# Вечный Канун

Владимир Витальевич Торин

Итак, мой дорогой читатель, перед тобой самый что ни на есть Хэллоуинский роман. Это таинственная история, пропитанная атмосферой осени и дыма из дымоходов, клочьями тумана и чьим-то смехом с пустых чердаков. И вот с деревьев падают листья, загораются фонари, а поезд все ближе и ближе к этом странному городку...

## Глава 1. Дом, милый дом.


Багровый, как дорожка свежей крови, поезд, кашляя паром из трубы локомотива, тек между серыми и невзрачными холмами вересковых пустошей. Он скрипел и скрежетал, как старый монстр-нахлебник, требующий, чтобы кто-то накормил его и прикрыл пледом. Колеса стучали по рельсам, вагоны цепочкой пробирались на восток, а внутри поезда мужчина в темно-красной форме толкал по проходу тележку с паровой кофеваркой.

Туман подступал к поезду со всех сторон, и человеку впечатлительному могло бы показаться, что его клочья приобретают зыбкие очертания фигур в пальто и шляпах, а иной, кроме влажной бесформенной мглы, ничего бы там не углядел.

За одним из окон тринадцатого (последнего) вагона, в единственном купе во всем поезде, где не горел свет, виднелась чья-то голова. Лицо было прикрыто темно-зеленой твидовой шляпой с коричневой лентой. Человек спал. Хотя спать ему, признаемся, оставалось недолго.

- Очнись...- пролепетал тоненький птичий голос.

- Очнись...- вторил ему другой.

- Очнись...- подключился третий.

Крошечный молоток бьет по клубку из птиц - раз, другой, третий. Но из-под него разлетаются отнюдь не окровавленные перья, а погнутые пружины и шестеренки с обломанными зубчиками. Механизм покорежен. Циферблат смят. Часы испорчены. Сердце обливается кровью... пора просыпаться...

- Очнись, очнись, очнись... Очнись!

Шепот превратился в рвущий гортань крик, колесо вагона ударилось о стык между рельсами, вагон тряхнуло, и Виктор очнулся.

Молодой человек убрал шляпу с лица, потер заспанные глаза и сел ровно. Он прикрыл зевок кулаком, после чего легонько помассировал онемевшую от неудобной позы шею.

В купе было холодно и темно - керосиновая лампа на откидном столике потухла. За окном туман затянул собой все видимое пространство: казалось, будто окружающий мир исчез, пока Виктор спал. Временами то там, то здесь вдалеке вспыхивали и тут же гасли огни, словно пустоши подмигивали не до конца проснувшемуся пассажиру.

Глаза привыкли к полутьме, и Виктор кое-что увидел - это "кое-что" заставило его проснуться окончательно... Птицы из его нечеткого, рваного сна марки "Сидячий дорожный сон" не остались где-то там, за гранью дремы, а перебрались сюда, в купе. Их было около дюжины, раскачивающихся на жердочках в небольших клетках. Клетки стояли на сидении напротив и, судя по всему, принадлежали пожилой даме, расположившейся рядом с ними. Дама глядела в окно на проплывающие мимо мглистые равнины из-под очков с толстыми стеклами и почти не шевелилась. Она едва слышно пересчитывала вспыхивающие порой в тумане огни на пустошах, которые на деле могли быть как семафорами на параллельной ветке железной дороги, так и просто фонарями рабочих с болот.

До того, как Виктор заснул, он был в купе один - только он и его страхи, смешанные с ожиданием, присыпанные, будто кофе корицей, догадками и предположениями о ближайшем будущем, о прибытии, о людях, которых он давно не видел. И тут она. С ними. Пожилая дама - со своими птицами. Кто это там у нее? Зяблики? Или стрижи? В птицах Виктор не разбирался. В частности эти выглядели, как сгустки смолы с тонкими клювиками и матовыми глазами. Женщина, к слову, и сама немного напоминала своих любимцев - была в ней некая "птичность".

Пожилая дама куталась в серую шерстяную шаль, настолько длинную и кашлатую, что благодаря ей напоминала огромный сгорбленный ком пыли. Очки будто вросли в переносицу, делая женщину похожей на нахохлившуюся сову. Причудливый вид попутчицы усугубляла дряхлая остроконечная шляпа с мятыми полями, какие не носят уж лет как двести.

Когда же она здесь появилась?

