внеземельца. Французский "Титус", "жертва", нынче был в моде, ничто не должно мешать правосудию, жертву под гильотину готовили особо, и волосы на шее остригали под корень.
  Парень прищурился, как если бы плохо видел. Махнул рукой:
  - Приветствую.
  - Добрый вечер, - Макс с удивлением оглядывал шатёр. - Ничего себе, да у вас тут целая мастерская.
  - Мою машину в небо иначе не поднять. Пока не зарядишься, не взлетишь. Джон, ты скромен сегодня - всего лишь какой-то захудалый шарнир. Вчера от марокканца ему притащили винт, десять человек волокли с другого конца лагеря. Бедолага отказался туда идти. Но если гора не идёт к Магомету... не знаешь эту пословицу?! - рассмеялся Скарамуш. - То Магомет идёт к горе. В палатку, по счастью, не вошли. Марокканец рубанул винтом где-то по камню, говорит, неудачно на посадку пошёл в Сербии. Как он там оказался, ты что-нибудь понимаешь, Макс? - громко говорил Скарамуш, скидывая пальто, кепку, бросил их на складную кровать. - Так чем всё закончилось с крылом, Джо?
  Максимилиан, не раздеваясь, присел на корточках возле Бедолаги. Тот сосредоточенно крутил огромные двухдюймовые гайки. Прокачал с заметным усилием тяжело чвякнувший промасленный рычаг и удовлетворённо кивнул сам себе.
  - Заклёпкой десять на шестнадцать, пятью сотнями франков и ящиком вина. Ты же мне не дал сюда сварку притащить, клепали в две кувалды часов пять, - бросил он Скарамушу и с усмешкой посмотрел на Макса. - Я так понимаю, свои люди?
  - Надеюсь, что свои, - рассмеялся Макс. - Максимилиан Карнэби.
  - Пусть будет Джо или Бедолага, - уклончиво назвался парень, сморщив смешно нос, - мне это не важно, а вам проще отвечать на неудобные вопросы. Если они случатся.
  - Понимаю, как вам будет угодно, - кивнул Макс, улыбнувшись.
  И встал.
  - Пойду. Завтра, хочешь, не хочешь, в небо, - сказал он, нахмурившись. - Ты не видел Хельгу здесь? Мне бы найти её.
  - И что бы ты стал делать? - быстро проговорил Скарамуш. - Мальчишку-то так и не нашли.
  - Не знаю! Но будь бы у меня Хел, я бы отсюда смотался, и чёрт с ним, с "Севером".
  - Не психуй! - глухо сказал Скарамуш. - Я знаю, где Хельга, но мальчика-то нет. Она не пойдёт. Ты был прав. Я попросил его поискать... но нет результата.
  - Ладно, пойду, завтра в небо, - коротко кивнул Макс.
  Но сказав "небо", он вдруг улыбнулся. Тряхнул головой, пожал руку Скарамушу и Бедолаге и ушёл.
  
  70. Кошелёк
  
  У Йена были хитрые тёмные глаза и оспенная рябь на скулах, но она тускнела от язвительной сдержанной ухмылки. Парень шёл, сунув руки в карманы брюк, щурился на солнце, выглянувшее вдруг в прореху в плотной шубе облаков.
  Оливия с мрачным видом тянулась за Йеном в толпе по площади, вдоль магазинов. Она уже жалела, что пришла к булочной. Зачем она вообще сюда пришла? Но и вернуться не могла. Не хотелось опять видеть Мак-Кинли, выслушивать поучения, и Джинни как собачонка заглядывает ему в рот. "Ты хочешь тосты с джемом или сандвичи с ветчиной, или тебе приготовить омлет... Меня она не спрашивает, знает, что я слопаю всё, что попадётся на глаза! Учиться в закрытом пансионе, они сошли с ума. Да меня засмеют такие, как дочка Тёрнера, а мне захочется их всех убить".
  Оливия усмехнулась, вспомнив, как дочка хозяина даже не смотрела в её сторону, проходя мимо, не то, чтобы ответить на приветствие. Такое ощущение, что к её затылку подвешена гиря и здорово задирает её заносчивый нос вверх. Мисс Тёрнер имела породистое удлинённое лицо, маленькие, глубоко посаженные, глаза, и папашин характер. "Наверняка в пансионе будет ещё сто таких же", - думала Оливия.
  Йен шёл, вздёрнув подбородок, узкие плечи в рабочей куртке раскачивались с такт свободному шагу. Там где Йен делал один шаг, Оливия припрыгивала два раза. Она искоса оглядывала его. Видела, как иногда взгляд какой-нибудь мисс украдкой выныривал из капора и будто невзначай задерживался на её спутнике.
  Ливси презрительно фыркнула и отстала на пару шагов, сделала вид, что рассматривает витрину. Вот уже второй раз Йен отыскивал её. Ему нравилось, что девчонка смотрит на него с плохо скрываемым восхищениеми. Сейчас она упрямо стояла у витрины.
  - Что ты там увидела? - ухмыльнулся он.
  Оливия покраснела, поняв, что разглядывает мужские носки, полосатые кальсоны и подтяжки из Парижа.
  Йен обнял её за плечи и, глядя смеющимися глазами на толпу гуляющих, негромко сказал ей на ухо, едва шевельнув губами:
  - Сыграем в игру. Кто соберёт больше. Только ловкость рук. Мы лишь поубавим их спесь. Посмотри, какое на ней манто. Разве оно ей нужно, оно её греет? Нет, греет её пальто. А у тебя нет даже чулок, разве это справедливо? - Ливси покраснела, она думала, что не видно, но платье ей было коротко и между ним и грубыми старыми башмаками постоянно мелькали посиневшие тощие ноги. А Йен продолжал: - Ты ведь любишь монпансье. А у меня больная мать. Смотри.
  Он отошёл от Ливси, смешался с толпой.
  Она достала из бумажного кулька слипшееся красное с зелёным монпансье и сунула в рот, прислонилась спиной к столбу с объявлениями.
  "Разыскивается мопс по кличке Арабес..." "Разыскивается Сара Брентон, укравшая пять аршин сукна..." "Продаётся ганноверский жеребец по кличке Иноходец, скаковой, трёх лет от роду, караковой масти..."
  Оливия со скучающим видом стала следить за Йеном, его голова мелькала иногда среди прохожих. "Любишь монпансье... я бы и от того бланманже не отказалась, и от пирожных с кремом... а от штруделя с мясом и подавно... монпансье... нашёл дурочку". Таких, как Йен, много было в таверне Бенбоу... отчаянные, шумные, каждый вечер они праздновали навар... Потом попадали на каторгу, возвращались без зубов, страшные, но ещё более отчаянные... "Больная мать... может, и больная мать... матери они все больные".
  Парень углубился в толпу. Что-то спросил у господина в сером цилиндре. Перешёл к ларьку с сигарами и табаком. Задержался возле газетчика, за спиной толстого господина с таксой, толстогубого, желтокожего и в феске. Господин беседовал с газетчиком. Такса не могла усидеть на месте и сновала как челнок: от хозяина к прохожим и обратно.
  Оливия хмыкнула, глядя на собаку, торопливо перевела взгляд на Йена, боясь упустить самое интересное. Увидела, как длинные пальцы Йена цепко щипнули толстый бумажник, потянули. Кошелёк исчез в бесформенной куртке. Господин с таксой продолжал беседовать. Значит, у Йена получилось.
  Оливия прищурилась, отвела взгляд. "Джи очень расстроилась бы, узнав, где я и с кем, - подумала она, - но... этот тип, Джордж, он всегда будет меня ненавидеть, лишний рот, к тому же, побывала в тюрьме. А когда у них родятся дети... - Ливси криво усмехнулась, сглатывая подступивший к горлу комок, - нет, я лишняя. А здесь... Йен не думает, что я совсем уж пропащая... Вот чёрт!"
  Такса дёрнулась и оскалилась на ноги Йена. Тот попытался скрыться в толпе. Но псина зарычала и взвилась на дыбы. Захрипела на поводке. Залилась лаем. Хозяин в феске озадаченно посмотрел на неё. Перевёл взгляд на толпу и задумчиво ощупал карман:
  - Держи его, - пробормотал он.
   Ливси еле удержалась от смеха, таким глупым было его лицо. Она нырнула в толпу. Стала пробиваться в сторону Йена. На неё возмущённо шикали, она вскидывала свои синие-пресиние глаза. Чёрные круги вокруг глаз и тонкие красные пальцы, придерживающие воротник без пуговицы.
  - Ну что ты тут делаешь, бедняжка, - молодая дама в голубом пальто и с букетиком фиалок на шляпке покачала головой и посторонилась. - Худая какая, кожа да кости, одни глаза на лице.
  - Розамунда, у вас доброе сердце, - с восхищением сказал молодой человек рядом с ней, они прошли мимо.
  - Куда же ты лезешь, мерзавка, один вон уже карманы у джентльмена обчистил!
  Ливси закрылась рукой от оплеухи, рука мужчины соскользнула, крепко пришлось по плечу.
  Йен быстро уходил вперёд, она видела его голову, мелькавшую то тут, то там. За ним уже спешил полисмен.
  - Держи вора! Вон тот! Длинный, в куртке! Да, этот!
  Но Йен шёл уже достаточно далеко, шагах в пятидесяти, и крики сюда не долетали сразу, пока в толпе кто-нибудь не повторит их. Видно было, что парень идёт нарочито гуляюще, изо всех сил старается не рвануть бегом. Нельзя. Толпа ещё слишком плотная, не вырваться быстро.
  Ливси нагнала Йена, поравнялась, выглядывая на него через двух прохожих. Они обменялись взглядами вскользь. Она губами сказала "отдай мне", стала приближаться. Поставила подножку даме в широких юбках, с раскрытым зонтом от солнца. Зонт перегородил толпу, дама повалилась на своего спутника, но ухватилась и удержалась на ногах. Рядом джентльмен посторонился и принялся обходить их. Образовалась толчея. С десяток людей топтались на месте. Оливия шмыгнула между ними к Йену, протиснулась мимо него и со скучающим видом продолжила проталкиваться сквозь толпу. Кошелёк, славный, душно пахнувший кожей, был у неё.
  
  
  71. Художники и аэронавты
  
  Макс проснулся, когда солнце едва обозначило горизонт. Ещё сумерки были серы, и не понятно было, то ли день наступает, то ли вечер, то ли ты ещё в ангаре, то ли в гипсовой у Поля, то ли ещё где-то. Максимилиан некоторое время смотрел в туго натянутое брюхо "Севера". Стоял гул, шум воды, кто-то грёб уголь, кто-то разговаривал... стало доходить медленно, что запах кофе тянется с палубы "Марракеша", сигар - с "Корсара", машинного масла - от двигателей, а вообще пахло углём и деревом. Макс тут же машинально отметил, что баллонеты не спустили за ночь, и на трёхчасовую работу их должно хватить. Он вскочил и обернулся на часы. Без десяти шесть. И вздохнул с облегчением, время ещё есть. Старт в двенадцать часов дня.
  Совсем рядом, снизу, послышались приглушённые голоса.
  - Думаешь, он спит? - говорил озабоченно Поль. - Как он может спать в этом проклятом холоде?
  - Спит, - невнятно отвечал Фабиано, слышно было, что он раскуривает трубку, - чёрт, отсырел табак.
  - Как же мы поднимемся к нему? - очень тихо сказал Поль и вдруг заорал во всё горло: - Сэр Максмилиан!
  - Да вы с ума сошли, мсье! Лагерь спит! - шикнули на него откуда-то сверху из утреннего тумана, и Макс подумал, что сегодня, наверное, все ночевали по своим машинам.
  - Сэр Максимилиан! - продолжал орать Поль. - Какого чёрта все сегодня спят?! Я полагаю, что сегодня нельзя спать! - и тихо добавил: - А во сколько сегодня регата, Фабиано?
  Макс свесился с борта и сказал:
  - Просто они не знают, что если месье Поль замёрз, его невозможно заставить замолчать, - он невесело рассмеялся. - Поднимайтесь, я сброшу лестницу.
  - Наконец-то! - воскликнул уже приглушённым голосом Поль, его смуглое подвижное лицо было обращено вверх и улыбалось. Но тут же недовольно уставилось на лестницу, закачавшуюся перед носом. Маленький художник выкрикнул, уже глядя перед собой и цепляя рукой трап: - Шесть утра! Определённо ты так всё проспишь, Макс! Потому что половина жизни уходит на сон, другая половина на работу, надо с этим что-то делать. Да! И поэтому приходится постоянно урезать то одно, то другое, - он пробормотал себе под нос:- Чёрт знает, что такое эта лестница... Мсье Дарвин утверждает, что я когда-то был способен это делать.
  - Ты сегодня в ударе, Поль, - сказал Фабиано, забираясь наверх. - Поднимайся же. Макс, Фиби прислала завтрак. Думаю, тебе надо поспешить, - голова итальянца показалась над люком, - пока этот неандерталец не взобрался наверх. Он всё сожрёт.
  Фабиано поднял руку с картонкой из-под шляпы, завязанной бантом. Максимилиан взял посылку, уселся на пол, привалившись к борту, и стал развязывать бант. Завтрак оказался кстати, Макс понял, что ужасно голоден. Около фунта холодной пряной говядины, свежий хлеб, паштет из гусиной печени в кофейной чашечке, чашки и ложки. Понятно было, что и Поль своими воплями, и Фабиано, и Фиби с этим завтраком старались отвлечь его. Чтобы всё сегодня прошло хорошо, потому что с небом не шутят, собрался лететь, значит, больше не думай ни о чём. Он и не думал. Старался не думать.
  - Что бы вы делали без меня? - проворчал Поль, усаживаясь на край люка и ставя возле себя кувшин, полный кофе, от которого ещё шёл пар.
  Солнце уже встало. Погода обещала быть отличной, под синим безоблачным небом расстилался разношёрстный и разноцветный лагерь. Только-только разжигались костры. Голоса приподнятые раздавались отовсюду. Последний день регаты. Надо успеть сегодня всё. Если ты ещё не катался на аэростате, то сегодня последний шанс попробовать, если не сфотографировался у мсье Вернона в его прорезных картинах - охотником в африканской саванне или аэронавтом на дирижабле, или с сачком для ловли бабочек и стрекоз на фоне Альп - то рискуешь больше никогда не запечатлеться. Походить на ходулях, покататься на карусели, погадать у чревовещателя из Дании, посмотреть театр теней китайца Миншенга, надо успеть. Завтра в этом поле останутся лишь мусор и пепелища от костров.
  Вчерашнее происшествие не давало шуму и суете всплёскиваться с той силой, как это могло бы быть ещё вчера. Но капитан-то жив! И все ждали появления Бёргссона на причале. К тому же начинающийся день был таким солнечным, небо - таким чистым, что хотелось думать, что больше уже ничего не случится.
  Трепыхались на ветру длинные флаги регаты. Поднимались вымпелы и прикреплялись в спешке последних часов номера. Потому что мистер Кемминг ровно в восемь в рупор на своей вышке огласил список участников, сообщил, что капитан Бёргссон чувствует себя хорошо и таки участвует в гонке. Голос Кемминга был приподнятым и праздничным:
  - Сегодня день обещает быть насыщенным и богатым на призы. Владелец оружейного концерна Бофорс, известный химик и изобретатель динамита, господин Нобель решил поддержать наше начинание и объявляет три премии. "Самая лучшая прогулочная воздушная машина", "Самая быстрая воздушная машина" и "Самая необычная воздушная машина". Все участники заявились на все три премии, а ведь у них был выбор. Машины разные и по конструкции, и по характеристикам двигателей, но наша регата первая в своём роде и сегодня главное - участие! Не надо спешить, пройдите красиво, порадуйте собравшихся здесь зрителей, но если вы придёте первым, честь вам и хвала, ваш приз на самую быструю машину! Это говорит о том, что истинные авантюристы собрались здесь и нас ожидает отличное зрелище, дамы и господа! Первая и третья премии будут разыграны сразу. Маршрут гонки разослан всем капитанам и механикам. Болельщики могут наблюдать его на афишах. Как вы видите, за регатой можно будет следить с нескольких точек. Отсюда, с пристани в Азгое, а также по всему маршруту. Также в ближайшее время ожидается прибытие дирижабля "Констанция", который будет дефилировать на середине дистанции во избежание срезания углов и прочих разных нехитрых хитростей. И ещё, позвольте, немного по организации. Отсутствуют номера участников следующих машин...
  Настроение у Кемминга, и в самом деле, было приподнятое, регата шла к завершению, и к тому же, получен ответ от старого друга, что он готов выехать в Каир хоть сегодня, а в Кейптаун они уже отправятся вместе.
  Кемминг строго окинул взглядом поле с вышки. Это было захватывающее зрелище, все эти огромные машины, рвущиеся в небо разноцветные шары, видели бы они себя отсюда. Полковника распирала гордость, что он присутствует при таком событии, если бы не это ужасное происшествие. Кемминг откашлялся и, крутясь с рупором, стал перечислять.
  - Это недопустимо, господа участники. Правила существуют для всех!
  Среди троих перечисленных прозвучал и Север. Максимилиан чертыхнулся, отставил коробку с едой и пошёл к одному из сундуков, прибитых к полу по левому борту:
  - Он был где-то здесь... чёрт.
  - Скарамуш с другом идут, - сказал Фабиано, он стоял, облокотившись о борт, и наблюдал за тем, что происходило внизу.
  Макс выглянул, увидел, как Скарамуш и Бедолага свернули к "Мечте". Он усмехнулся, в который раз подумав: всё-таки внеземельцы неуловимо отличались от них. Одетые сейчас как все: простая рыбацкая куртка - на Бедолаге, распахнутое серое полупальто на толстый свитер грубой вязки - на Скарамуше, они шли и тихо переговаривались между собой. Как все. И всё-таки были будто сами по себе.
  Скарамуш улыбнулся и отсалютовал в сторону "Севера", Макс махнул в ответ.
  Поль сидел на сундуке, щурился на солнце, отрезал себе ещё солидный ломоть мяса, с удовольствием стал жевать и запивать кофе.
  - Сэра Нобеля здорово встряхнуло после смерти его брата, - говорил он. - Слышали? Умер его брат, а объявили умершим самого сэра Альфреда. Говорят, эта французская статья под заголовком "Торговец смертью мёртв", сильно подействовала на него. А машины с пушками в номинации на самую лучшую прогулочную машину это свежо. Зачем они туда заявились?
  - Мне их, право, жаль, - лениво ответил Фабиано, - им ведь не сыграть толком ни в одной из номинаций.
  - Почему же? Можно по очереди отстреливать конкурентов, очень удобно, - сказал Макс.
  Они рассмеялись.
  - Нет, надо признать, это деловое предложение, не меньше, - сказал Фабиано.- Они здесь в надежде, что в жюри сам Нобель. Поэтому и будет дефиле с пушками во всех трёх номинациях. А на самый лучший прогулочный дирижабль я бы выбрал Марракеш, и, пожалуй, Жозефину, чудесные удобные машины.
  - Зато Афалина однозначно была претендентом на вторую премию. И будет! - Макс упрямо мотнул головой.
  - Поэтому Чарли и выбрал тебя. У тебя и у Бёргссона машины просты в управлении, не требуется уголь, эти двигатели из Внеземелья - я так и не понимаю, на чём они работают, да вы как близнецы братья. На Бёргссона, может быть, просто не было... ээ... ничего,- Фабиано, повернувшись вполоборота, щёлкнул пальцами, - чтобы его уговорить помочь бедному-бедному Чарли получить выигрыш. На троих. Или четверых. Хотя доля Чарли там скорее вообще ноль. А решать надо было быстро. Да, грязное дело, да и чёрт бы с ними и с их выигрышем. Человека чуть не убили. А пока нет доказательств, ты ничего не можешь сделать. Ведь Буссонье - не Чарли, против них надо выходить с доказательствами, а то сам угодишь за решётку. Это все чувствуют, поэтому и такое молчание. Теперь надо, чтобы тряхнули парня, на которого указал норвежец.
  - Да знаю, что ты мне рассказываешь, - раздражённо отмахнулся Макс. - Но младший Буссонье, мне кажется, вне этой компании...
  - Смотрите, сэр Максимилиан! - послышался голос капитана Марракеша.
  Макс и марокканец давно поприветствовали друг друга. Перекинулись парой слов с другим соседом - испанцем. Вежливо пригласили друг друга на кофе, вежливо отказались. Сами же посмеялись этой церемонности и поругались на отсутствие времени, чтобы пообщаться и познакомиться. И опять занялись своими делами.
  Сейчас марокканец в своих светлых одеждах и платке - гутре прохаживался по верхней палубе или с невозмутимым видом исчезал в каюте. С нижней палубы Марракеша слышалось шарканье лопаты, сухой стук угля и говор помощника, смуглого, белозубого нигерийца Бена. Бен будто разговаривал с двигателем, будто уговаривал его хорошо поработать сегодня, так дружелюбно звучал голос помощника, кроме того разговаривать ему там было больше не с кем.
  Амир эль Дин возбуждённо махнул куда-то в сторону:
  - Мне кажется, у второго француза неприятности!
   Макс и Фабиано вытянули шеи в сторону, куда показывал марокканец, в сторону "Жозефины". Второй французский дирижабль, похожий на каравеллу - шириной корпуса гондолы и парусами, прибыл вчера, перед самым открытием, из Марселя. Но отсюда было видать лишь купол с гербом Франции и золотыми буквами "Josephine".
  Макс вскочил на сундук, потом - на борт, и ухватившисьза стропу, провис, отклонившись сильно вправо. Точно, у марсельца баллонет перекосило.
  - Ничего себе, - покачал головой Макс.
  - Видите? - говорил Амир эль Дин. - Наваррец стал поднимать груз лебёдкой. Груз раскачало. Крюком зацепило гайдроп у соседа, за ним стропу, потянуло баллонет. Потом стропа лопнула, или её перерезало... отсюда не видно.
  Капитан "Жозефины", который орал возмущённо на наваррца, бросил раздражённый взгляд в их сторону. Всё-таки услышал слова марокканца о себе? Не очень-то приятно, когда обсуждают твои неприятности.
  - Есть бухта троса! - закричал Макс.
  Марокканец смущённо погладил бороду и шагнул к переговорному устройству с двигательным отсеком, слышно было, как он что-то спросил у Бена, сказал и удовлетворённо кивнул переговорной железяке. Выяснилось, что у них тоже есть трос. Хотелось загладить неловкость.
  А капитану "Жозефины" явно было не до вежливых реверансов. Загорелый, жилистый марселец с утроенной силой зажестикулировал и заорал, но теперь радостно. Макс не всё понимал в его бурной речи, но что он рад этой бухте троса, как родной маме, было видно и без перевода.
  - Благодарность его не знает границ. Ты настоящий француз. Ты спасаешь его от смерти. Он бы умер от злости. Опять про то, что благодарность его не знает границ... Да чего там, ящик-другой шампанского, и никаких границ, - невозмутимо переводил и комментировал возбуждённый вопль соотечественника Поль, уставившись в подзорную трубу на правый задний угол "Жозефины", - или эта пенька стоит дороже, Макс? Три ящика шампанского, это было бы прекрасно! Вы что, сами отправитесь? Пусть присылает рабочих! - возмутился он, увидев, что Фабиано помогает Максу подцепить бухту лебёдкой, чтобы спустить вниз.
  - Думаю, Поль, - буркнул Фабиано, побагровев от натуги, - немного физических упражнений тебе в это утро не повредит. Боги не любят ленивых, у тебя не получатся кунштюки.
  - Какие рабочие? - усмехнулся Макс. - Каждый фунт лишнего веса на счету. Кто-то тратит его на ещё одного кочегара, кто - на запас угля, кто-то на красоту и удобство, но вот на грузчиков - я ещё не слышал ни разу.
  Поль молчал и сопел. Он уже вцепился в бухту с другой стороны. Потом буркнул:
  - Тебе следовало бы быть внизу и принимать груз. О, боже! - пробормотал он, вдруг застыв с пенькой в руках, чуть не свернув шею в сторону соседнего "Марракеша".
  На деревянном мостике верхней палубы стояла девушка. В шёлковых шароварах, в мягких кожаных тапочках, она была закутана в чёрную абайю, расшитую золотом. Голову мягкими складками облегал тонкий чёрный платок-шелла. Девушка зябко куталась в наброшенное на плечи манто из белых горностаев, походила на статую и была очень сонной. Большие её миндалевидные глаза, казалось, даже не мигали. Она зевнула, прикрыла рот рукой, смуглой и узкой, в кольцах, покрытой тонкой вязью рисунка.
  - Бог мой, мехенди, - простонал Поль. - Можно считать, что я не зря провёл эту неделю здесь, - провозгласил он.
  - Не думаю, что наш сосед разделит твою радость, Поль, - вскользь посмотрев на девушку, скучающе и очень тихо сказал Фабиано. - Думаю, у соседа прекрасная коллекция холодного оружия. Да! Именно, холодного. Ты на чём лучше фехтуешь, Поль? Если ты ещё пару секунд будешь на неё пялиться, чёрт возьми, к нам придут секунданты. Надо бы сказать что-то прекрасное о девушке, это могло бы смягчить этого туарега. Или бербера, Макс? Ещё бы это прекрасное в голову пришло после столько выпитого, нет, лучше мне промолчать.
  Фабиано тихо рассмеялся, тут же смущённо откашлялся, заткнулся и надвинул шляпу. Поль отвёл глаза.
  Зажужжала лебёдка, бухта скользнула на тросе вниз. Макс прыгнул в люк, стал спускаться по лестнице.
  Капитан Марракеша задумчиво посмотрел в их сторону. Потом на свою спутницу, что-то сказал ей. Девушка исчезла в каюте.
  - Моя мать из бедуинов, - сказал громко Амир эль Дин, всё так же непроницаемо улыбаясь, - и у меня прекрасная коллекция холодного оружия, приглашаю посмотреть и выпить чашку кофе, он как раз готов. Я слышал, ваши друзья художники, мистер Карнэби? - крикнул он Максу вниз. - Подождите, сейчас к вам присоединится Бен, у нас тоже есть бухта троса, и тележка, так будет удобнее. Так вот, мсье, я хотел бы заказать портрет.
  - Вашей спутницы? - по-деловому спросил Поль. - Она прекрасна, как этот день. Прошу прощения, если оскорбил своим восхищением вас, но...
  - Нет, что вы, всего лишь моего "Марракеша", - оборвал его и улыбнулся Амир эль Дин.
  - Я тоже иду, Макс, - крикнул Фабиано. Увидев, что марроканец обращается и к нему тоже, стал кричать, спускаясь: - Прошу прощения, мне очень приятно ваше предложение, правда, я ужасно ленив, мсье. Было бы интересно попробовать. Только вам нужно выбрать. Например, я бы написал Марракеш на закате, а Поль, думаю, на рассвете. Но дело не в закате или в рассвете, если вы понимаете, о чём я. Я прав, Поль?
  Он уже был внизу. Бен ловко закатил бухты по откинутому подъёмнику на огромную "тележку".
  - Ну и силища, мы ведь вдвоём еле тащили, - пробормотал Поль, - чувствую себя лилипутом. А тем временем, десять часов тридцать минут, господа. Думаю, вам не до кофе.
  - Да, вы правы. А это, видимо, и есть "Констанция", - вдруг сказал Амир эль Дин, глядя в небо.
  Большая машина шла в нескольких сотнях футов над землёй, от города к лагерю, с тёмно-синим баллонетом в виде осы, с двумя гондолами. Чёрные клубы дыма тянулись вслед.
  
  73. Кукла
  
  Закрыв дверь за Джорджем, Джинни ушла в спальню, упала на кровать, подтянула колени, захватила подушку обеими руками и уставилась в стену. Ещё можно всё исправить, надо только поговорить с Оливией. Нельзя было откладывать этот разговор. Джи прислушивалась к звукам в доме, в подъезде, ей всё казалось, что Ливси скоро придёт. И она ей скажет: "Давай, я откажу Мак-Кинли, и всё будет как прежде, только не убегай так больше, будто я тебе чужая... нет, не так, это не хорошо..."
  Но уже стемнело. Потом наступила ночь. Ливси всё не возвращалась. Джинни то срывалась в слёзы, то быстро ладонью вытирала их насухо. Ходила по квартире, стояла подолгу у окна. Схватилась мыть посуду от вечернего чая и догрызла подсохший кусок кекса со своей тарелки. Чайная пара Ливси так и стояла на убранном столе перед блюдом с одиноким оставшимся её куском. Джи задумчиво собрала пальцем крошки вокруг кекса, надавила, прилепив их все к пальцу, и облизала его. Дома они всегда так доедали что-нибудь хлебное, а сладкое хлебное случалось редко, поэтому крошки подбирались наперегонки, кто вперёд. Джи обычно побеждала, крошки были все её, а потом стала поддаваться сестре, закрывая глаза даже на то, что та слюнит свой тощий, почти прозрачный от частых болезней, палец. Это запретный способ, потому что так больше прилипает крошек. Джинни криво улыбнулась, слёзы опять защипали нос.
  Она легла и долго лежала в темноте.
  Потом подумала, что уснёт, а Ливси придёт и будет стучать в дверь, а она будет спать и не услышит. Джинни пошла, отомкнула замок и снова легла. Страшно не было, дома они всегда так оставляли дверь - лишь прикрытой, потому что мать теряла ключи, потом один её знакомец вышиб дверь, и замок больше не закрывался. Спасала от страха двух девчонок глупая мысль, что никто же не знает, что у них сегодня открыта дверь, и соседство вечно пьяного одноногого мистера Майка, ходившего раньше на рыбацкой шхуне. Он защищал их от мальчишек, от бродяг, и всегда пугал своими длинными рассказами, в подробностях, как ему ногу откусила акула. Как она откусила не сразу, а рвала ногу и мотала башкой. Иногда это был крокодил, а однажды мать сказала: "Да-да, Майк, только акула та была паровозом, дым из неё валил чёрный-пречёрный, я нашла тебя тогда утром, ты чудом не сдох, была целая лужа крови". Майк лишь поскрёб щетину на подбородке и ответил с хитрой усмешкой: "А пьяный я был тогда, вот всё и напутал, кто кем был, мне казалось, что я в море, стояли мы тогда возле Сиднея, вышел я один на лодке, вот эти рубцы оттуда..."
  Проснувшись уже под утро, Джинни заметалась по квартире как по клетке, не зная, что делать. Ливси вставала перед глазами то со своей этой отчаянной усмешкой, то почему-то избитая и в крови, то странно весёлая, такая, что за неё становилось ещё страшнее. Бежать в полицию - нельзя, ведь опекун должен знать, где находится его подопечная, а раз не знает, то какой же он опекун, не хотелось подводить Джорджа. Ведь Ливси ещё может вернуться. Джордж был единственной надеждой, что для Ливси всё ещё может измениться в лучшую сторону, и она не окажется в тюрьме.
  Но Ливси убежала. Тогда зачем же опекун? На этой мысли сердце радостно прыгало, почуяв лазейку, чтобы отказать Джорджу, и тут же давила мысль - а если Ливси вернётся, что тогда - а Ливси должна вернуться, не может не вернуться.
  Джинни принималась молиться, лихорадочно твердя лишь одну фразу: "Господи, сделай так, чтобы Оливия вернулась". Она привыкла так молиться с детства, когда ждала мать, а Оливия пылала в бреду, когда на улице гроза, и они с Ливси прятались под стол. Ей всегда казалось, что молящихся много, все о чём-нибудь просят, и надо говорить быстро и самое-самое важное.
  Джи машинально начала убирать квартиру, так меньше думается. Посмотрела на часы и стала собираться.
  Джордж пришёл, как и обещал, ровно в четверть шестого. Серьёзный, волнующийся и от этого ещё более чопорный, чем обычно. В новом костюме и отличных туфлях, с предчувствием тяжёлого разговора и утомительного обеда с матерью, он всё-таки был настроен к решительным действиям, и как человек нерешительный, торопился покончить с делом скорее. Он знал, что обычно так всё и портит, дело от этого не решалось быстрее, а лишь обрастало лишними проблемами, но ничего поделать с этим не мог. Сейчас он впился глазами в лицо Джинни и сказал:
  - Ты готова? Мы могли бы отправиться прямо сейчас. Мать ждёт нас.
  Джинни была готова. Новое, не очень дорогое платье цвета кофе с молоком с отложным кружевным воротничком ей очень шло. Оно делало её лицо ещё нежнее, и эта прядь, опять выбившаяся из волос, аккуратно поднятых кверху и уложенных в мягкий полураспустившийся узел. Джордж потянулся и заправил прядь за ухо. Джи отстранилась и сказала тихо:
  - Давай ещё подождём.
  Джордж раздражённо выдохнул. Он уже знал эту её задумчивую тихость: во взгляде, в голосе, во всех движениях. Это означало, что лучше дать ей время, она решает, вот прямо сейчас, думает и не может решить. Пару раз он уже попытался ускорить этот процесс и пожалел, убедившись, что она умела быть совершенно несносной. Если же ей не мешать, то может быть, она примет другое решение.
  Поэтому теперь он лишь пожал плечами, прошёл в гостиную и сел в угол дивана. Покрутил головой, отметил, что в квартире чисто, даже, кажется, пахнет только что вымытым полом, протёртыми столами, в общем, всем тем, что отличает только что убранный дом.
   Джи стояла у окна, напряжённо уставившись в какую-то одной ей известную точку в кирпичной кладке стены дома напротив. Когда чего-то очень ждёшь, того, от чего зависят все твои следующие шаги, кажется, что невозможно думать ни о чём больше.
  Потому что пришёл Джордж и нужно идти к его матери, чтобы объявить о их намерении пожениться. Джинни даже думать не хотела, как всё это пройдёт, как-то пройдёт ведь. И опять думала о сестре. Ненавидела себя. Видела недовольное лицо Джорджа и ненавидела его. И опять ненавидела себя, что попала в этот замкнутый круг.
  - Нам пора идти, Дженифер, - вдруг нарушил тишину тикающих монотонно часов на стене Джордж.
  - Я не пойду! - выпалила Джи и неловкой скороговоркой добавила: - Прошу простить меня, Джордж, и я не поеду в Индию. Я не могу быть твоей женой. Не могу, - сказала она уже медленнее, глядя на него.
  Тут она хотела сказать, что не любит, но так мучительно покраснело его лицо, что ей не захотелось обижать, и она усмехнулась горько:
  - Невезучая я, Джордж. И глупая. Всё могло бы быть так хорошо, ты столько сделал для меня, и я благодарна тебе очень. Но Ливси не кукла, которую можно сложить по своему желанию, посадить за стол учиться, выправив её тряпичные руки и ноги так, как нужно. И я... похоже, тоже, - тихо добавила она. - Я не умею объясняться, но ты поймёшь, ты меня всегда понимаешь, Джордж, я ещё и оттого злюсь...
  Она замолчала вдруг, оборвав себя и это тоскливое объяснение, к чему все эти слова, ни одно из них не сделает меньше больно.
  Джи ушла в свою комнату, переоделась в старое платье, башмаки. Чувствовала в себе какую-то радостную злость. Или злобную радость. Ей ужасно хотелось сорваться, миновать гостиную как можно быстрее, бегом пробежать подъезд, да, прыгая через две-три ступеньки, и выбежать на улицу. Она глазами поискала мамин джемпер и не нашла. Потом вспомнила, что его надела Оливия. Кивнула сама себе и быстро вышла в гостиную.
  Здесь никого не было. Ни шляпы, ни перчаток на столике возле дивана.
  Джи стояла посреди комнаты. Похоже, ей всё-таки жаль его... или не жаль... ужасно неловко, что так получилось. Но бежать расхотелось. Просто не от кого было бежать. И мысли заработали в другую сторону. Надо искать работу, искать с нуля, к Мак-Кинли дорога закрыта и рекомендаций от них не будет. Самое страшное, что при этом нужно искать Оливию. И говорить при этом, что ты без работы, а сестра была в тюрьме. Это всё равно, что собственными руками усаживать её в тюремный кэб, отправляющийся на вокзал, к поезду с зарешёченными окошками, на каторгу. Да, это всего лишь пара месяцев, она ещё ведь слишком мала, и преступление её невелико, и это воспитательные меры, но разве хоть кто-то вернулся оттуда воспитаным.
  
  74. Телеграмма
  
  Джордж шёл по улице, потом свернул в парк. Забыл надеть перчатки и цилиндр, и нёс их в руке. Было тепло, он отмечал цветущие кусты на газоне справа, кусты роз на клумбе, "...но розам ещё, наверное, рано цвести", - почему-то думал он. Пробивалась трава. Парк звенел голосами гуляющих и птиц.
  Джордж задел кого-то плечом, обернулся и пробормотал извинения. Потом пошёл дальше. Было странное чувство. Ты совершенно точно знаешь, что занялся не своим делом, тем, чем никогда не занимался, и вот оно свалилось с плеч. Радуйся же, болван, но нет же, ты идёшь и лихорадочно отыскиваешь способ взвалить на себя это опять. Ты злишься, но вновь и вновь хочешь оказаться на этой полутёмной кухне с Джи, улыбающейся своей странной насмешливой и уступчивой улыбкой. Но как она красива, она сильно изменилась, поработав у матери, в ней появилось даже что-то неуловимо изящное.
  С другой стороны, больше не надо было думать, что он должен предпринять, сказать, как поступить, эта Оливия, да, какой из него опекун! Ему хочется в своё кресло, пить виски, ходить в клуб, он сто лет не был в клубе, даже забыл, что он там состоит... А ещё читать, иногда ходить на службу, такой ход жизни устраивал его больше чем. Однако мягкая и понимающая его одними глазами Джинни сильно притягивала к себе, к тому же такая красивая, этого у неё не отнять, чёрт возьми, а что, разве кто-то говорил, что ему не нравятся красивые женщины? Но те, которые известны ему, через некоторое время станут походить на мать. Джинни никогда не будет такой... Наверное, не будет.
  Подумалось об Ирэн Карнэби, эта женщина с её тактом и красотой, внимательным мягким взглядом, казалась ему идеалом того, какой может быть жена. "Всё-таки как странно распределены судьбы, доли и участи, ?- опять флегматично уселся на своего любимого конька Джордж, - распределены ли, иногда начинает казаться... Иногда, - очень предупредительно оговорился он, будто с ним рядом шёл ещё кто-то, и Джорджу отчего-то не хотелось с этим кем-то портить отношения, - что занимается этим распределением кто-то очень сильно... спустя рукава".
  Он думал о том, что Сомс Карнэби так рано ушёл из жизни, ужасный случай - застрелили на пороге собственной конторы. Говорят, кто-то из поджигателей верфи. Джордж вспомнил свой давний разговор с Карнэби о том, что его рабочим тяжело приходится, но Карнэби-старший даже обсуждать тогда это не захотел.
  "Вот сейчас, - растерянно подумал Джордж, - ты мог бы улучшить их положение, во всяком случае, повысить зарплату точно мог бы".
   Может быть, он и не стал бы отвечать себе на этот вопрос, но этот будто идущий кто-то рядом мешал, он будто ждал ответа. И Джордж ответил: "Пожалуй, не время, только глупец, не видящий дальше своего носа, пошёл бы сейчас на такие затраты... вот когда откроется филиал, встанет на ноги, тогда".
  Джордж купил газету на выходе из парка, задержался возле афиш и объявлений. Он всегда читал вот так, вскользь, иногда что-то притягивало его взгляд, и тогда он перечитывал. Большое объявление сообщало, что регата в Запроливье, в Азгое, продлится с двадцать восьмого мая по третье июня.
  Мак-Кинли перечитал ещё раз, надел цилиндр и стал переходить улицу. Зашёл в почтовое отделение. Одна дама суетливо отправляла бандероль, настаивала, чтобы отметили, что в ней хрупкое и нужно быть осторожными. Двое служащих её успокаивали, она махала на них рукой в кокетливой кружевной перчатке и твердила, что в прошлый раз, четырнадцать лет назад, она отправляла Дороти Хэммет в подарок чудесную фарфоровую девушку в голубом платье, с зонтиком. Так вот от зонтика в руке девушки осталась только ручка. А это был подарок! Это недопустимо...
  Один из служащих с заметным облегчением повернулся к Мак-Кинли:
  - Могу чем-нибудь помочь?
  - Мне нужно отправить телеграмму, - сказал Мак-Кинли.
  - Диктуйте, сэр.
  - Азгой, в администрацию воздушной регаты, срочно, мистеру Максимилиану Сомсу Карнэби,- Джордж в замешательстве подумал, а найдут ли его там, регата, должно быть, многолюдное мероприятие, потом подумал, что всё равно это единственный способ сообщить Максу об отце, и решительно продолжил: - Произошло несчастье. Умер твой отец. Ты нужен дома. Джордж Мак-Кинли. Когда телеграмма дойдёт?
  - Надеюсь, что сегодня же, мистер Мак-Кинли. Через пару часов. Но обещать не могу, связь с Азгоем у нас окольными путями. Надо, чтобы сразу несколько человек оказались на месте.
  - Сегодня второе число, это хорошо. Благодарю, - ответил Джордж. - Даже если телеграмма завтра дойдёт и он там, то она его застанет на месте.
  "Иначе, потом я опять не буду знать, где его искать", - сказал уже про себя Джордж. Он вышел из прохлады помещения почты и остановился. Жаркий день шёл к вечеру, наблюдать за цветущими кустами Джорджу расхотелось, и фауну пернатую он слышать перестал, он теперь слышал лишь мух и надоедливо звенящих комаров в тени цветущих кустов. Ему захотелось домой. В тапки, в кресло, и вообще он рад бы был видеть Макса сейчас, где-то оставалась ещё начатая бутылка виски, и ну их этих девиц, к чёрту. Всё к чёрту. Послезавтра на пароход, в Индию.
  
  75. Преследователи
  
  Толпа расступалась перед полисменом. За ним следовал господин с таксой. Они короткими перебежками следовали по мостовой.
  Полисмен злился на заявившего господина, потому что всё началось из-за его таксы. Может быть, она вообще почуяла, что этот долговязый вчера ел отбивную и вытер руки об обшлага. Почему нет?
  Хозяин кошелька злился, потому что полисмен бежал не так быстро, как хотелось, ведь там, в центре улицы уходил его кошелёк.
  Вот полисмен махнул дубинкой, увидев ещё одного постового, указал на голову Йена метрах в пятидесяти от себя. Вскоре присоедилось ещё трое. Прохожие стали оборачиваться. Господин в котелке и с фиалками в петлице пиджака, шедший гуляющей походкой справа от Йена, видел, что указывают на парня, идущего почти рядом с ним. Задумчиво подоткнул котелок тростью вверх, разглядывая парня. Даже и не оборачивается. Все оборачиваются, а он нет? Хм, обернулся.
  Йену уже надоело плестись в этой толчее, ему уже хотелось, чтобы его или поймали, или дали уйти. Он злился и обернулся посмотреть, скоро ли его настигнут. Господин сделал выпад, преградив тростью путь.
  - Постой-ка, кажется, это за тобой, - сказал он.
  Йен тыльной стороной ладони отбросил трость:
  - Вы ошибаетесь, мистер.
  Он продолжал идти.
  - Точно его, его, я слышала, кричали, держите долговязого, - громко заявила дама, стоявшая в двух шагах от Йена возле магазина с товарами для вязания.
  Йен попытался пройти мимо, но из редакции газеты "Ипподром" вышло друг за другом пятеро мужчин. Они громко разговаривали, обсуждали прошедшие скачки, и парень притормозил, чуть не налетев на одного из них.
  - Держите, вот этого длинного парня в чёрной куртке. Именем закона, мистер, остановитесь! Он украл кошелёк! - крикнул господин с таксой.
  И отпустил таксу.
  Она нырнула в толпу, прошмыгнула между ног у одного из ипподромщиков. Ипподромщик тихо выругался, потом растерянно рассмеялся.
  Из магазина мужской одежды вышел покупатель. Такса стукнулась лбом в его ногу, взвизгнула, зарычала, ощерившись. Господин взревел:
  - Уберите пса!
  Ипподромщик в это время схватил Йена за рукав, а такса повисла на ноге. Она рвала штанину и рычала. Может быть, ей казалось, что она как бульдог из соседнего дома. Только штанина с треском порвалась.
  - Чёрт! - выругался Йен.
  Он покраснел от злости, попытался выдернуть руку, но не вышло, тогда остановился и сунул руки в карманы. Ему всё это надоело. Он едва удержался, чтобы не рвануть. Смешаться с толпой, свернуть за угол, а там по пожарной лестнице, потом по крышам.
  Йен выхватил взглядом из толпы знакомую тощую фигурку. Девчонка точно исчезнет сейчас с кошельком. Но это было даже интересно... Йен мельком оглядывал улицу, опять бросал злой взгляд в сторону Ливси на остановке омнибуса. Сейчас уедет ведь...
  Нет, тяжёлый перегруженный транспорт отъехал от остановки, а она стояла на месте, сунув руки в рукава своей смешной кофты. Даже не попыталась сесть.
  Тем временем подошёл полисмен, перевёл дух и сказал, дёрнув подбородком, обращаясь к заявителю:
  - Это он, мистер?
  - Он! Он!
  Такса хрипела и лаяла в промежутках между смертельным захватом штанины так, что не слышно было кэба, прокатившего мимо.
  - Выворачивай карманы, мистер, да поживее! - рявкнул полисмен, перекрикивая пса.
  Йен поднял руки. Полисмен хмуро проверил карманы, похлопал по куртке,посмотрел в глаза парню. Он понимал, что напрасно ищет там смущение, или смятение, или страх, нет, слишком уж спокоен наглец. И точно, тот скучающе смотрел в глаза. Господин в феске обходил вокруг полисмена и парня, не понимая, куда мог деваться бумажник, не веря, что его нет. Такса кружила вокруг них всех, путалась на поводке, полисмен заорал на господина в феске:
  - Уберите вашу собаку!
  Господин намотал поводок на кулак.
  Оливия видела, как Йена остановили, как он поднял руки, как пёс порвал ему штанину. Ливси стояла возле газового фонаря, шагах в двадцати, делала вид, что ждёт омнибус, и слышала, как злится полисмен. Потом разочарованные прохожие стали расходиться. Йен с кривой усмешкой, прищурясь раздражённо, стоял на месте, а полисмен стал просить разойтись прохожих:
  - Разойдитесь, господа! Прошу разойтись. Пройдёмте в участок, составим протокол, - сказал он господину с таксой, который потянулся было к Йену, будто сам был не прочь проверить его карманы.
  - Но я не мог ошибиться! - вытер пот раздражённый заявитель, когда Йена пришлось отпустить. - С ним кто-то ещё здесь! Вы не имеете права так этого оставлять...
  Полисмен хмуро слушал, смотрел в спину удалявшемуся парню, постукал по ноге дубинкой. Он и сам знал, что наверняка с ним кто-то ещё. Потом развернулся и пошёл в обратную сторону.
  Йен раскачивающейся походкой направился к остановке. Подъехал битком набитый омнибус, лишь на втором этаже были места. Ливси начала подниматься, но кондуктор на подножке преградил дорогу. "Пешком пройдёшься", - лениво подумал он. Что с такой взять, только клиентов распугает.
  - Это со мной, Барт, - быстро и тихо сказал Йен кондуктору и скомандовал Ливси: - поднимайся на второй этаж!
  Сам он некоторое время висел на подножке рядом с Бартом, проводившим девчонку недобрым взглядом в спину. А она устроилась на сиденье и подумала, что всегда мечтала прокатиться на омнибусе. Но одну её не пускали, а Джи всегда экономила. Салон покачивало в такт ходу лошади. Прохожие отсюда, сверху, казались далёкими, маленькими и смешными.
  
  76. Известие
  
  Дилижанс из Азгоя приходил каждые два часа. Толпы народа шли на причальную площадь. Причальная площадь представляла собой старый огромный выпас в двадцать акров, приобретённый у одного из друзей младшего Буссонье в аренду. Десять дирижаблей висели на высоте пятидесяти футов по два на каждой причальной вышке.
  Еще пять установленных вышек пустовало, так и не пригодились. Зато выяснилось, что это и хорошо, потому что под такой размах не хватило бы арендованного выпаса. Только под дирижабли ушла его четверть. Двадцать аэростатов заняли ещё столько же места, сколько и дирижабли.
  Палаточный лагерь под конец заселения пришлось экстренно ужимать, втискивая в некоторые слишком широкие межпалаточные проулки всё прибывающих поселенцев. Потому что не хватало места для палаток с пирожками, пивом, для кукольного театра мистера Горана, затем подъехали зачем-то две цирковых труппы. Их пришлось вежливо просить убраться с территории. Они выехали и встали в разных концах палаточного лагеря, пустив по улицам зазывал. И один раз им даже удалось собрать публику и дать представление. Но вчерашнее происшествие сбило все планы, и сегодня цирковые собрали свои кибитки и теперь прохаживались в толпе, раскланивались, если их узнавали, и, как и все, ждали полудня.
  Мистер Кемминг натянул длинные сапоги хорошей кожи, одёрнул френч, ещё раз проверил бумаги. Всё ли на месте? Прибыли уже члены жюри. Буссонье принимали их в своём шатре. Там удобнее, всё-таки организационные вопросы и вопросы, связанные с награждением, должны решаться в разных помещениях. На том и остановились.
  Да, придётся решить ещё один вопрос и самый неприятный - вчерашняя почта, которую Кевин почему-то доставил только сегодня утром. Безобразие, разумеется. Но в этом поле ещё очень многое оказалось непродуманным.
  Кемминг вздохнул, ему было не по себе. Целая кипа почты, касающаяся одного и того же адресата, да такой почты, что не знаешь, как поступить. Полковник тихо выругался. Телеграмму и два письма придётся доставить прямо сейчас. К письму прилагалось ещё короткое письмо к руководству регаты. Написанное детским почерком, но чрезвычайно искренне и просительно, что невозможно отказать, к тому же, невозможно отказать, прочитав телеграмму.
  В коротком письме просили передать второе письмо мистеру Карнэби. После прочтения телеграммы, полковник всерьёз подумал, чтобы не сообщать парню о смерти отца до полёта. Жизнь, есть жизнь, все ходим под богом... Если бы не четвёртая корреспонденция. Запрос из полиции с просьбой об уведомлении о том, присутствует ли на регате мистер Максимилиан Сомс Карнэби, который разыскивается по делу о пяти убийствах. И опять этот парень! Пять убийств!..
  Но, стало быть, адресат один, и это значительно сокращает время. А времени в обрез.
  Кемминг надел свой пробковый шлем.
  - Отправляйтесь на трибуну, Кевин, - сказал он помощнику, - разумеется, со всеми бумагами. Вот в этой стопке. Мне же предстоит нанести визит. Вам не нужно сопровождать меня.
  Конечно, он прочитал то, второе письмо. Он не имел права не прочитать, получив запрос из полиции! Но от этого письма ему стало только хуже. Поэтому-то он и не знал, как поступить.
  Кемминг вышел из своей палатки и пошёл по проулку. Утро превосходное, не было уже ночных заморозков, приятная прохлада с утра обещала жаркий ясный день, что немаловажно для поднявшихся в небо. Дым от разжигаемых котлов поднимался вверх, пар валил клубами. Но было это всё там, над головой, и уходило в небо. Конечно, будь бы день дождливым, здесь стоял бы жуткий смог. Как было в первые дни, когда только стали прибывать дирижабли.
  Полковник с улыбкой отвечал на приветствия, иногда просто сдержанно кивал, поднимал руку или отдавал салют махнувшим ему издалека. Конечно, не всем, иерархия приветствий у него была своеобразная. От холодного короткого кивка до растроганного тычка в плечо.
  Или, например, ему хотелось поддержать этого совсем молодого аэронавта из Дании, свалившегося в день прибытия на толпу. Тот с унылым видом стоял на костылях под днищем "Жозефины" и разглядывал её красивую гондолу, широкую и с резными бортами из красного дерева.
   - А! Красавица, эта "Жозефина"! - воскликнул Кемминг, обращаясь к датчанину и кивая на дирижабль. - Не переживайте, на следующий год прибывайте с новым кораблём. Машина ваша была удивительная, я-то видел! Как ваша нога?
  - О, да! Мерси, данке шон, сэнкью! - разулыбался и затараторил датчанин, не сообразив от удовольствия на каком языке ответить и выдав сразу на всех, которые пришли в голову. И с кислым видом махнул на ногу.
  Полковник рассмеялся, но с удивлением присмотрелся - на палубе "Жозефины" мелькала голова этого парня - Карнэби. Точно он.
  - А что там происходит? - спросил он, поворачиваясь к датчанину.
  - Уже справились. Небольшая неприятность. Порвало подъёмником соседа стропу, и баллонет завалился.
  - Мистер Карнэби, - крикнул Кемминг, задрав голову и сложив руки рупором, - вы мне нужны, приветствую! Не могли бы мы побеседовать у вас на дирижабле?
  Макс свесился с борта, выслушал и переглянулся с Фабиано.
  - Ладно, встретимся уже после гонки, Фабиано, - сказал он итальянцу.
  - Это что-то организационное? Ты так и не прикрепил номер! - сказал тот.
  - Только разве ещё на лоб не прикрепил, - ответил Макс. И сказал подошедшемумарсельцу: - Жан, удачи вам в регате, мне нужно отправляться на свою машину, да и времени уже мало остаётся.
  - Благодарю вас и мсье Амир эль Дина! - Жан Жак взмахнул широко руками и принялся трясти руку Максимилиана.
  Макс кивнул:
  - Удачи и вам, Жан! Но мне нужно идти, меня ждёт мистер Кемминг.
  - О да, да! - и марселец с улыбкой отсалютовал: - Удачи!
  Фабиано уже ушёл. Оказавшись под днищем Севера, он крикнул Полю, чтобы тот спускался, а Поль ему ответил с "Маррокеша":
  - Не кричи, у нас деловые переговоры.
  Хитрое выражение лица француза, показавшееся над бортом марокканской машины, было знакомо Фабиано, и он ухмыльнулся. Похоже, переговоры удачные.
  - Ну, так ищи меня у трибуны.
   И итальянец отправился гулять. Он поправил шляпу, отряхнул рубашку, поморщился, она выглядела несвежей. Посмотрел на часы над трибуной - в виде большой рыбы, в глазу которой были собственно часы. До начала ещё сорок минут. И он отправился к своей палатке.
  Максимилиан и Кемминг прошагали в молчании до Севера. Макс спросил лишь:
  - Что-то срочное, мистер Кемминг?
  - Важное, - уклончиво ответил полковник.
  Больше Макс спрашивать не стал. Они поднялись наверх по верёвочной лестнице. Кемминг ногой опрокинул и закрыл крышку люка за собой. Макс удивился, но опять ничего не сказал. Он понимал, что что-то произошло, но уже не знал в какую сторону думать. Лицо его было напряжено. Парень стоял, скрестив задумчиво руки на груди, и ждал. Кемминг опять подумал, что конечно, он не должен был бы этого делать, но, идя сюда, снова и снова думал, как ему поступить. И сейчас, глядя на лицо этого парня, опять сомневался, потому что только пятнадцать минут назад, наконец, решил поступить, как ему велит долг. Человека... законопослушного и военного, наконец. Но хотелось-то ему поступить иначе... Чёрт бы побрал эту регату, она запомнится надолго.
  Кемминг снял шлем и протянул парню телеграмму от Мак-Кинли.
  Тот быстро пробежал её глазами. Глаза остановились на последней точке, будто застряли или боялись перечитать. Вот взгляд опять вернулся в начало. И ещё раз.
  Бледный как стенка Макс посмотрел на Кемминга и кивнул. Сглотнул. И ничего не сказал. Опустил руки и отвёл взгляд.
  - Это не всё, - сказал Кемминг.
  Он протянул оба письма.
  Видел он не один раз, как человеку сообщали о смерти близких. Но в глазах-то, бог ты мой, сколько боли. Это вызывает уважение. Что бы там ни было, этот парень любил отца и точка. Кемминг понял вдруг, что хотел это видеть.
  Макс прочитал письмо. И первое, и второе. Он лишь закусил губу и покачал головой. Письмо от Салли было написано на листе пожелтевшей дешёвой бумаги, припасённой неизвестно с каких времён на случай.
  "Здравствуйте, сэр Максимилиан, пишет вам Салли, дочка Бенджамина Доула, для которой вы сделали кресло-каталку. Отправляю письмо с мисс Кортни, дочерью аптекаря Менсона. Мисс Кортни поедет в Азгой учиться, она очень добра ко мне и иногда помогает мне и сёстрам.
   Она обещала отдать письмо или вам, или тем, кто может вам передать. Дело в том, что мистер Маккензи на краю того поля, где стоял ваш дирижабль, решил строить коровник. И выкопал два дня назад пять мертвецов. Что тут было! Мисс Кортни ещё зимой мне рассказывала, что слышала, как их кухарка рассказывала, что её муж однажды, возвращаясь с фабрики, видел, что от ангара осталось пепелище. Он очень возмущался, что этим злодеям показалось мало, так они впятером окружили сэра Карнэби. Он говорил, что знает этих парней, с такими лучше не встречаться в тёмном переулке. Он рассказал, как вы стояли босиком на снегу и отстреливались. А с вами, оказывается, была ещё девушка, и вы защищали её. Муж кухарки мисс Кортни видел потом, как она поднялась наверх. Он очень удивился, когда девушка появилась, как из-под земли. Мы с мисс Кортни много раз вспоминали об этой истории, она очень восхищается вами. Сэр Максимилиан, вам не нужно возвращаться сюда. Вот и Кортни также считает, она и посоветовала мне написать вам, потому что вы мне так помогли и были так добры ко мне. Я должна хоть чем-то помочь вам. Салли Доул, дочь Бенджамина Доула".
  Макс перевёл глаза на Кемминга. Их глаза встретились. Прищуренный жёсткий взгляд полковника ни о чём не говорил. Ждёт. Читал ли он? Салли, Салли. Значит, всё-таки откопали. Да и чёрт с ними. Отец, как же так...
  - Суть в том, что мне пришлось прочитать это письмо, мистер Карнэби, - сказал тихо Кемминг, отведя взгляд и уставившись в серебристо-синюю букву N в названии наваррского дирижабля. - Потому что пришёл запрос из полиции на вас. Собственно, по этому делу о строящемся коровнике и пришёл. Уж не знаю, сколько лет этой Салли, но письмо это здорово бы вас подвело, не попади оно ко мне. С другой стороны, я бы не понял всю картину, если бы не оно. Жизнь странная штука, парень. С одной стороны, она тебя, чувствую, здорово бьёт, но с другой, у тебя есть вот такие друзья. - Он мягко добавил, посмотрев на Макса: - Прими мои соболезнования, Максимилиан.
  Макс дёрнулся, мотнул головой. Потом собрался и хрипло сказал:
  - Благодарю, сэр. Ей пятнадцать лет, она переболела полиомиелитом и в десять лет перестала ходить. Думаю, она хотела, как лучше.
  - Думаю, тебе лучше не приземляться, Максимилиан. Лети, куда угодно. Хоть в Африку. А я должен сейчас же отправить телеграмму в Азгой, что ты здесь присутствуешь. Не имею права не отправить. Решай. Я сделал всё, что мог. И даже больше.
  - Это точно. Не знаю, как благодарить вас, сэр. Я не могу улететь. Эта регата... я дал слово пройти ее и вернуться.
  - Прощай, парень. Надеюсь, не увидеть тебя на причале, когда сюда прибудет полиция. Думаю, она появится здесь быстро.
  Стало темно. Сверху прошло днище большого корабля.
  - Да уже дали команду готовиться! - громко сказал полковник, застёгивая ремешок шлема на шее, чтобы не свалился. - Прекрасно, наверное, кто-то из жюри дал отмашку, а я тут...
  Макс распахнул крышку люка. Кемминг умело скользнул по трапу. Больше он ничего не сказал и не обернулся. Макс, оставшись один, зажал лицо руками. Некоторое время стоял так. Покачал головой и с силой растёр лицо ладонями. Шумно выдохнул, будто не дышал всё это время. И опустил руки.
  - Буду подниматься, сэр Максимилиан, - крикнул ему марокканец, он вот уже некоторое время наблюдал за разговором между одним из организаторов и Карнэби. Сначала ему это не понравилось, походило на сговор, но сейчас он с сочувствием спросил:
  - Плохие известия, сэр?
  Макс с отчаянным взглядом посмотрел на него.
  - Умер отец, - коротко сказал он.
  И тут он будто очнулся. Сказанные вслух слова вывели его из оцепенения. Марокканец покрутил головой, с болью посмотрел на парня:
  - Примите мои глубочайшие соболезнования, Максимилиан.
  - Простите, я уже пожалел, что сказал, я только узнал. Телеграмма.
  - Всё в воле небес, пусть память о вашем отце будет светлой.
  - Благодарю, Амир.
  Они кивнули друг другу и разошлись. Макс подумал, что сосед одет празднично, его белое одеяние бросалось в глаза. Переодеться уже, наверное, не успеть, хоть и приготовлена была свежая рубашка и брюки, жилет и хорошая куртка-пальто. Наскоро почистив брюки и переодев всё-таки рубашку, Макс подумал мгновение и почистил ещё сапоги. Всё время думалось об отце, матери, вспоминалась Джинни. Почему-то эти простые приготовления были приятны.
  Клубы дыма поднимались кверху, пахло углем. Ускорилось шарканье лопаты, и хлопнула дверца топки в первом ярусе Маррокеша, опять дрогнули баллонеты - капитан подкачивал газ. Загремели якорные цепи на машине слева.
  Купол не обвис - Север готов рвануть вверх. Макс крикнул вниз одному из парней на причале:
  - Жду команды.
  - Окей, значит, за господином Кунцем пойдёте, - крикнул в ответ высокий малый, которого звали Гарри.
  Макс кивнул.
  Немецкий дирижабль господина Кунца стоял слева. Это он и гремел якорной цепью. Очень осторожный молчаливый капитан. Одного гайдропа ему казалось мало, и его помощник, оповестив причальную команду в рупор, каждый вечер медленно спускал якорь.
  Пусть память будет светлой... да, именно. От этих слов марокканца вдруг стало тепло. Вспоминались обрывочно утренние прогулки на лошадях с отцом, обожгло болью, но стало тепло и защипало в горле. Очень узкая каменистая тропа возле реки. Роса с деревьев и кустов сыплет градом. Они с отцом тогда часто уходили далеко, возвращались усталые, недовольные. Отец думал, что у него не получается привить мальчику правильную посадку и терпение, а сын злился оттого, что он хотел пустить лошадь вскачь, а отец не позволил. Но за завтраком уже оба смеялись, вспоминая, как лошадь отца шарахнулась от выскочившего на дорогу зайца. Заяц испугался и остался сидеть на тропе, прижавшись к земле. Они тогда его обошли.
  - Хорошо стрелять в бегущую дичь, в дичь испуганную - не очень. Противник должен сопротивляться, тогда победа будет приятной, - сказал отец.
  Он был страстным охотником, но знал, что сыну жаль убивать животных, и не стал стрелять в зайца.
  
  77. Десять минут до начала
  
  Слева пошла вверх махина немецкого дирижабля. Кунц стоял на палубе и строго посмотрел в сторону Макса, строго же отсалютовал ему ладонью со сложенными жёстко пальцами, сдержанная улыбка мелькнула на узких губах. Макс ответил кивком. Они мало общались. Кунц был предупредительно вежлив и не разговорчив.
  Макс смотрел в небо, где уже плыла "Афалина". "Наварра" и "Жозефина" также поднялись. Было объявлено заранее, что можно подняться в небо раньше начала гонки, но следует сообщить об этом причальной команде, держаться на одной высоте и не плакаться потом, что не успел подкачать баллонеты.
  "Рассчитывайте сами, господа, машины новые, я всё понимаю, но и вы собрались сюда не в гольф перед домом поиграть", - так говорил Кемминг вчера днём с трибуны, не сильно заботясь о том, слушают ли его. Также орали его голосом ещё пять рупоров, расставленные по всей площади палаточного поселения. "Здесь собрались взрослые, серьёзные люди. Услышал рупор, сделай всё возможное, чтобы услышать его хорошо", - считал он.
  Мистер Кемминг уже добрался до вышки и успел пару раз крикнуть капитанам, чтобы не толкались при подъёме:
  - Что хорошего расквасить нос перед самой дракой, господа? Не толкаемся, ждём разрешения от причальной команды. Сверим наши часы! Осталось ровно тридцать минут. Чтобы вы не скучали, зачитаю список нашего глубокоуважаемого жюри. Их пятеро. Сэр Альфред Нобель, владелец военного концерна "Бофорс" и председатель жюри. Месье Готье Креспен, владелец судоверфи в Марселе. Месье Леонард Руже, мэр города Азгоя, великодушно принявшего у себя в предместье нашу регату. Мистер Алекс Браун, владелец верфи в городе Портсмуте. И очаровательная миссис Меридит Бишоп, писательница детективных романов, пожелавшая принять участие в судействе, и которая будет нашим третейским судьёй в определении победителя в номинации "Самая лучшая прогулочная машина". Дирижабль, взявший этот приз, покатает желающих, бесплатно, разумеется!
  И опять отключился.
   - Говорят, миссис Бишоп никак не хотели включать в жюри! - разглагольствовал Гарри на причальной вышке. И кричал одновременно: - Следующий вы, месье Амир эль Дин, проход для вас готов. Сейчас вы, мистер Карнэби! - и тут же тараторил, повернувшись к своему напарнику Диего, невысокому коренастому парню, похожему на метиса, который только успевал, откатывал бочки с водой, народ лихорадочно пополнял запасы воды и угля. - Но у неё муж - судья в Азгое, ему не посмели отказать, а тот не смог отказать молодой жене. Попробуй, откажи, она тут же наставит тебе рога, или того хуже, не пустит в спальню.
  Гарри расхохотался и запрокинул веснушчатое лицо кверху. И, увидев, что Макс ждёт, крикнул:
  - Ловите ваш гайдроп, мистер Карнэби. Удачи в гонке!
  Макс поднял руку в ответ. Он уже не видел Гарри, потому что перешёл к штурвалу. Север потянулся вверх. Сдать влево, чтобы никого не задеть. И быстрее уйти на высоту. Машина без включенного двигателя вильнула тушей тяжело. Это как на лыжах, с горы, переносишь тяжесть влево - сворачиваешь вправо, и наборот, говорил Бёргссон. "Если бы не Бёргссон, - подумал Макс, - я бы ещё долго раздумывал, стоит ли заняться дирижаблем. Сейчас я дефилировал бы вон там, в куче разноцветных аэростатов". Отсюда они казались связкой воздушных шаров в руках ходульщиков.
  Ходульщики расхаживали по толпе и предлагали помаршировать на ходулях:
  - Один шиллинг, мистер, всего один шиллинг... восемьдесят центов! Шестьдесят... мистер, дешевле не найдёте!
  Подхватили кепи несговорчивого мистера и принялись жонглировать. Цилиндр - лучше не трогать, можно нарваться на неприятности со стороны полиции. Потому что под цилиндром мог оказаться слишком серьёзный владелец головного убора.
  Кепи упало под ноги. Мятое и грязное оно оказалось в руках владельца не скоро.
  На открытии один галантерейщик из Лиля от обиды так пнул по ходуле, что хозяин ходулей свалился. Его смогли вырвать из рук обиженного господина только помощники мистера Кемминга, прибежавшие на крики.
  А крики становились всё тише. Машина легко набирала высоту. Говор разноязыкой толпы удалялся.
  Небольшой ветер с моря, и облачность на востоке. Как же медленно тянется время.
  Метрах в ста поднялась машина под четырьмя сферами. Скарамуш победно оглядывался, махнул рукой.
  Макс махнул в ответ. Вчера Скарамуш попытался объяснить, как работает его машина.
  - Работает просто. Вот, - внеземелец снял часы, нажал на заднюю стенку, вынул круглую деталь. - Вовремя меняешь или заряжаешь, и двигатель опять работает. Не понятно?
  - Нет. Мой двигатель на газе, баллон с газом я вижу.
  - А-а,- захохотал Скарамуш, - ну, да я не мастер объснять. Джон, объясни ты ему!
  - Что?
  - Что заливают в мой двигатель?
  - Хм... Прекрати издеваться над человеком. Макс, двигатель электрический.
  Макс тогда промолчал, Скарамуш улыбнулся, а Бедолага обернулся на повисшую за спиной тишину:
  - Мне кажется, у вас уже должны этим заниматься.
  - Это не совсем то время. У нас ведь и Азгоя нет, и много чего, - сказал Скарамуш. - Но я-то торговец, мне не объяснить причин, я вижу лишь, что что-то здесь не так. Другая ветвь? Не удивлюсь, если сейчас эти два судовладельца возьмутся выпускать дирижабли, - сказал Скарамуш.
  - У нас тоже выпускали, - ответил Бедолага. - Так что я бы не стал...
  - Но регаты в неизвестном никому Азгое точно не было.
  - Ну, не было, - уклончиво ответил Бедолага.
  - Да! - воскликнул Скарамуш. - Если всё пройдёт хорошо, то утром Хельга и Одноглазый будут у меня в палатке. Тогда я тебе дам знак. На мне будет какой-нибудь шарф! Только без вопросов как и что, потому что долго объяснять..
  Вспоминая разговор, Макс заклинил руль, дирижабль плавно пошёл на круг, уходя от "Мечты". На Скарамуше никакого шарфа не было.
  "Другая ветвь... В той, другой ветви, может быть, сейчас был бы жив отец". Пришло в голову, что в другой ветви его мать могла бы не повстречаться с отцом, и его не было бы вовсе. Он подумал вдруг, что, наверное, и у него много разных ветвей, в его жизни. С кем у него была бы самая счастливая эта самая ветвь? Вспомнилась первой Джинни, потом Хел, потом юная мисс Элеонора. Мисс Леона? Нет, слишком практична. Почему Хел? С ней легко потерять голову и мечтать. Мать, пожалуй, сейчас сказала бы, что самая лучшая партия, которую она только могла бы желать своему сыну, это мисс Элеонора. Симпатичная девушка с вздёрнутой верхней губкой. Милое создание, приятно смотреть...
  Однажды Летиция стала рассуждать о том, как же она поймёт, любит она или нет. Ведь сэр Родерик красив и хорошо скачет на лошади, а сэр Артур всегда приносит ей цветы. "Ты обязательно поймёшь", - улыбнулась мама. Она не видела, что Максимилиан вошёл в гостиную, он тогда уже редко бывал дома. А когда увидела его, улыбнулась уже им обоим и сказала: "Просто это такое счастье, дети". И вот отца нет. Они любили друг друга.
  Как же медленно тянется время. Макс заклинил руль, дирижабль плавно пошёл на круг.
  Циркачи внизу выпустили акробатов. Толпа раздвинулась, окружила гимнастов в белых гимнастических трико. Двое сцепили руки в замок, подкинули девушку. Девушка взлетела и встала на плечи третьего гимнаста. Тот присел, заступил назад ногой, но устоял. Жонглёр принялся закидывать девушку цветами, зонтиками, тарелками, она их ловила, перебрасывала обратно. Из кувшина она достала голубя, ещё, и ещё. Голуби принялись кружить над головами.
   Макс смотрел на девушку, на голубей. Высота была такая, что отсюда всё казалось маленьким, игрушечным, далёким. И простым. Как легко прозвучало это "...лети, куда хочешь, хоть в Африку", а хоть и домой, "Ты нужен дома", - написал Джордж. Конечно, надо лететь домой. Макс представил, как разворачивается и летит к проливу. Всего несколько часов, и он наконец дома, увидит маму... Так хотелось просто её увидеть, быть рядом в такую минуту... А через пару часов появится полиция. Ничего не сделал, не помог, но притащил в дом расследование о четырех трупах, не дал шанс Хэл увидеть сына. Зато сел за решётку...
  Макс упрямо ждал сигнала с причальной вышки.
  Осталось десять минут. Все машины были уже в воздухе. Капитаны не смотрели друг на друга, все уставились вниз.
  Максимилиан сомневался, что здесь будет хорошо слышно. Потом заметил, что количество дирижаблей больше, чем было объявлено в участниках. И точно. "Констанция" зависла в пяти машинах от него.
  Мистер Кемминг мелькал со своим пробковым шлемом и рупором там. Вот он подошёл к борту, обвёл глазами огромные махины-дирижабли, медленно плывшие перед ним. Море людей замерло внизу. Красивое зрелище. Особенно вон тот с крыльями, или этот немец, а паруса как хороши. Чудак под четырьмя сферами очень занимает всех членов жюри, сам Нобель обратил на него внимание.
  - На чём идёт, любопытно, - сказал сэр Альфред, разглядывая второй номер в подзорную трубу.
  - Да, - протянул вслед за ним мэр Азгоя, месье Руже, - ничего лишнего, ни тебе вёсел, ни парусов, а этот косой латинский парус - как букетик фиалок на шляпке нашей очаровательной миссис Бишоп. Очень любопытный корабль.
  Но опыт подсказывал, что вскоре внимание будет приковано вот к этим двум небольшим лёгким машинам. Потому что из двух антилоп в саванне - тяжеловеса куду и газели трек-бок - придёт первой конечно вторая. Это скажет каждый, кто знает, что куду весит около четверти тонны.
  Кемминг понимал, что все капитаны сейчас смотрят на него. Машины дрейфовали на разной высоте, пока на разной высоте. И Кемминг поднёс рупор к губам. Голос его был заговорщицки приглушен, будто он свой человек и даёт добрый совет. Но насмешливые ноты проскальзывали и давали понять, что не нужно обольщаться, для него они все одинаковы на этих своих колымагах:
  - Прошу участников занять свои места. По одному, господа, не толкаемся! На вас смотрит жюри. И на вас тоже, шестой номер, не лезьте вперёд, штрафные очки легко ставятся, а потом забывают их снять. Э-э, так не пойдёт, пятый номер, я сниму вас с гонки, если вы будете и дальше размахивать вашими крыльями в опасной близости от баллонов соседей! До старта ровно две минуты. Сейчас внесены коррективы в голосование по первым двум номинациям и результаты по ним будут объявлены по приходу к финишу. Конечно, было бы всем приятно услышать мнение судей уже сейчас, но судьи только что узнали, что все без исключения участники решили идти гонку. И приняли решение дождаться результата её. Было бы странно отдать первое место тому, кто не дошёл. Скорость, разумеется, учитываться не будет, поскольку машины идут на разных условиях, и было бы неправильно сравнивать их именно по скорости. Но первые три пришедшие машины - есть первые три пришедшие, и они будут объявлены победителями в первой номинации! Итак!..
  
  78. Бенито
  
  Они долго шли пешком, петляли по переулкам. Если Джинни любила выбирать уютные небольшие улицы, полные гуляющих людей, людей, которые даже иногда вдруг могли обратиться к тебе и сказать: "Какая хорошая погода сегодня", то Йен шёл по самым тёмным и пустынным. Редко встречались прохожие. И они были чаще пьяны или тряслись с похмелья.
  Кошелёк Йен потребовал, как только оказались в каком-то заброшенном совершенно месте, где росли стеной кусты, только-только покрывшиеся молодой липкой листвой, на мостике через сточную канаву.
  - А ты молодец. Получается, ты меня спасла, - ухмыльнулся он, едва изобразив удивление, но было ощущение, что он не очень доволен.
  Однако, бросив ещё один взгляд по сторонам, отсыпал Оливии треть содержимого кошелька.
  Девчонка посмотрела исподлобья. Она видела, что Йен отсыпал ей монет, купюры же оставил себе. Но спорить не стала потому, что помогла ему просто так. Ей почему-то было интересно. Обвести вокруг пальца полицейского... их так ненавидела Молли. Мать Оливии вспоминалась часто, и в мыслях, и вслух она называла её Молли. Только в самые тяжёлые минуты Оливия могла сказать "мама". Потому что при этом слове сразу подступали слёзы. Молли сделала всё, что могла, чтобы они росли и не умерли с голоду, Джи так не умеет, она ещё сто раз подумает, да чего там, она никогда не смогла бы пойти до конца. Старая Лотта, в камере, часто так говорила. Сказала так и про Молли, когда Ливси ответила, что её мать "работала в пабе". Тогда Лотта закряхтела, переворачиваясь на другой бок, уставилась в стенку и пробормотала: "Уважаю тех, кто может пойти на всё ради своих щенков. Это тяжёлая работёнка, запомни мои слова и никогда не осуждай свою мать". Она и не осуждала.
  В ответ на слова Йена Ливси лишь обиженно скривила губы.
  - Да ладно, - пробормотала она.
  Они подошли к трёхэтажному дому. Поднялись по крутым узким лестницам на чердак. Дверь была приоткрыта. Йен подтолкнул Ливси. Она вошла. Длинный длинный переход по голубиному помёту и перьям привёл к ещё одной двери. Квартира тёмная и холодная. Обвисшие старые шторы в узком чердачном окне. Окно было открыто, и холодный ветер гулял по комнате, ворошил тряпьё на диване без ножек, и тогда было видно, что под тряпьём спали двое. Кажется, мужчины. Но головы, торчавшие в разные стороны, могли быть и женскими, подумала Ливси, всё равно лиц не видно.
  Трое сидели вокруг стола перед бутылью с пивом. На тарелках лежала солёная рыба и картошка, пахло чем-то прокисшим и рыбой, и было сильно накурено. Из-за этого все лица были будто в тумане, не поймёшь, где кто. На затоптанном полу валялись окурки. От стола махнула рукой женщина. Самоуверенная, и с ехидным взглядом. Женщина выглядела, как Молли в свои лучшие дни. Весёлая, шумная, выделявшаяся и причёсанными волосами, и приличным платьем. Приличным платьем Оливия называла почти не изношеное и с кружевами. А причёсанные волосы были такие грязные, что казались мокрыми. Ливси прищурилась. С такими тётками всегда приходилось держать ухо востро. Злы на язык.
  - Кого это ты притащил, мой мальчик? Ты хочешь, чтобы я её поучила уму-разуму?
  - Да она совсем ребёнок, Кло, прекрати, - еле выговорил сидевший справа от женщины, лицо его было в тени.
  - Брось пугать, девчонку, Кло, - Йен прошёл и сел за стол, указал Оливии на стул рядом. - Она сегодня мне здорово помогла. С мозгами у неё всё в порядке.
  Ливси покраснела, села и уставилась в засохшую варёную картофелину в глиняной тарелке перед собой. Значит, всё-таки ему понравилось, как она придумала провести полицейского.
  - Даа? Наш задавака Йен кого-то похвалил! Ладно, будем считать, что она у нас по твоей протекции, - Кло заливисто захохотала, откинулась на спинку стула и спросила: - Как тебя звать, мисс?
  - Оливия, - хрипло ответила Ливси. Ей не хотелось отвечать.
  Послышался грохот. Оливия оглянулась. Мальчишка лет пяти, смуглый, в коротких, не по росту, штанах, в рубашке с короткими ему рукавами, поднимался с пола. На полу валялись половина бинокля, коробки, два кирпича. Похоже, свалился со шкафа, откуда ещё можно смотреть в бинокль? Взгляд у мальчишки был перепуганный, видно, ему могло здорово влететь.
  - Бен, как ты мне надоел, противный мальчишка, - голос Кло ничего хорошего не предвещал. - Я тебя вышвырну когда-нибудь на улицу!
  - А Чарли вышвырнет тебя, - мрачно проговорил господин в засаленном жилете и чёрной рубашке, застёгнутой под горло. Он налил четверть стакана, выпил залпом.
  Бен схватил бинокль и убежал в соседнюю комнату. Голые пятки простучали по полу.
  - Чарли уже забыл, поди, про мальчишку, - пробормотал тот, который в тени.
  Господин в жилете поставил перед Оливией стакан и налил сидра. Она сразу узнала этот запах прокисших яблок.
  - Пей, - сказал господин.
  - Ещё будешь переводить сидр на эту соплячку, - возмутилась Кло, встала и, покачиваясь, ушла туда, куда пробежал мальчишка.
  Послышался голос: "Я больше не буду, я нечаянно упал". Потом он замолчал, слышно было, как бегают, чем-то стучат и будто всё время промахиваются.
  - Пей, или её боишься? - настойчиво сказал господин в засаленном жилете и кивнул непонятно куда, но понятно было, что это касалось Кло.
  - Да выпей ты, не стесняйся, - сказал Йен, хитро подмигивая, - здесь все свои люди, покажи, что ты их всех уважаешь. И поешь.
   Оливия взяла стакан и стала пить.
  На неё перестали обращать внимание. Она съела засохшую картофелину, чтобы заесть кислятину. Вслушивалась в разговор. Йен поднялся и пошёл в комнату, куда ушла Кло. Оттуда тут же выскочил Бен, за ним вылетел бинокль. Остававшееся целым стекло разбилось. Мальчишка стал собирать осколки, сгребая ладонями. Ливси поморщилась - сейчас ведь порежется. Точно. Бен сунул палец в рот. Хотелось пить, и Ливси допила стакан. Почувствовала, как господин в засаленном жилете трогает её за грудь. Вскочила.
  - Ну-ну, - укоризненно сказал он, потянулся за ней, но встать не смог.
  Комната накренилась. Ливси быстро отошла от стола, толкнула дверь, в которую вошёл Йен. Она хотела сказать, что пошла домой. Йен со снятыми штанами стоял перед голой Кло. Лицо Йена перекосилось от злости, а Кло скривилась язвительно.
  - Дверь закрой, - закричали они в два голоса и расхохотались, что так смешно получилось, и упали друг на друга на кровать.
  Ливси захлопнула дверь. Схватила Бена за руку и вылетела в переход на крыше. Бежала, дёргая мальчишку:
  - Быстрее!
  Ей казалось, что тот в засаленном жилете, идёт следом. Бежит за ними.
  Выскочив на улицу, она посмотрела на Бена, который смотрел таким глазами, что ясно было - он готов бежать ещё хоть сколько.
  - Она тебе кто, мать? - спросила Ливси, переводя дыхание.
  Мальчишка отрицательно помотал головой.
  Лицо у него было славное, смуглое, улыбчивое. Ливси заметила, что он всё время нерешительно улыбался и вздрагивал, лишь только чуть махнёшь рукой.
  - Она била тебя?
  Мальчишка кивнул.
  - Со мной пойдёшь?
  Тот опять кивнул.
  Оливия взяла его за руку. Дорогу она помнила, деньги у неё были, она только боялась, что её опять не пустят на омнибус. Но они постояли на остановке и дождались того омнибуса, на котором работал приятель Йена. Кондуктор хмуро взглянул на девчонку, потом на мальчишку, державшего её за руку, оглянулся по сторонам - вдруг опять откуда нибудь из-за угла появится Йен. Йена не было, и отказать нахальной девчонке он не решился. Тихо сказал:
  - А чёрт с тобой, но гляди мне!
  На что надо было глядеть, Оливия не поняла, но серьёзно кивнула и расплатилась. Они поднялись с Беном на второй этаж.
  - Ты катался на омнибусе? - спросила Ливси у Бена, увидев, как он вертит головой во все стороны, кудрявые его волосы светились на солнце.
  - С мамой, когда она приходила ко мне.
  - Куда же она делась? Умерла?
  Мальчик смотрел на проплывающие мимо афишные тумбы, витрины, и сказал серьёзно:
  - Мама придёт за мной.
  Ливси вдруг расхотелось спрашивать мальчишку о матери, и она сказала:
  - А я еду на втором этаже второй раз. О! Как смешно получилось, на втором этаже второй раз!
  И они расхохотались. Потом увидели даму с мопсом.
  - А у этой дамы нос такой же, как у её пса, - сказала Оливия.
  - А у этого мистера нос такой же длинный, как его трубка, - с восторгом подхватил Бен.
  Они опять рассмеялись. Потом Ливси стало не очень хорошо, затошнило, и на голову будто надели кожаный ремешок и стягивали его медленно. Она замолчала, подумав, что этот противный сидр пахнет так отвратительно, наверное, его делают из сгнивших яблок. Тут ей стало совсем плохо. Бен с сочувствием смотрел на её позеленевшее лицо. Так всегда бывает, они все сначала очень весёлые, потом им плохо и они злятся.
  Оливия запуталась, где находится новая квартира, которую снял мистер Мак-Кинли, и поэтому они вышли немного раньше своей остановки. Пока шли, Оливия почувствовала себя лучше.
  Перед дверью Ливси остановилась и посмотрела на Бена. "Что сейчас будет..." Вздохнула и постучала. За дверью послышались быстрые шаги, бежали. Дверь распахнулась.
  - Ливси!
  Джинни схватила сестру и прижала к себе. Встретилась взглядом с большими чёрными глазами в длинных ресницах.
  - Ливси, а это что за чудо ты привела?! - рассмеялась сквозь слёзы Джинни.
  - Это Бен. Он там никому не нужен, и его там бьют, - Ливси протараторила, чтобы не разреветься в голос.
  Отчего ей щипало нос и сдавило горло, она не знала. То ли оттого, что Джи, оказывается, ей так рада, а ей казалось, что не будет рада. То ли она сама была рада. То ли эта Джи - вечно она со своими объятиями. Ливси передёрнуло от воспоминания о руках господина в засаленном жилете.
  Джи промолчала про то, что сестра была пьяна. А начала с того, что долго выясняла, откуда Бен и не будут ли его искать. Мальчишка, как сел в угол дивана, так и сидел, не шевельнувшись, слушал. Джинни растерялась совсем и замолчала, когда выяснилось, что эта самая Кло кричала, что выгонит его на улицу.
  - Ты, Бен, будь как дома, - потрепала она его по шевелюре, - сейчас я нагрею воды и вымою Ливси, потом - тебя, и будем пить чай.
  Она видела, что глаза мальчика слипаются. И когда вернулась за полотенцем, увидела, что Бен спит сидя. "Так и не лёг, боится." Уложила и укрыла пледом. Некоторое время любовалась его ресницами на смуглой коже и вернулась к Оливии, погасив свет в гостиной.
  - Получается, что его нельзя туда отпускать, - сказала Джинни, - с другой стороны, мы так бедны, Ливси. Нет, я не о том, что мне жалко, я о том, что ему будет у нас голодно.
  - Джи! - воскликнула слишком громко Ливси и икнула, сидя в ванне с мыльной водой. - Хуже, чем там, не бывает!
  - Я не знаю... а если его будут искать. А потом скажут, что я укрываю у себя чужого ребёнка, - задумчиво сказала Джи, - но и выгнать его я тоже не могу. Пусть будет, как сложилось.
  Они пошли пить чай. Но Ливси быстро расклеилась в тепле от сидра, от множества ласковых слов Джи, которая не отпускала её от себя ни на шаг. Сестра уложила её спать, долго сидела рядом, а потом, видя, что Оливия засыпает, тихо сказала:
  - Не убегай больше, я чуть с ума не сошла.
  - Я не хочу больше туда, - выпалила Ливси, не открывая глаза, но видно было, что она проснулась.
  Джи поправила одеяло, хоть и не надо было ничего поправлять. Выключила свет и пошла в свою комнату. Долго сидела на кровати, сжав руки в замок.
  
  79. Над городом
  
  Со стартом организаторы вопрос решили просто. Три заякоренных аростата поднялись на семьдесят футов, застыли на расстоянии ста футов друг от друга и обозначили линию старта. Надо было спуститься на нужную высоту и вписаться в проход между плавающими на ветру воздушными шарами. Такой же ряд аэростатов должен был встретиться ещё трижды, и везде будет отмечено твоё прохождение. Места эти обозначены на маршруте не были. Макс усмехнулся - двух зайцев убить хотят, и маневренность проверят, и заставят пройти по маршруту подробно, не срезая углы. Попробуй, проследи всех участников на таком большом промежутке. А так всего лишь обращаешься к парням на воздушных шарах, они тоже не прочь поучаствовать в регате.
  Первым пошёл "Корсар". Испанец красиво вывернул вправо из-за "Жозефины", прибавил ход и, выпустив чёрное облако, прошёл между первым и вторым аэростатом чисто, с большим запасом справа и слева. Затем спустился вниз Скарамуш, легко миновал старт и погнал, быстро набирая скорость. Настала очередь Кунца. "А ход у него хороший, ты смотри, как прёт. На борту один котёл, один двигатель, один помощник. Похоже, немцы двигатель хороший сделали и молчат. Или опять внеземельцы постарались?" - покачал головой с восхищением Макс. Вышли "Наварра" и "Маррокеш", затем выплыла с помарками "Жозефина" - проволокла слегка баллонетом по баллонету "Санта-Лючии". Макс пошёл следующим. Регистрировал проход младший Бусонье на третьем аэростате под флагом Франции, он с улыбкой отсалютовал.
  "Санта-Лючия" пошла на старт под восьмым номером. Девятой стала "Афалина". Все девять, если бы не авария, то датчанин был бы десятым.
   Машины очень быстро расходились в разные стороны. Впереди, выделяясь на ясном небе торчавшими в стороны жерлами пушек, держались "Корсар", "Магдебург" и "Наварра". Немного отставал внеземелец со своей "Мечтой". Дальше шли "Север" и "Жозефина". "Санта-Лючия" и "Маррокеш", роскошные тяжёлые машины, потихоньку дымили в арьергарде.
  "Афалина" вышла из-за "Санта-Лючии". Обошла её, уверенно двинулась мимо "Маррокеша".
  Максимилиан усмехнулся, опустил очки, но не прибавил ход. Двенадцать километров в час, этого хватит. С одной стороны, ему отчаянно хотелось рвануть вперёд, не обгоняя, а просто лететь и ни о чём не думать, как хотелось лететь во весь опор на коне, и этого так боялся отец. Он сейчас понял бы его... нет, не так... отец сейчас понимает его... С другой стороны, тут же в голове всплывала довольная рожа Одноглазого.
   "Север" слушался хорошо, как и несколько дней назад над проливом. Впереди сейчас был узкий проход между "Корсаром" и "Наваррой". "Магдебург" двигался далеко слева от наваррца и немного опережал его.
  Можно пойти прямо или потерять время на обход.
  "Корсар" вдруг вильнул влево, ещё сильнее сузив проход. "Пойти прямо - отменяется. Кунц правильно сделал, что сразу ушёл сильно в сторону, вот и Скарамуш тоже уходит вправо", - подумал Макс. Отметил, что "Констанция", медленно дефилировавшая до этого по большому кругу, проследовала к проливу.
  Макс продолжал двигаться за "Корсаром". Испанец настырно держался возле "Наварры".
  "Кажется, Креспо. Да, Мануэль Креспо. Смешно, целое небо вокруг, а мы столпились и плетёмся друг за другом". Макс скосил глаза на маршрут. Лист с маршрутом висел на гвозде, напротив, на том же гвозде висели часы. Всё очень просто: собор в пригороде Азгоя - до него держаться вдоль дороги, по которой приходит городской дилижанс, дорога сверху видна очень хорошо; дальше - пристань, держаться западной границы города, но не заходить в него; потом следовать до "Констанции" - она будет просматриваться от пристани. Обратно в том же порядке. Можно далеко уклоняться от маршрута, однако всё равно придётся вернуться к нему, потому что нужно пройти через линию аэростатов".
  Чёрт, да Бёргссон не шутит - "Афалина" наступает на пятки! Макс рассмеялся, покачал головой и невольно потянулся к рулю высоты. "Север", подчиняясь, медленно пошёл вверх. Потерял время на подъём.
  И "Афалина" тут же заняла его место.
  "Север" теперь шёл выше - между ней и "Жозефиной".
  "Маррокеш" и "Санта-Лючия" плыли, не торопясь, отставая всё больше.
  Прибавив ход, Макс опять замер у штурвала, вспомнились слова Фабиано: "Надо хоть раз подняться сюда, чтобы увидеть это". Крутить головой некогда, но взгляд невольно цеплялся за шпили собора вдалеке, за лёгкие облака, за маяк, уже показавшийся со стороны пролива. Небо такого цвета бывает только весной. Будто промытое насквозь снегом и дождём. Холодное и солнечное одновременно. Город виднелся крышами, дымоходами и чердачными окнами. За ним опять тянулись зеленеющие поля и перелески. Внизу плыли дирижабли.
  "Медленно, надо же, как медленно мы идём, будто вышли на прогулку", - удивился Макс.
  Он уставился вперёд. Поглядывал иногда в большое круглое зеркало по правому борту, которое долго устанавливал и крутил накануне, на открытии. Увидел такое у Скарамуша, на "Мечте". Подумал, что так удобно видеть остальных, когда самому приходится быть и за капитана, и за помощника. Одного зеркала мало, конечно, но перед стартом так торопился, что о втором просто забыл.
  "Север" пошёл над "Корсаром". Тень накрыла испанца, тот, прищурившись, посмотрел на брюхо машины. Что-то крикнул. Потом лицо Креспо мстительно скривилось, он дал право руля.
  Проход между ним и "Наваррой" расширился.
  "Афалина" нырнула в него. Бёргссон на палубе лишь скосил глаза на испанца. Недовольно пожал плечами, но всё-таки пошёл вперёд. Видно было, что такая фора ему не нужна, но и терять возможность он не стал.
  "Афалине сегодня никто не откажет, и это правильно", - Макс смотрел некоторое время, как Бёргссон уверенно провёл машину в узком проходе. И не заметил, что его с "Афалины" приветствует Йотун. Махнул с улыбкой в ответ.
  Стала подниматься выше "Жозефина", но заметно отставала. "Наварра" выпустила облако дыма, прибавила скорость. Внеземелец на своей "Мечте" размеренно шёл в стороне. На другом фланге дымил "Магдебург". Эти трое пока опережали всех спокойно, без напряга. Но расстояние между ними и "Севером" легко сохранялось. "Значит, выйди я с ними одновременно, не уступил бы", - подумал Макс, с усмешкой ловя себя на том, что постепенно прибавляет скорость.
  Шагнул к борту. Привычное - пять шагов влево, пять шагов вправо, повезло с двигателем, иначе ещё бы за уровнями и котлом следить, точно пришлось бы помощника брать.
  Что-то происходило с "Корсаром". Он почти остановился. Макс, уже в который раз свесившись посмотреть, где кто, увидел, как испанец мрачно переговаривается с механиком, снующим вокруг двигателя. Сейчас за их спинами валил белый пар, окутывая всё больше машину. Вот Креспо повернулся и скрестил руки в воздухе. Повернулся ко всем, что-то крикнул. "С двигателем что-то случилось, - Макс наклонился, уперевшись в борт. - Чёрт, надо же, посреди гонки. Не взорвался бы".
  Вскоре "Корсар" остался позади.
  До предместья Азгоя оставалось всего ничего. Хорошо видны три белых купола - вот и вторая линия аэростатов.
  И было ясно, что первыми к ним подойдут почти одновременно три машины. "Мечта", "Магдебург" - на флангах и "Наварра" - по центру, шли нос в нос.
   "Ну тем, кто на флангах, придётся потратить время на сближение", - усмехнулся Макс.
  И прибавил ход. Руки уже сами тянулись к рулю высоты и тяге, глаза следили за "Афалиной" в зеркале, за "Магдебургом" и "Мечтой". Макс понял, что улыбается.
  Горе, ожидание очередных неприятностей и радость от того, что он опять в небе, перемешивались. То хотелось гнать машину вперёд и ни о чём не думать... А то радость эта будто перегорала.
  Макс тряхнул головой, отчаянно улыбнулся. Потому что всё портила физиономия ухмыляющегося Чарли с разбитой губой.
  И дал полный ход. На этой скорости он ещё ни разу не шёл. Пока летел через пролив, берёг машину, чтобы не отвалилось что-нибудь до поры до времени, а сейчас почему-то захотелось, будто вопреки всему. Почему-то думалось, что сейчас отец рядом. Именно сейчас отец поймёт его. Он не может не видеть землю отсюда, сверху, не может не видеть облака и синеву неба, не может не захотеть прибавить скорость и лететь, лететь.
  Лопасти винта слились в одно белое пятно. Скорость была незаметной. Ничего не изменилось, казалось, также хлопала снасть, гудел двигатель, да свистел ветер в лопастях винта.
  Макс иногда свешивался с борта, чтобы оглянуться назад.
  "Афалина" бежала, как ни в чём не бывало, чуть поодаль, будто Макс и не прибавлял ход. Остальные заметно отстали.
  "Между прочим, Скарамуш говорил, что на Наварре тоже внеземельский двигатель. Не он сам, другой кто-то поставил. На разных условиях идём. Не очень хорошо... С другой стороны, никто насильно в небо не загонял, не заставлял пушки навешивать и каюты из красного дерева на борт ставить. Могли и отказаться".
  "Догнал!" - подумал Макс.
  "Север" поравнялся с "Мечтой".
  Скарамуш коротко взглянул на него, даже не улыбнулся, показал кулак. Потряс им. И отвернулся к штурвалу.
  Макс усмехнулся.
  Предместье Азгоя уже было как на ладони. Виднелись крыши, крытые черепицей, каменные трёхэтажные дома главной улицы, собор серой глыбой возвышался на центральной площади. На въезде в город виднелся паб. Дорога шла дальше, разветвлялась, петляла по узким улочкам.
   Над развилкой, возле паба висели три аэростата. С десяток столов были вытащены предприимчивым хозяином на улицу, но места всем не хватало. На каменной ограде, поросшей плющом, собралось много народа. Кто-то ходил, балансируя руками, переговариваясь, кто-то стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в небо, кто-то сидел, свесив ноги, ждал, и вдруг опускал руку вниз и принимал заказ - пиво и жареные колбаски с хлебом.
  Максимилиан на подходе к аэростатам сбавил ход. Пошёл над толпой зевак. Тень его тёмной огромной рыбой скользила по земле, по толпе. "Север" стал снижаться. Пропустил Скарамуша, следя за ним глазами, жалея, что всё-таки не успел обойти внеземельца.
  "Наварра" прошла между аэростатами первой.
  Внеземелец миновал первый и второй шар, обернулся. С азартом показал на "Магдебург". Макс покачал головой - нет, и немца ему не обойти, пока не обойти. Хоть Кунцу и пришлось делать крюк к аэростатам, слишком удалился, и поэтому стал всего лишь третьим.
  Максимилиан так и не успел снизиться, поздно спохватился, что идёт значительно выше других. Второй и третий аэростаты оказались у него на уровне брюха.
  Макс стал проходить их и выглянул из-за борта на парня с воздушного шара слева. Тот возмущённо смотрел на дирижабль над головой и, едва увидев показавшееся лицо капитана, скривился, отрицательно покачал головой. Его физиономия явно говорила: "Это был так себе заход, парень".
  Макс виновато приложил руку к груди, рассмеялся. В следующий раз попадётся кто-нибудь вроде Креспо и не зачтёт проход.
  Машинально опять прибавил ход. Кунц на этот раз не спешил удаляться в сторону, Макс шёл почти за ним. Следил за "Афалиной", она отметилась шестой, уступив "Жозефине".
  "Обидно, - подумал Макс. - Хотя и понятно... тяжеловесы, идут, не торопясь, зато прут напрямик и выигрывают какие-то доли секунды, пока мы взялись нырять туда-сюда".
  В этот момент с земли, из толпы, послышались выстрелы. Раздались крики.
  
  80. Похищение
  
  Хельга старалась не смотреть в сторону стакана с вином, которое осталось недопитым вчера. Вчера она уснула, выключилась под шум за стенкой, в соседней палатке. А с утра, пока ещё было темно, достала своё старое платье, светло-голубое, под горлышко, то, в котором её привезли к Ламбракису. У платья был оторван рукав и воротник. Хельга долго провозилась с шитьём. Шить она умела так себе. Пока жива была бабушка, она учила внучку шить и даже вязать. Но Хельга не любила этим заниматься, она убегала на конюшню. Могла подолгу ждать, пока готовят экипаж, потом прыгала на подножку и ехала до самых ворот.
  Хэл злилась, у неё болела голова, и дрожали руки, но она настырно дошила рукав и воротник. Вымела пол в палатке, не обращая внимания на шипение спавших с ночной Моники и Дрю. Умылась и оделась. Скептически усмехаясь, долго изучала себя в маленькое зеркальце. Волосы были причёсаны гребнем самым жестоким образом: выдирая клочки и вытягивая, сглаживая буйные мелкие кудряшки. Волосы при этом становились похожи на облако, но потом их просто надо стянуть в узел, совсем не щадя, иначе эти упрямые пряди-пружинки не соберёшь. И вот они уложены в строгий пучок, вколоты шпильки.
  Осталось привести в порядок ботинки и найти в этой куче тряпья свой жакет. Конечно, он в самом низу - оторвана пуговица, нет, даже две. Хельга засопела раздражённо, но опять начала вдевать нитку в иголку. И снова отложила шитьё ?- нитка белая, будет сильно заметна на тёмно-зелёной ткани. Хэл взяла чашку с остатками чая и покатала нитку в чаинках. Довольная, посмотрела на то, что получилось - грязно-бурая нить. Просушила её, потерев в руках. И пришила одну пуговицу, которая болталась еле-еле. Другой не было совсем. Хэл, не раздумывая, оторвала пуговицу в самом низу жакета и пришила на место второй, там, где её недоставало больше.
  Она будто хотела себя наказать за бездействие, за то, что она здесь, а её сын - где он, что с ним? От злости и бессилия она то напивалась, то вот так принималась всё мыть и чистить.
  Уже в восемь часов утра Хельга стояла перед палаткой танцовщиц и, сложив ладонь лодочкой, смотрела в небо. Пахло углем и кофе. Хэл почуяла запах горячего молока и сглотнула, она не ела два дня, только - вино, да утром - вчерашний чай, оставшийся у грека. Кофе с молоком она любила больше всего. Но Ламбракис готовил его для Одноглазого. А иногда тот требовал шоколад. Просто удивительно, как он любил сладкое. А иногда приходил в палатку танцовщиц, приносил виски и кулёк конфет и долго сидел на стуле возле маленького раскладного стола, который называли внушительно гримёрочным. Танцовщиц было всего три. Хэл никогда не красилась, но иногда подводила глаза, они становились совсем бешеными. Ламбракис тогда с удовольствием её разглядывал и обзывал:
  - Ведьма.
  Моника вертелась часами, меняя две свои помады. Третья девица, Дрю, в нетерпении пару раз выдернула из-под неё стул. С тех пор Моника красилась и нервно хваталась за стул под собой, когда кто-то оказывался за спиной. Дрю часто дразнила Монику.
  Чарли заметил этот трюк и смеялся до слёз, выпивал виски и съедал свои конфеты сам, таская их одну за другой, и рассказывал про своё детство. К Монике он обращался "детка", а к Хельге - Хэл, третью он не замечал, или обращался к ней "эй ты, рыжая".
  - Ты, детка, видела когда-нибудь океанский пароход? Я плыл на нём из Нью-Йорка двенадцать лет назад, Хэл. Кочегаром, а ты думала, я смотрел в подзорную трубу на капитанском мостике? Нет, я отмахал лопатой у чёртовой топки две с половиной недели. Эй, рыжая, думаю, беби слишком долго пудрит нос...
  Моника машинально вцепилась в стул.
  - А-ха-ха!..
  Однако вот уже два дня, как Одноглазый не выходил из своей палатки.
  Дирижабли плыли над головой. Слышен был гул толпы, крики, смех. Справа заезженно играла шарманка. Издалека доносились звуки скрипки. Кто-то пел. Пахло жарящимся мясом и кипящими в жире пирожками от котла соседа пекаря. Хотелось выпить.
  Но сегодня она дала зарок. "Нельзя, не смей, а вдруг..." - твердила она себе. Сегодня что-то должно измениться точно, не могло не измениться. Ведь закончится же когда-нибудь эта регата, и отсюда уберутся все. Улетят дирижабли, лагерь снимется, разъедутся зрители, и Одноглазому невыгодно будет держать здесь Ламбракиса. Так каждый раз Хельга подходила в мыслях к тому моменту, когда Чарли отпустит её.
  Пойти к причалу Хельга так и не решилась. Столько ждать и надеяться и испортить всё в последний момент. Что придумает Одноглазый? Ему, конечно, наплевать на неё и её Бенито, но эта скотина не упустит случая и обязательно отомстит. Нет уж, надо ждать. Ещё немного. Да и Ламбракис, хоть и ведёт задушевные беседы, а всё равно присматривает. Она постоянно ловила на себе его равнодушный взгляд. Одним щелчком пальцев он поднимет парней из-за стола. Человек пять-шесть постоянно толкались здесь - люди Одноглазого. Скучали, пили, исчезали ненадолго, отсыпались и принимались пить по новой. Машины их не занимали, только карманы зрителей да пустующие палатки, по которым они делали набеги.
  Вчера Ламбракис нехотя рассказал о том, что чуть не убили в драке одного из капитанов дирижаблей.
  - Кого? - спросила Хэл, пьяно уставившись на грека.
  - Шведа. По-моему, Бёргссон.
  - А, - вяло ответила Хэл и отвернулась, закусив больно губу. Так вот почему Чарли не показывается из палатки, точно его рук дело или его парней.
  "Разве это было со мной?" - подумала она сейчас, глядя в небо. Макс возил её на выставку аэростатов. Эти люди, казавшиеся странными, такие же машины, клубы пара и дыма, суета и праздник, бесконечный праздник. Бёргссона она знала мало, видела только два или три раза, Макс всегда говорил о нём очень хорошо.
  Всё-таки ещё слишком рано. Конечно, в обычные дни народ сюда собирался уже часам к одиннадцати. Сегодня жди наплыв посетителей после регаты.
  Хельга посмотрела на приближающийся велосипед. Мужчина в рыбацкой куртке, низко надвинутой кепке и отличных сапогах. Хельга скривилась, разглядывая его. Такие сапоги здесь редкость. А велосипедист подъехал к палатке Одноглазого, бросил велосипед и очень быстро скрылся в палатке. Хэл посмотрела в сторону открытого полога в палатке Ламбракиса. Он не мог не заметить гостя.
  И точно.
  Выскочил грек. Лицо его было бледно, цвета сильно забелённого молоком кофе. Ламбракис притормозил у входа в палатку к Одноглазому. Потом вошёл. Через минуту он выскочил багровый, вспотевший и злой.
  - Чего уставилась? - крикнул он ей. - Зайди в свою палатку и не высовывайся!
  - У тебя дрожат руки, Павлос, - сказала мулатка спокойно, - ты напуган.
  - Много ты понимаешь, - неожиданно сник грек.
  Она ожидала, что он примется орать, как это было обычно в таких случаях. И тогда мог сболтнуть, что угодно. Когда он злился, он не мог остановиться, тогда можно было услышать много интересного. Сейчас не вышло. Хельга разочарованно пожала плечами, пошла под навес и села за пустой стол, очень близко от палатки Одноглазого. Сложила руки перед собой. Нет, не слышно, о чём у Одноглазого говорят, слышно лишь, что ругаются. Она видела, как испуганное лицо Ламбракиса мелькало, появляясь на месте открывавшегося полога. Что происходит? Хэл хмыкнула.
  Вышел Чарли. Подтянутый, злой и одетый в свой самый лучший костюм, залитый два дня назад вином по левому верхнему малюсенькому кармашку, там сейчас торчал пышный платок, не первой свежести - закрывал пятно. За Одноглазым вышел его гость. Чарли сказал ему отрывисто, будто пролаял:
  - Я сейчас. Ламбракис, виски мне, двойную!
  - Никаких "сейчас", дилижанс через пятнадцать минут, - процедил гость.
  - Хорошо, - ответил Чарли, скривившись и глядя на грека, предупредительно высунувшегося в проём.
  Грек засуетился под взглядами, выпалил:
  - Месье Буссонье, шампанского? - тут же сбился и поправился: - Э-э, кофе, мсье? Только что приготовленный!
  Гость сел на велосипед. Не оглядываясь, он погнал по пустынной улице. Одноглазый переглянулся с греком, выругался и исчез в палатке. Через минуту уже вышел с саквояжем.
  - Дай мне чего-нибудь поесть в дорогу. Догонишь,- приказал он торговцу и пошёл в сторону причала.
  Прошагал мимо Хельги. Серое с похмелья лицо в густой щетине перекосилось то ли от боли, то ли от злости, искусственного глаза не было на месте. "Чёрт, когда вот так дыра в глазу, мне его даже жаль. Но что мне делать, если он сейчас исчезнет... он ведь исчезнет! " - подумала Хэл и вскочила.
  - А мне?! - хрипло спросила она, вцепилась в рукав пиджака.- Мне ничего не скажешь? Мне что делать в этом чёртовом поле?!
  Чарли шёл быстро и потащил её за собой, рукав затрещал.
  - Отцепись, сука! - рявкнул Одноглазый.
  Тихо выругавшись, Хельга отпустила рукав.
  Смотрела, как Одноглазый прошёл между палатками - на соседнюю улицу. Он был ещё виден, когда протискивался через следующий узкий проход. Тут Хельга озадаченно сказала:
  - Чёрт!
  Она переступила вправо, потом влево, вытягивая шею, пытаясь рассмотреть, что происходит. Было плохо видно. Два или три человека окружили Одноглазого. Зажали ему рот, тюкнули коротко по голове. Да, трое парней. Здоровяк какой-то взвалил тело на плечо и рысью побежал с ним совсем в другую сторону от остановки дилижанса.
  Хельга смотрела, вытянув шею. Сюда не доносилось ни звука. Уже кричали громкоговорители, люди просыпались и перекрикивались, выясняя, кто и когда пойдёт на причал. Грек вышел из палатки с дорожным мешком и припустил почти бегом в сторону остановки. Хэл проводила его взглядом, но ничего не сказала. Ламбракис вернулся минут через десять.
  - Дилижанс уже ушёл, что ли? Чарли там нет, - с недоумением сказал он, посмотрев на мулатку.
  Та не ответила, но она часто вот так переставала говорить. Грек сплюнул, заторопился к стойке. Там уже возмущались.
  - Господа, всех обслужим, не волнуйтесь. Дрю, кофе и два сэндвича с лососиной господину с французским флагом в петлице!..
  
  81. "Наварра"
  
  "Афалина" заметно наступала на пятки. "Север" с ней разделяло едва ли три корпуса. Макс усмехнулся. Странное чувство, с одной стороны, охота, чтобы эта машина выиграла, с другой - совсем не хочется, чтобы она обошла тебя.
  "Жозефина", "Марракеш" и "Санта-Лючия", именно в этом порядке, мирно дымили вдалеке, всё больше отставая.
  Город теперь плыл по правую руку, остался далеко позади собор. Какие-то чудаки устроили стрельбы в их честь. Чудаки ли? После случая с "Санта-Лючией" и Бёргссоном думалось сразу чёрт знает что. Видно было, как кто-то в толпе махал ружьём и палил в небо, кричал очень радостно.
  Все озирались с тревогой, Йоханссен махал кулаком с перекошенным от злости лицом, свесившись с борта. Стрелявшего быстро обезоружили в толпе. А отверстие не всегда даёт знать о себе сразу. На такой махине не увидишь, и когда двигатель работает - шумно - не услышать свист вылетающего воздуха.
  Но машины плыли дальше, к проливу.
  Немецкий дирижабль давно шёл рядом с французом, борт в борт. Капитаны, казалось, не обращали внимания друг на друга. Нет, наваррец бросил пару раз злой взгляд. А Кунц что-то крикнул помощнику, и тот исчез с палубы. Через пару минут "Магдебург", выпустив облако чёрного дыма, продвинулся вперёд. Ещё. Макс видел, как капитан "Наварры" упрямо смотрит перед собой, вцепившись в огромный штурвал. "Похоже, это всё, - подумал Макс, - наваррец выжал из машины всё, что мог".
  "Магдебург" вышел вперёд уже на полкорпуса.
  Машины опять невозмутимо шли на одной скорости. Как если бы Кунц вдруг решил передохнуть, а наваррец не считал нужным замечать его преимущество, считая его несущественным. Что-то застопорилось. Или теперь и Кунц идёт на полном ходу?
  Скарамуш бездымно и спокойно двигался у "Наварры" и "Магдебурга" в хвосте. Его небольшая машина была всё-таки самой удивительной. Белые четыре сферы и парус, совсем небольшая машина, но как скорость держит! Макс рассмеялся и подумал, что не смог бы пойти на таком дирижабле, ведь нелепый он. Хотя... что-то в этом было такое, сумасшедшее, что ли.
  Город остался позади, пошли рыбацкие улицы, дымили трубы. Дорога к пристани забита повозками и телегами, лодки стоят у причала, рыбаки столпились на берегу. Мальчишки бежали, стараясь попасть в огромные тени машин, кричали, задрав головы. Глядя на их смеющиеся лица, тоже можно было рассмеяться, такие они были счастливые. Но смеяться не хотелось. Макс махнул им. Они замахали в ответ.
  Пролив сегодня спокоен, несильный тёплый ветер с океана не мешал ходу. Дирижабли, казалось, плыли в небе совсем медленно, и только их винты, превратившиеся в круг, говорили о том, что машины летят, а не плывут. Семь дирижаблей, узкие ленты-флаги регаты полоскались на ветру, густые клубы дыма окутывали и быстро оставались позади, тут же рассеиваясь.
  С "Наварры", с правого борта, замелькали тени. Мешки с песком - балласт сбрасывают. Чтобы прибавить ход? Когда из двигателя выжато всё, - самое то. Но балласт - это последний шанс.
  Но нет, машина не прибавила ход. Винт крутился, дым - клубами, а дирижабль шёл всё тише.
  Вот его легко обошёл Скарамуш, с тревогой провожая взглядом.
  Максимилиан отчаянно помотал головой. Не может быть, неужели пробили всё-таки?
   "Север" поравнялся с "Наваррой". Капитан посмотрел на него, вскинул руку, как если бы прицелился из винтовки в купол и выстрелил, скривился, скрестил руки перед собой.
  - Чёрт, чёрт, чёрт, - сказал тихо Макс.
  Одноглазого работа точно. Ничего сложного, выходит пьяный из паба, палит в небо, пуская слюни от восторга. Пьяный и пьяный, что с него взять. Сразу дирижабль ему не подбить, машина ещё будет идти вперёд, а потом докажи, что он специально стрелял.
  Французский дирижабль тяжело, рывками, пошёл на разворот. Его туша еле двигалась, и вдруг прямо на глазах принялась снижаться. Макс смотрел, затаив дыхание, хотелось ошибиться. Машина всё-таки сумела повернула, но продолжила терять высоту. Внизу - море, и до "Констанции", дрейфующей на середине пролива, ближе, чем до берега. Свалятся прямо в воду. Хотя и не знаешь, что лучше, удар о землю или вот так. Может, даже лучше сесть на воду.
  Макс сбросил скорость. Но дирижабль - не автомобиль. Время тянулось медленно. Нетерпеливо глядя через борт на "Наварру", Макс еле дождался, когда "Север" замедлился. Вывернул руль влево. Судно заскрипело корпусом, меняя курс.
  - Давай, давай, как же ты неповоротлив, - пробормотал Максимилиан.
  Было противно думать, что всё это происходит из-за него. Чарли скотина. Наверняка было указание стрелять по первым трём машинам. Получается, и его "Севера" описание стрелку было известно. Или всё-таки случайность? Однако то, что попали в идущего первым, сильно меняло дело. Хотя... неужели Буссонье ради выигрыша пожертвовали бы соотечественницей красавицей "Наваррой"? Значит, всё-таки случайность?
  "Север" выравнялся и пошёл к "Наварре". Видно было, как на палубе застыл у руля капитан, помощник висел на стропах с противоположной от Макса стороны и, вытянув шею, рассматривал что-то. Но что можно увидеть на огромном полотнище? Пулевое отверстие на обвисшем-то баллонете? Помощник стал спускаться.
  Макс оглянулся. Дирижабли тормозили и постепенно сбивались в кучу. "Жозефина" и "Марракеш" догоняли, идя на полном ходу, о чём говорили хвосты чёрного дыма, плывшие над морем. "Санта-Лючия" приблизилась настолько, что можно было разглядеть очертания красивой машины. Скарамуша не было. Но нет, Макс просто не увидел "Мечту" из-за корпуса собственного "Севера". Внеземелец тоже торопился в сторону падающего судна. И "Афалина" разворачивалась.
  Француз оглянулся мельком на них, страшно удивился. Побежал к борту, замахал руками, стал кричать. Макс ничего не понял, кроме знакомых ему от Поля "назад" и "сажусь". И кажется, там было ещё "вода". Капитан "Наварры" ткнул вниз, на волны, которые были совсем близко.
  Похоже, точно "на воду", но правильно ли понял? Садится на воду?
  Макс развёл руками, показывая, что не очень понимает.
  Наваррец опять крикнул, теперь пытаясь что-то сказать по-английски.
  Максимилиан с сомнением покачал головой. Точно садиться хочет, как-то всё это пройдёт, надо сбрасывать скорость, останавливаться. А он прёт, ещё надеясь, видимо, дотянуть до берега.
  Француз, оглянулся, увидел, что помощник ухватил штурвал, и, повернувшись, опять настойчиво крикнул:
  - Гоу, гоу! Гуд лак!
  Он ещё что-то крикнул, но уже на французском, вскинул кулак в сторону города, лицо его скривилось от злости. Макс кивнул, тоже вскинул кулак.
  - Держитесь! - сказал он по-французски, это слово сказал ему Буссонье, когда пожелал держать удар, это же слово орал Поль, когда лез в драку за друзей, "держитесь", хмуро перевёл он ему, когда Макс решил узнать, что означает оно.
   Но разворачиваться не спешил, шёл на самом малом ходу рядом. А дирижабль француза медленно, но верно шёл к воде. Капитан уже был у штурвала. Нос судна, сильно кренившийся, выправился.
  "Руль высоты, похоже, ещё действует", - думал Макс, вспоминал, где у него трап, верёвки. Перед стартом всё это было сдвинуто куда-то, чтобы не мешалось под ногами.
  "Наварра" продолжала снижаться.
  "Сколько осталось до воды? Триста футов, двести?" - пытался прикинуть Макс. Совсем немного. Капитан до этого всё тянул, теперь же скорость была сброшена полностью. Винт остановился, и движители заглушены.
  "Это хорошо, иначе о воду ударило бы сильнее", - думал Макс. Он видел, что остальные дирижабли тихо кружили поодаль. Замедлили ход и подошедшие "Марракеш" и "Санта-Лючия". "Жозефина" спешила уже на всех парах в сторону падавшего судна.
  А он валился тихо, и только вымотанные неудачей капитан и его помощник ещё оживляли его, то скрываясь внизу, то появляясь наверху с какими-то вещами и дорожными сумками. Бросали их и пытались держать штурвал. Машина слушалась, дёргалась вверх и вроде бы держала курс, но со стороны хорошо было видно, как её неуклонно тянет к воде. Гребешки волн уже порой касались дна гондолы.
  Наконец, капитан заорал на помощника, тот схватил баул, забрался на борт и прыгнул. Капитан ничего не взял, только запихнул за обшлаг куртки кожаный пакет, взобрался на борт, оглянулся на дирижабль, перекрестился и - в воду.
  Помощника подобрала "Жозефина", а капитан поднялся на борт к Максимилиану.
  Он что-то принялся говорить, сильно жестикулируя и не спуская глаз со своего судна. Макс лишь качал головой, ничего не понимая из слов, но видя страшное отчаяние на его лице.
  - Вам надо согреться, - крикнул он, перекрикивая шум волн и заработавший в полную силу движитель, - а мне надо заняться делом. Будем возвращаться.
  Француз непонимающе посмотрел на него, но вдруг весь собрался, будто откинул отчаяние, протянул руку и горячо сказал:
  - Мерси, мсье. Люк Бланкар.
  - Максимилиан Карнэби. Поищите там тёплое.
  Макс не пытался найти знакомые французские слова, он показал на себя, на свою куртку и на сундук, тянувшийся по левому борту, туда они с Фабиано побросали всю лишнюю тёплую одежду.
  Встал к штурвалу. Стал разворачивать машину. Про гонку не думалось уже совсем. И видя, как, не торопясь, выходили на прежний курс остальные машины, было ясно, что не думалось уже о ней никому. Как тогда сказал Поль? Регата обещает быть грязной?.. И увидел, как ему сигналят с "Жозефины". Жак крикнул в рупор, что пусть Бланкар перебирается к нему. Бланкар посмотрел на уходившие вперёд дирижабли, на Макса, и хмуро отказался, поблагодарив, сославшись, судя по всему, на время.
  
  82. Второй старт
  
  Гондола "Наварры" вошла в воду, грохот взорвавшегося котла прокатился над водой, и судно развалилось надвое. Факелом полыхнуло полотнище, разбрасывая во все стороны клочья, тут же погасло. Взрыв образовал воронку, в которой быстро исчезали обломки. Купол надулся пузырём и теперь виднелся издалека.
  Бланкар, скрестив руки на груди, не отрываясь, смотрел, пока машина не затонула совсем.
  - Мне очень жаль, Бланкар, - крикнул ему Макс, покачал с сожалением головой. И опять дёрнул себя за лацкан куртки и махнул на сундук по правому борту: - Найдите себе одежду, простудитесь!
  Бланкар молча кивнул. Вскоре он отыскал себе рыбацкую куртку. Его слегка потряхивало то ли от переохлаждения, то ли от потрясения, руки никак не попадали в рукава.
  - Коньяк, - крикнул Максимилиан, бросил фляжку, подвешенную Фабиано на стойке штурвала.
  Это слово Бланкар понял сразу. Присосался к фляжке. Видно было, как от обиды кривились губы, и пролился коньяк по подбородку француза. "Да чего уж там. Охота всех убить. Зато все сразу поймут. Все сразу всё поймут. Что жаль такую машину, когда сделал её сам, когда шёл на всех парусах... на пол пути к цели. Чёрт возьми, что за проклятая гонка", - подумал Макс, отворачиваясь.
  Машины плыли в небе. Ни один капитан не набирал скорость. Но все настойчиво продвигались вперёд. Макс усмехнулся, упрямо уставившись в сторону середины пролива.
  Хорошая погода собрала зевак и здесь. Море спокойно. Виднелось несколько рыбацких шхун и даже один барк. Небольшой корвет под парусами и флагом Франции двигался сейчас к ним. В небе плыла "Констанция". Но вот пошла на разворот, и стала возвращаться на середину пролива. "Увидели, что экипаж спасся, и приглашают продолжить гонку, черти", - подумал Макс. Обвёл глазами машины.
  "Магдебург" - на полкорпуса впереди всех. За ним - почти на полной скорости - "Жозефина", "Санта-Лючия" и "Марракеш". Машины шли на одной высоте, широким фронтом, будто, не сговариваясь, выходили на необъявленный старт.
  Справа шёл внеземелец. Скарамуш вдруг вопросительно дёрнул подбородком, посмотрел на Бланкара и вскинул руки, сжатые в замок. Бланкар повторил жест Макса, вскинув кулак. Макс рассмеялся и тоже вскинул руки, сжатые в замок.
  Слева - "Афалина". Бёргссон ткнул кулаком в воздух. Йотун прокричал что-то. Макс кивнул ему.
  И прибавил скорость. "Север" вздрогнул, плавно подался. Уже искоса Максимилиан увидел, как дёрнулся вперёд нос "Афалины", и тут же потерял её из виду - его собственная машина набирала ход, знакомо исчезли звуки. Окутались дымом и клубами пара машины рядом. Макс пошёл мимо "Марракеша". С теплом кивнул капитану в белых одеждах. Тот приложил ладонь к груди. "Марракеш" вскоре остался позади.
  "Афалина" обошла "Санта-Лючию".
   Скарамуш шёл между "Марракешем" и "Санта-Лючией".
  "Магдебург" уходил вперёд. Машины стали расходиться в стороны, но по-прежнему держались на одной высоте.
  Мимо "Констанции" Макс прошёл, не глядя на старшего Буссонье. Тот стоял с подзорной трубой у правого борта.
  Со шхун кричали что-то зрители. Поворачивая вокруг дирижабля организаторов, Макс перестраховался и заложил слишком большой угол, вышел далеко от "Магдебурга", но не стал сворачивать и сближаться. Просто пошёл вперёд.
  Берег виднелся вдалеке узкой полосой, город - башнями и шпилем собора справа. Идти было хорошо. Но это если ни о чём не думать: об отце, о том, как там мама и сестра, о полиции. Рухнувший в море дирижабль стоял перед глазами.
  И Макс прибавлял и прибавлял ход. Оглянулся. Четыре машины вышли вперёд. "Мечта", "Афалина", "Магдебург" и "Север". Максимилиан перевёл взгляд на Бланкара. Француз стоял чуть впереди у борта, сунув руки в карманы. Рыбацкая непромокаемая куртка надулась пузырём. Бланкар обернулся и крикнул что-то, потом махнул рукой вперёд, рассмеялся. Макс с улыбкой кивнул в ответ. Он и так шёл на полном ходу.
  Отметил, что на "Магдебурге" помощник зажёг горелку, подкачивает баллонеты. Скарамуш исчез где-то в недрах своего небольшого аппарата. На "Афалине" Бёргссон поменялся местами с Йоханссеном, и теперь лохматая голова шведа мелькала возле двигателя.
  Макс с тревогой покосился на обвисшие баллонеты "Севера". Крикнул Бланкару и попросил его встать у штурвала, помахав руками и изобразив, как мог. Бросился к горелкам и зажёг их. Зашумели помпы. Кинулся назад к рулю, ухватил штурвал. Отметил, как неохотно француз отошёл. Оно и понятно, меньше часа назад вести собственный дирижабль и оказаться всего лишь пассажиром.
   Четыре дирижабля шли на хорошем ходу, но видно было, что капитаны ещё придерживают их, медлят. "Магдебург" лишь чуть впереди.
   "Бёргссон скромничает, - подумал Макс, - пропускает, не понимает, что ему просто положено выиграть гонку, а мне - нет, нельзя Одноглазому выиграть регату. А Скарамуш скорее всего пошёл для участия, но хороший двигатель, лёгкий дирижабль и авантюрист внутри не позволяют ему просто поучаствовать. "Магдебург" силён, но вряд ли долго продержится, Бланкар его чуть не обошёл. Как только Бёргссон прекратит бездействовать, это задумчивое шествие закончится".
  Набережная Азгоя пестрела флагами. Мелькали связки цветов. Игрушечный воздушный шар подпрыгивал на верёвке над разноцветной толпой.
  Макс стал сбрасывать высоту, чтобы в этот раз пройти линию аэростатов без ошибок. Город тянулся слева каменными стенами, черепичными крышами. Виднелись светлые пятна лиц, прилипших к окнам. Люди, люди, везде стояли и смотрели люди. Даже на голых ещё деревьях сидели зрители гроздьями, а птицы с криками кружили над ними. Макс окинул взглядом дирижабли. Красиво, особенно издалека. Вблизи это целая куча механизмов, котёл, уголь и посеревшие от угольной пыли баллонеты. Но сейчас шли три машины, которым не требовался уголь. И только "Магдебург" окутывался время от времени чёрным облаком дыма. Отличная всё-таки машина у Кунца, хоть ей и дают фору. И Бланкар на своей "Наварре" нисколько не уступал немецкому дирижаблю.
  Линию аэростатов прошли в том же порядке.
  Капитаны иногда бросали взгляд на соперников. Скарамуш, поймав взгляд Макса, сделал витиеватый взмах будто бы шляпой, предлагая Карнэби проследовать вперёд, замахал этой своей мнимой шляпой, будто выпихивая его побыстрее, даже, кажется, наподдал ногой пинка. Макс усмехнулся и упрямо мотнул головой и показал внеземельцу кулак. Тот рассмеялся и коротко кивнул, понимающе выставив вперёд ладонь.
   Наконец, город остался позади. Замелькали поля, дорога, по ней к Азгою катил обеденный дилижанс. Висела пыль, и спикировала вниз пустельга. Макс заставлял себя не думать, он ловил все эти не важные мелочи, и накатывающее с каждым разом всё сильнее отчаяние отступало, от этих всех мелочей - птиц, неба, деревьев, полей внизу, прочерченных пыльной полосой дороги, - у него появлялось ощущение чего-то такого, что будет всегда.
  Он как-то года три назад возвращался из города в ангар. Шёл дождь. В темноте его ограбили, кому-то он кулаком попал в лицо, кто-то его приложил по голове кастетом. Провалявшись под кустом немного, он опять пошёл. Помнился жуткий холод, думалось, что смерть шла тоже рядом. Думалось, что сдохнет, и что вот эти голые сырые кусты будут и тогда голыми сырыми кустами, когда он, Карнэби, уже умрёт. И дорога эта будет, и вновь придёт зима, а потом она закончится, и польются эти нескончаемые дожди со снегом. А его уже нет. Но где-то же он будет. И вот там ему будет жаль и этой дороги, и этих сырых кустов, ему охота будет вновь идти мимо них, потому что там он живой, хоть и кажется, что сейчас сдохнет. Такое же ощущение посещало его всегда на мостике у реки, возле конторы отца. У реки, которая всегда бежит, накатывает волной на берег. Вот и отца уже нет, и река бежит. Да, он опять назвал контору конторой отца, отец всегда обижался на эти слова, но Макс никогда не мог её назвать "нашей". А мать он увидит только в зале суда, если пройдёт сейчас регату до конца. Азгойская жандармерия уже, конечно, на причале. Не поговорить с матерью, не помочь Хельге, не увидеть Джи, но помочь Одноглазому пройти регату до конца!.. Чёрт...
  Макс отметил машинально, что осталось не больше десяти километров до финиша, до этого пёстрого пятна впереди, где все ждут, пытаются разглядеть в бинокли и подзорные трубы первых участников. Кто они эти первые - этот вопрос сейчас волнует всех. Конечно, от Азгоя уже телеграфировали, кто за кем прошёл мимо аэростатов, но ведь сейчас всё может измениться...
  А что если?..
  Мысли вдруг пошли совсем в другом направлении. Он ещё не понял до конца, хорошо это или плохо, но почувствовал, что может успеть увидеть мать, побывать на могиле отца, найти Джинни.
  Идея ещё не ясная, путанная, лихорадочно принялась обрастать подробностями.
  Он обернулся и посмотрел на замершего у борта Бланкара. Лицо француза было мрачно.
   "Бланкара можно спустить по трапу, придётся снижаться, и лучше прийти вторым, на второго никто не обратит внимания... Будто ты уже подходишь к финишу, как минимум, первым!.. А топлива, как сказал Скарамуш, должно хватить и на возвращение. Ух ты... кажется, Бёргссон взялся, наконец, за дело!"
  И точно. "Афалина" двинулась вперёд. Йотун на палубе стоял, скрестив руки на груди, и разглядывал немецкий дирижабль.
  Уже показался огромный расползшийся во все стороны лагерь. Дымы костров, пирожковых и пивных поднимались над палатками.
  "Километров пять, не больше", - опять отметил Макс и обернулся.
  Справа, чуть отставая, виднелись сферы "Мечты". Максимилиан ещё немного прибавил ход, поравнялся с "Магдебургом". Они опять оказались все на одной линии.
  - Отсюда идём по-настоящему! - крикнул вдруг Скарамуш, вынул свой пистолет, стал считать, было не слышно, но паузы дали понять, что он считает, вот он поднял руку с пистолетом.
  Макс смотрел во все глаза на Скарамуша.
  На шее внеземельца красовался намотанный в несколько слоёв шарф...
  "Флаг регаты, что ли?.. Может, это он от радости вырядился... Как он мог узнать, что Хельга оказалась в безопасности?! И он ведь знает, что я подумаю, увидев его в этом дурацком флаге, и всё равно напялил. Значит, всё-таки знак..." - Макс растерянно усмехнулся.
  Встретился глазами с Бланкаром, кивнул.
  Когда раздался выстрел, все прибавили ход. И, судя по движению машин, это было всё, что капитаны приберегли на последний рывок перед финишем.
  Дирижабли некоторое время шли на одной линии и почти на одной скорости. Баллонеты "Магдебурга" выступали вперёд. Но баллонеты немца огромны, и корпус его гондолы по-прежнему находился наравне с корпусом небольшой "Мечты".
  "Афалина" вдруг легко вышла вперёд и выбилась в лидеры.
  Макс рассмеялся, "Север" двигался хорошо, он двигался просто отлично, так, что про всё забываешь, остаёшься только ты и небо, и эта огромная машина, подчиняющаяся тебе. Медленно, будто нехотя, но подчиняющаяся.
  И через пару минут Макс почти поравнялся с Бёргссоном.
  Йоханссен погрозил кулаком и скрылся в машинном отделении.
  Скарамуш удерживал "Мечту" рядом с махинами, которых она, конечно, могла обогнать.
  Внеземелец улыбался. Эта гонка не его, выигрывать её ему никак нельзя, что ему делать на финише, угодить в тюрьму, чтобы потом перебраться на каторгу? Поэтому он и не пытался показать, на что способна его Мечта, лёгкая как пёрышко. Бедолага сказал, что дома сделает такую же. Пусть только улетит без него... Скарамуш видел, как без конца меняется лидер, счёт шёл на какие-то метры.
  Но вот "Магдебург" в очередной раз не сделал рывок вперёд. Макс некоторое время шёл нос в нос с Кунцем. Вырвался вперёд. Немец уверенно держался третьим.
  Лагерь совсем близко, их конечно видно в бинокли.
  "Север" поравнялся с "Афалиной".
  Ни Бёргссон, ни Макс не посмотрели в сторону друг друга. Два почти похожих дирижабля двигались рядом. Скарамуш смотрел на них и бормотал, схватившись за свой руль, снятый со старого катера:
  - Чёрт, да я завидую этим придуркам... Ещё думают обгонять или не обгонять, ну что за ерунда! Конечно, при вперёд, Макс! Бёргссон, не вздумай продуть эту гонку, такое бывает раз в жизни! Ну же, Максимилиан, рви! По чести надо тебе, Бёргссон, поднажать, тебе, именно тебе надо быть первым!
  Скарамуш понял, что орёт в полный голос, и расхохотался. "Идиот, видела бы тебя Хельга, о, она бы посмеялась от души... похоже, я никого не хочу так видеть, как её".
  "Что я тут делаю, - злился Йоханссен, - здесь все друзья! Улыбаются, перемигиваются... Разве это гонка?!"
  Карнэби подумал, что машина уже и так на полном ходу, сбросить балласт? Нет, он не хотел обгонять Афалину... но если идти по-настоящему, то по-настоящему, чёрт побери!
  - Балласт сбрасываем, - крикнул Макс Бланкару, думая, что тот перехватит штурвал.
  Но француз сам рванул к мешкам с песком.
  Бёргссон посмотрел на Йотуна. Тот ничего не говорил, прищурившись, смотрел вдаль.
  - Сбрасываем балласт, Йотун, я слева, ты справа!
  Йоханссен поскакал вприпрыжку, мешки с Афалины и Севера полетели почти одновременно. Скарамуш покачал головой и усмехнулся. Силы опять равны.
  Максимилиан отсчитал ровно половину мешков, следил, чтобы было сброшено поровну с каждой стороны, метался от руля к бортам и скоро крикнул Бланкару:
  - Хватит! Благодарю, вы мне очень помогли!
  Скрестил руки. Француз остановился в недоумении, но видел, что Карнэби уже опять у штурвала. Макс заметил, как удивился француз.
  "Ничего, хватит и половины. Остальные на причале пополнят запасы, а мне где их пополнять? Мне ещё через пролив возвращаться..."
  Гонка перестала занимать, она будто отошла на второй план. Хотелось увидеть маму, спросить, как ушёл отец. Может быть, удасться увидеть Джинни. Может быть...
  Он просто вёл машину. Машина послушно неслась над полем. Рядом шла "Афалина". Кунц отставал совсем чуть. "Мечта" легко удерживалась рядом. Ветер свистел наверху, в стропах. Гудел двигатель. В запасе ещё три баллона с газом. Три уже использованы, заправить их можно только на головастике, так было написано в бумаге, прилагающейся к двигателю.
  Когда он шёл сюда через пролив, думал, что это путь в один конец, закрыто Внеземелье - где он заправит эти чёртовы баллоны, которых нет в их мире?! Но вот он Скарамуш - пылит под четырьмя своими нелепыми сферами в своём шарфе-флаге, а значит, надежда остаётся...
  
  83. Финиш
  
   Причал был уже виден. Развевались вымпелы, флаги. Ходульщики брели в толпе, людской поток обтекал их, как рифы. Бинокли и подзорные трубы прощупывали небо, пересчитывали корабли. Телефонограммы сегодня задерживались - полиция наседала на организаторов с вопросами "не появился ли Карнэби на финише". И слух о падении одного из дирижаблей сюда ещё не дошёл. На горизонте просматривались восемь машин. Первые четыре уже можно было назвать.
  - Итак, четвёрка, которая, судя по всему, первой подойдёт к финишу! Это, дамы и господа, "Афалина", "Север", "Магдебург" и "Мечта"! - прокричал в рупор полковник, глядя в огромный бинокль.
  Настроил окуляры на "Север", чертыхнулся - Карнэби там, чёрт бы его побрал! Посмотрел вниз. Полиция Азгоя уже прохаживалась среди толпы, один из жандармерии забрался на сходни вышки, и тоже следил за гонкой.
  Кемминг едва скрывал своё раздражение. На возглас миссис Меридит Бишоп:
  - Ах, жаль, "Жозефина" отстаёт!
  Он рявкнул:
  - Зато она присутствует, а значит, свои "прогулочных" три балла и признание публики и жюри получит! А вот "Наварры" нет. Почему её нет, кто бы мне сказал...
  "Лучше бы "Север" исчез с глаз моих долой. Хорошо идёшь, парень, очень хорошо, рад, наверное", - раздражённо думал он.
  Подняв все бумаги регаты, полиция уже знала, конечно, что разыскиваемый Карнэби управляет машиной под номером три. Полицейские кареты стояли вдоль обочины по дороге к Азгою.
  Кемминг в бинокль сверлил пространство под брюхом баллонетов на "Севере". Карнэби сам ведёт, но с ним на палубе мельтешит кто-то ещё. С "Наварры"? Капитан или механик?
  Члены жюри за спиной переговаривались на английском, потому что Кемминг заявил сразу, что не силён во французском.
  - "Магдебург" всё равно хорош! Он тяжелее этих двух и, тем не менее, почти не уступил.
  - Эта машина требует угля, много угля...
  - А движитель у него из Внеземелья, мне известно...
  - Да что это за гонка, они все идут на разных условиях. Прицениваться к машинам не имеет смысла, двигатели из Внеземелья теперь не достать, - махнул раздражённо биноклем один.
  - Двигатели из Внеземелья от того, что где-то прикрыли таможню, никуда не денутся. Поставки оттуда не прекращались ни на один день, - скептически пожал плечами другой.
  Все замолчали, уставившись в небо, не зная, как относиться к сказанному. Авторитет говорившего мешал сомневаться, к тому же, действительно поговаривали, что таможню прикрыли не везде.
   - Но всё-таки они в небе уже по три часа каждый!
  - Одного не досчитываюсь, - хмуро вставил Кемминг.
  - Три часа - вот именно! Они молодцы! И это начало нашей, нашей, повторюсь, эры воздухоплавания, господа! Надоели, знаете ли, сказки про самолёты и даже, упаси господи, звездолёты мифического Внеземелья. Предлагаю выпить, сейчас тут начнётся суета, и нам будет не до этого. Ещё и полиция...
  Члены жюри заговорили все разом. Мистер Кемминг, сдвинув каску, поглядывал в небо, потом вниз, на площадь. Вид прохаживающихся азгойских жандармов здорово портил общее шумное приподнятое настроение, полковник время от времени шипел себе под нос "Чёртова регата!" Слышно было и миссис Бишоп, которая попросила вина, отказавшись от шампанского.
  В небе две машины шли нос в нос. Чуть поодаль плыл "Магдебург", оставляя за собой чёрный шлейф.
  - Красиво идут, - покачал головой месье Руже, - надеюсь, фотографии получатся.
  - День солнечный, - возразил Кемминг.
  В фотографировании он ничего не смыслил, но про день солнечный ворчал что-то возившийся с треногой парень. Кемминг встретил его, когда шёл сюда, к вышке.
  - От "Мечты" я ждал большего, - громко вклинился в разговор месье Креспен. - Уж в тройке первых ждал её точно. Но, думаю, сюрпризов уже ждать не приходится!
  - Не скажите, - заметил мистер Браун, потягивая виски, - у англичанина ещё не весь балласт сброшен. Или что? Я что-то не понимаю? Ведь он уже заходит на площадь, не будет же он сбрасывать мешки с песком на толпу!
  - Хм, вот именно! - себе под нос сказал Кемминг. И задумчиво добавил: - Скоро, господа, уже совсем скоро всё решится. Итак, судя по всему, кто-то из этих двоих победитель.
  - Без сомнения! - кивнул Руже.
  - Но вы посмотрите, как красиво идут "Жозефина", "Мароккеш" и "Санта-Лючия"! - воскликнула миссис Анабель Бишоп. Она была в жемчужно-сером костюме для верховой езды, на голове её была шляпа, которую она каждый раз ловила, когда смотрела в небо.
  "Да ей просто удобнее смотреть на вторую тройку. Когда она смотрит на первую, ей приходится слишком запрокидывать голову", - с улыбкой подумал Кемминг и подал бинокль миссис Анабель. Она теперь держала в одной руке бинокль, другой прихватила шляпу и сосредоточенно прикусила губу.
  - Очаровательна, - за её спиной еле слышно сказал марселец полковнику.
  Кемминг ответил лишь глазами. И тут же, заметив появление на горизонте синего дирижабля Бусонье, отошёл к краю вышки, свесился и прокричал в рупор:
  - Господа и дамы, должен сообщить, что на горизонте появилась "Констанция", дирижабль организаторов регаты братьев Буссонье. Была договорённость, что они будут идти замыкающими гонку. А это значит, что с ещё одним дирижаблем что-то случилось. И этот дирижабль принадлежит Франции. "Наварра", господа, выбыла по неизвестной пока нам причине из гонки...
  Кемминг смотрел, как "Север" и "Афалина" наконец пошли над толпой.
  "Значит, сбрасывать остальной балласт парень таки не собирается", - думал полковник, машинально отметив, что жандармерия внизу рассредоточилась. Два человека смешались с толпой, четверо были на линии аэростатов и сейчас, как и все, задрали головы кверху, ещё двое по-прежнему стояли под вышкой.
  Тени от больших машин скользили по палаточному лагерю. Все лица были обращены к ним. "Афалина" и "Север" шли пока ровно, "Магдебург" оставал минут на восемь, "Мечта" спокойно, слишком спокойно двигалась позади них.
  "Этот капитан сам себе на уме, внеземелец точно. Ну да здесь ему никто ничего не скажет. И мне нет дела. А вот Карнэби что-то затевает, хотел бы я знать что", - Кемминг кивнул парню на первом воздушном шаре, чтобы готовились заметить время финиша. Не то чтобы время было важно для этой гонки вообще, оно скорее было важно для каждой группы машин в отдельности.
  Тут над толпой пролетел гул.
  "Афалина" вдруг подалась вперёд на полкорпуса. Кемминг крикнул в рупор:
  - Кто же будет первым? "Афалина" или "Север"?
  Нестройный хор голосов кричал ему что-то в ответ.
  "Север" выровнялся. И опять "Афалина" вышла вперёд.
  На линии аэростатов их уже ждали.
  "Север" первым сделал лево руля, сразу усилив маневром преимущество "Афалины".
  Кемминг видел, как Карнэби упрямо уставился перед собой. Парень держался уверенно, и, свернув к левому проходу между аэростатами, подал какой-то сигнал Бланкару - теперь было отлично видно, что это капитан "Наварры", - и пошёл будто напролом.
  Полковник покачал головой. Эти машины и небо. Ныла шея, по спине тёк пот, но глаз не оторвать. Так бывало на охоте...
   Видно было, как капитаны оглядываются оценивающе на рядом идущую машину, отворачиваются, рука тянется прибавить ход, а ход уже давно полный...
  Но "Афалина" шла легче. Определённо, легче. Она неслась будто на всех парусах. "Север", сильный и упрямый, шёл вперёд, как таран, он был тяжелее. "Когда силы настолько равны, порой решает всё какой-то лишний мешок с песком, зачем-то он тебе нужен, Карнэби!" - усмехнулся раздражённо про себя Кемминг. "Север" шаг за шагом уступал "Афалине".
  Крики стихли. Зрители крутили головами, переговаривались, ругались. Было ясно, что только эти две машины, плывущие почти бок о бок, и могли бы соревноваться по-настоящему, на равных условиях, но не сделает ли рывок "Магдебург"? А что, он может. Немецкий дирижабль двигался уверенно и спокойно, так, будто бегун-марафонец в предчувствии открытия второго дыхания. На "Мечту" смотрели, как на чудака-продавца со связкой воздушных шаров. Всем нравится на них смотреть, но никто не купит.
  Итак, "Афалина" удерживает преимущество в треть корпуса уже - Кемминг взглянул на часы - три минуты. Чёрт! Она увеличивает преимущество! Чуда не произойдёт... И зачем ты сюда шёл, Карнэби?! Свернул бы у пролива! Если и сесть в полицейский экипаж, так с победой! Свернул бы у залива!
  - Остались считанные секунды до первого финиша! - выкрикнул полковник, сам уже внутренне готовясь к неприятностям, или что там может быть, если у тебя на празднике в числе гостей полиция. - Итаак!..
  "Афалина" прошла полностью проход между вторым и третьим аэростатами в тот момент, когда нос "Севера" только появился между первым и вторым.
  - Первой финиширует машина из Швеции под названием "Афалина"!
  Рёв толпы заглушил вопль Кемминга - тот забыл даже про рупор. Он кричал, мотал головой, жалел Карнэби и думал, что всё-таки это справедливо, что эту регату выиграла машина Бёргссона, смыто грязное пятно на совести организаторов, ну или хотя бы затёрто, проклятые деньги, они портят в этом мире всё... Он вытирал шею платком, пожимал руки членам жюри, поднял рупор и закричал:
  - Итак, определились первые два места в нашем забеге! Две антилопы таки миновали финишную прямую..
  Кемминг замолчал, в бинокль заметив странное движение на "Севере". Что там происходит, чёрт возьми?!
  С борта "Севера" в корзину ближайшего аэростата Карнэби перекинул лестницу. Хлопнул по плечу француза, обнялись, и капитан Бланкар быстро, на четвереньках, самым непредставительным образом, перебрался по лестнице на аэростат.
  Полковник почувствовал, что его брови на лбу и сам он глупейшим образом улыбается. Так вот зачем парень шёл сюда, он не мог бросить француза... получается. шанс есть... шанс ещё есть...
  Кемминг закашлялся в кулак, сделал вид, что поперхнулся, что ничего не происходит, и принялся в рупор перечислять участников регаты, которые были на подходе к финишу. Он говорил, а сам следил за головами полицейских в толпе. Один из них был прямо под воздушными шарами, на счастье Карнэби, он был под третьим аэростатом, разве предугадаешь, куда свернёт дирижабль... Ведь снимут выстрелами, да и всё!.. Вот жандарм пытается из орущей и пляшущей толпы подать сигнал своим...
   Кемминг с лихорадочным удовлетворением отметил, что "Север" не сбавил скорость.
  Машина миновала на полном ходу линию аэростатов, пошла над головами, стала набирать высоту.
  Она уходила, уходила в сторону леса.
  Люди сначала не обратили особого внимания на дирижабль, пришедший вторым, просто радовались потрясающему зрелищу в небе, две такие машины, отличная игра. Да и может, капитан делает круг почёта над полем, может, радуется отличному, пусть не блестящему результату, а может, он не может справиться с разочарованием, что совсем немного не дотянул и злится, кружит в высоте, не торопясь спускаться, ведь поздравлять будут не его...
  "Север" был уже далеко, когда первый полицейский кэб рванул по дороге к лесу. Полковник с облегчением вздохнул - ну что за гонка. И приготовился объявлять третьего финалиста - "Магдебург" прошёл финиш...
  
  84. Возвращение
  
  Макс гнал машину как безумный, вцепившись в щтурвал, не сходя с палубы. Только над набережной, на противоположном берегу, сбросил немного скорость. Но садиться всё-таки пришлось уже в плотных сумерках. Ацетилен оставался в левом фонаре на носу "Севера". И дирижабль, как заблудившийся циклоп, лихорадочно петляя в темноте, прошёл мимо светившегося редкими огнями города, поплыл над полем.
  Посадка по высотомеру, с почти нулевой видимостью, обещала быть жёсткой, и Максимилиан долго снижался, пытаясь разглядеть что-то в сумерках. Наконец, неясные, пляшущие отсветы фонаря на земле испугали и обрадовали одновременно. Земля очень близко, очень...
  Просто повезло, что фонарь выхватил полосу реки, блеснувшую в черноте ночи, и знакомый силуэт фабричной трубы с лестницей по правой стороне...
  Скоро, совсем скоро он будет дома. Увидеть бы мать и постоять у могилы отца... Макс делал всё машинально, будто это происходило не с ним.
   Бросился к двигателю, заглушил его и сбросил гайдропы и трап. Несколько мгновений постоял возле борта, обернулся, окинул взглядом палубу, огромные баллонеты, терявшиеся в темноте, затихший корабль - будто у огромного зверя вдруг остановилось сердце. Наконец, Карнэби перевалил через борт и стал спускаться. Трапа не хватило.
  - Чёрт... - тихо сказал Макс.
  Внизу, в бликах гаснущего фонаря, качалась земля. Казалось, что до неё очень далеко. Туман.
  Верёвочную лестницу закручивало. В темноте болтаясь в небе, не видя ничего вокруг, Макс думал о том, что "дома наверное полиция. Конечно, полиция. А может, и нет... Всё равно сейчас только домой..."
  Что он может сорваться сейчас, разбиться, - это просто не приходило в голову. Земли не было видно. То ли темнота, то ли туман. Максимилиан принялся раскачиваться, надеясь на что-то. Что неуправляемый дирижабль даст крен вниз, что "Север" всё равно теперь снижается понемногу, и может быть, повезёт приземлиться удачно. Но машину слишком медленно тянуло вниз. И Макс прыгнул.
  Невысоко... оказывается, уже было невысоко.
  Не успел даже пожалеть, что прыгнул. Метра полтора-два, не больше.
  Рухнул, покатился кубарем. Вскочил. Земля качалась под ногами. Слышен был шелест купола большой машины над головой и травы. Макс провёл рукой по мокрому лицу. Когда ещё придётся подняться на палубу такой машины? Оказаться вот так в поле, ночью, одному... Видеть ночное небо и дирижабль в тумане, будто дрейфующий в море корабль. Да никогда, больше никогда...
  Он принялся искать гайдропы в темноте. Нашёл. А привязать, не знал к чему. Бросил и пошёл по полю, держа в памяти светившийся огнями город, который видел с "Севера"...
  Вышел на какую-то просёлочную дорогу. Замёрз, поднял воротник куртки. Шёл быстро, движение заглушало мысли. Пахло дождём, травой, сырой пылью, дышалось легко. То время, когда уже не весна, но ещё и не лето. Он шёл и шёл...
   Вдруг понял, что камень у обочины видит второй раз.
  Вскочил на него, попытался осмотреться.
  Темнота.
   Но на юге казалось немного светлее. Там город?
  Стал двигаться в том направлении, и вскоре дорога вывела к реке. Потянуло холодом и тиной от воды. Но уже не мог остановиться, теперь близко. Макс шёл всё быстрее. Спотыкался в темноте, чертыхался, и опять шёл...
  До города он добрался уже к рассвету. По берегу вышел к конторе отца. Трикстер только зажёг свет в конторе.
  - Сэр Максимилиан! - воскликнул растроганный старик.
  Парень, уставший, грязный, в растянутом свитере и рыбацкой куртке, напомнил ему Сомса Карнэби в молодости. Тот всегда утром рано уходил на лодке рыбачить и пунктуально возвращался к началу рабочего дня.
  - Позови сюда маму, Пьер, будь добр. Дома полиция наверное, а мне бы ещё на могиле отца побывать. А потом... потом можно и в полицию, - усмехнулся Макс, входя в кабинет отца. - А мы пока с тобой чаю попьём.
  Сел, вытянул ноги к ещё нетопленному камину, вспомнил отца, как тот сидел тогда в свете ламп. Когда приехала Ирэн Карнэби, он спал.
  
  Эпилог. Полгода спустя
  
  Судебные разбирательства тянулись вот уже полгода. Прокурор требовал повесить обвиняемого, адвокат приглашал всё новых свидетелей. Но свидетели твердили лишь, что "...парень не мог, нет, не мог, ваша светлость". И свидетели были все сплошь чем-то обязаны младшему Карнэби. И вновь слушание откладывалось.
  Надежды не было никакой, но все делали вид, что всё идёт хорошо.
  В короткие свидания, которые разрешались подсудимому, приходила мама, и пару раз - Джинни. Джинни однажды привела с собой смуглого мальчишку, назвав его сыном Хельги. Макс пожал маленькую ручку, протянувшуюся к нему сквозь прутья решётки, и улыбнулся, вскинул глаза на Джи:
  - Надо найти Хельгу или хотя бы узнать, что с ней. Сходи к Полю Трессильяну, художнику. Там тебе помогут...
  Ещё через два месяца, уже в конце ноября, Джинни сообщила, что Бенито забрала Хельга, что она написала записку. В записке было только одно слово "Держись!"...
  В один из декабрьских промозглых дней Ирэн Карнэби сидела в холодном мрачном зале суда и растроенно смотрела на девушку во втором ряду. Та уже свидетельствовала и теперь, как и сама Ирэн, просто ходила на все слушания, как по расписанию.
  Ирэн видела, как смотрит иногда на девушку сын, отводила взгляд. Она плакала теперь непрерывно. Невозможно было смириться с тем, что происходило с сыном. Всё запуталось, казалось неразрешимым. Но "защищать - это дело чести", как сказал тогда Сомс, вернувшись из парка и рассказав о неожиданной встрече с сыном. Только его слова и держали ещё на плаву. И девушка тоже, выходит, спасла её сына. А он спас её. Все друг друга спасли, и все виновны. Когда эта Дженифер Томпсон принялась говорить, что Максимилиан Карнэби защищал её, прокурор прервал, сказав:
  - А вас ещё привлекут к ответственности за соучастие и сокрытие убийцы, мисс Томпсон. Пройдите на место, будьте любезны...
  Судья стукнул молотком и объявил слушание дела открытым. Очередной свидетель, военный, загоревший, будто только что из Африки, промаршировал по проходу. Он отчеканил привычное "говорить правду и только правду..." и принялся рассказывать, что был одним из организаторов воздушной регаты. Его резкий голос Ирэн остранённо слушала, глядя на сына. С удивлением отметила, что Максимилиан, кажется, очень рад этому полковнику. И стала вслушиваться уже внимательнее. Тот же дотошно рассказывал, как Максимилиан зарегистрировался на регате, подробно объяснял, как проводились открытие и сама гонка... Прокурор прерывал время от времени его рассказ, объявляя раз за разом свидетельством, не относящимся к делу. Задавались новые и новые вопросы, пока адвокат не попросил рассказать о письмах.
  Свидетель кивнул и протянул пачку писем председателю.
  - Прошу, ваша светлость, письма со мной. Они лучше меня расскажут о себе. Но прошу записать, ваша светлость, что я виновен.
  Прошёл гул по залу.
  - Виновны? - спросил судья, нетерпеливым жестом требуя тишины в зале. - В чём вы виновны, мистер Кемминг?
  Кемминг откашлялся в кулак. И сказал, вздёрнув подбородок:
  - Я прочитал письма. Прочитал все четыре письма.
  - Вы, как организатор, обязаны были это сделать.
  - Прошу вас, ваша светлость, прочтите письма в том порядке, в каком я прочитал их. Это важно, прошу вас. И я сделаю следующее признание.
  Голос полковника не был самоуверенным, он просил, и странным образом вызывал доверие.
  - Ну что ж. Передайте мне письма, господин председатель.
  Судья стал читать. Прочитав, приказал помщнику прочитать их вслух. Затем он холодно кивнул свидетелю:
  - Продолжайте, мистер Кемминг.
  - Я предупредил мистера Карнэби о том, что скоро прибудет полиция и лучше будет, если он не вернётся к финишу. Сказал, потому что мне стало жаль парня.
  Зал затих. Ирэн как-то совсем тихо подумала: "И этот виновен".
  - А он сказал, что должен пройти гонку. И вернулся.
  - Благодарю, мистер Кемминг, вы свободны. Пока свободны. В зависимости от вынесенного вердикта присяжными, вы можете быть повторно вызваны в суд для дачи показаний...
  Ирэн слушала как в тумане, смотрела, как идёт по проходу следующий свидетель. Мужчина в кургузом пиджаке на толстый грубый свитер. Сын смотрел на него непонимающе, было заметно, что Максимилиан даже не знает его. Свидетель принёс клятву. Зал привычно погружался в тихое бормотание, ничего интересного от этого свидетеля не ожидая. Стоял гул, как в жаркий день в ульях старика Бигза. Ирэн едва слышала говорившего. Судья потребовал тишины.
  - ...Парень был один против пятерых.
  - Подсудимый, - поправил судья.
  - Да, ваша светлость, подсудимый. Был один против пятерых. Видно было, сначала стрелял то в воздух, то по ногам, но эти не унимались. Они пытались открыть люк. Мистер Карнэби стрелял из другого люка. А потом, когда всё стихло, наверх поднялась девушка. Понятное дело, ей бы досталось. Парень бы не справился с ними. Вооружены они были до зубов. Палили без останова...
  Этого свидетеля особенно долго допрашивал прокурор. Мужчина с багровым от напряжения лицом крутил головой, смотрел то на судью, то на прокурора, то на адвоката. Он злился, вдруг терялся и умолкал. Тогда Ирэн качала головой. "Это безнадёжно. Но этот свидетель хотя бы никак не знаком с Максимилианом", - думала она.
  И опять приглашали новых свидетелей, уже авторов этих писем, и опять это были заинтересованные лица. Правда, Мак-Кинли, один из них, был уже четыре месяца как в Индии. И только мужчина в грубом рыбацком свитере, тот, от которого уже не ждали ничего нового, теперь казался тем самым единственным самым важным свидетелем.
  Уже под Рождество, когда все настроились на рождественские каникулы и перерыв в слушании дела, когда всё, казалось, опять зашло в тупик, адвокат вновь пригласил для перекрёстного допроса того важного свидетеля. Мистер Саймон, механик с верфи Доннована, багровел всё больше, но отвечал на этот раз спокойнее. После трёх часов заседания, после того, как адвокат и прокурор объявили, что у них больше нет вопросов к свидетелю и свидетелей больше тоже нет, судья объявил перерыв и переход к вынесению приговора... Присяжные отсутствовали шесть часов, и уже к самому закрытию суда был вынесен вердикт "не виновен". Наручники сняли прямо в зале...
  Макс вышел из здания суда. Шёл мокрый снег хлопьями. Рядом что-то говорила мама. Кажется, что за воротами кэб, что завтра Рождество и надо спешить домой. Справа от ворот стояла и улыбалась Джинни. Она подняла руку и махнула ему. Рядом с ней виднелась высокая фигура. И маленькая.
  - Сколько же можно ждать! - воскликнул Поль и бросился к нему, продираясь сквозь толпу людей, выходивших из зала суда.
  Говорил что-то Поль, смеялся Фабиано. Макс задрал голову и посмотрел в небо. Падал на лицо снег. А Фабиано сказал:
  - "Север" на приколе, я тебе уже второй раз говорю. Почти сел на землю, баллонеты обвисли, безобразие. Поль, как только узнал, что нашли дирижабль Карнэби в поле, недалеко за городом, так сразу и поселил там, в будке, в гондоле, одного скульптора, ему жить негде. А Одноглазого посадили по тому делу на регате, и Буссонье старший в свидетелях уже. Но отвертится, конечно...
   - Сначала домой, - сказал Макс, пожимая всем руки, и рассмеялся.
  Потянул за собой Джинни. Улица быстро пустела. Люди расходились по домам, спешили. Зажигались фонари в шапках снега... Где-то в поле стоял "Север", рядом Джинни, и он идёт домой... домой, целую вечность не шёл просто домой... Казалось, что в холодном промёрзшем доме растопили камин, и стало тепло.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com О.Британчук "Да здравствует экология!"(Научная фантастика) А.Кочеровский "Баланс Темного"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Дисгардиум 4. Призыв Нергала"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) Ф.Юлия "Я смертная."(Антиутопия) С.Елена "Избранница Хозяина холмов"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Котёнок и его человек"(ЛитРПГ) О.Мансурова "Нулевое сопротивление"(Антиутопия) А.Тополян "Механист. Часть первая: Разлом"(Боевик) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"