Отчего-то Виктору вдруг подумалось, что попутчица уселась напротив буквально за одно мгновение до того, как он проснулся. Как будто она проникла в поезд, просочившись в вагон сквозь щели, подобно отделившемуся от торфяника за окном клоку тумана. Или, - попытался он умерить воображение, - все намного прозаичнее, и она просто пересела из другого купе.

Виктор снова зевнул.

- Здравствуйте,- поздоровалась попутчица, оторвавшись от созерцания туманного пейзажа. Голос ее был густым и глубоким, как горшочек с медом.

- Здравствуйте, мэм. Вы не будете против, если я зажгу лампу?

Виктор уж было потянулся к карману за спичками.

- Напротив, я была бы очень против.- Дама кивнула на свои клетки.- Мои любимцы не слишком жалуют яркий свет. У них очень чувствительные глаза, вы понимаете...

- Это кто у вас?- вежливости ради поинтересовался Виктор.- Зяблики? Хотя больше похожи на маленьких воронов...

- О! Ни те и ни другие, молодой человек!- Дама внезапно обрадовалась - очевидно, питомцы являлись ее излюбленной темой для разговора. Она всем телом повернулась к клеткам и склонилась над ними, едва не задев прутья выпуклыми стеклами очков.- Это редчайшие и красивейшие птицы - черные катарки! Помимо меня, их в Англии разводит лишь сэр Макторкок Раш из Лэк-Эдина, что на границе с Шотландией.

Виктор вгляделся в птиц. Помимо, собственно, черноты особо ничего нельзя было рассмотреть. То, что черные катарки редкие, он допускал, поскольку никогда о них прежде не слышал, но вот по поводу их красоты он бы поспорил.

- Значит, вы их разводите...

- Да, а потом нахожу для них новые домики. Мои малыши нуждаются в заботе и уходе...- Тут попутчица оторвала взгляд от птиц и вонзила его в Виктора.- Прошу простить мою неучтивость. Юджиния Хэтти... Мисс Юджиния Хэтти,- уточнила дама.

- Виктор Кэндл,- представился Виктор.

- Едете в Уэлихолн? В отпуск или по работе?

"Лучше бы она продолжала нахваливать своих птичек",- подумал Виктор. Он не слишком-то любил откровенничать с первыми встречными, но закон вежливости, к его большому сожалению, никто не отменял. Парадоксальный закон вежливости... В свое время он не помешал Виктору по сути сбежать из дома и уехать в столицу без материнского благословения, но при этом сейчас обязывал отвечать какой-то незнакомой старухе.

- Еду домой. К празднику.

- Празднику?- на мгновение удивилась дама с птицами.- А, Канун! Конечно!

- А вы?- спросил Виктор, хотя ему было все равно: сейчас его занимало другое. Стоило удивлению от неожиданного возникновения попутчицы отступить, как к нему вернулись его страхи и зудящее ощущение ожидания. Скоро он приедет домой. Скоро он увидит Ее. Уже скоро... Интересно, Она ему что-то скажет? Или молча вышвырнет за порог?

- А я...- Мисс Хэтти глядела в пустоту перед собой. Она также сейчас находилась мыслями где-то далеко.- Меня позвали... Я там не была много-много лет и еще столько же не появлялась бы, но подарочки... да, подарочки, которыми они меня заманивают, стоят поездки. Стоят того, чтобы я собрала свою любимую ковровую сумку и своих малышей в дорогу.

"Странный ответ",- подумал Виктор и тут же признал, что он подходит чудаковатой женщине больше, чем слащавое сюсюканье с птицами.

- Я еду повидать внуков,- уточнила мисс Хэтти, и Виктор про себя усмехнулся собственной мнительности.- Давно не видела маленьких бесстыдников - совсем позабыли старую.

Виктор поглядел в окно - все те же туманные холмы, все те же огни, что порой на них вспыхивают...

Мисс Хэтти продолжила занудно рассказывать о своих занудных внуках, но он ее не слушал. Его терзали собственные мысли. Виктор спрашивал себя: "Зачем ты едешь домой?". Сердце настойчиво твердило: "Ничего хорошего тебя там не ждет".

Семь прошлых лет он отправлял открытки к праздникам, и этого всегда хватало. Из дома приходили пространные и душевные, чем-то напоминающие выдержки из личного дневника, письма сестры, яркие и пестрые ручной работы открытки младших членов семьи и добродушные, беззаботные, подчас анекдотичные послания дядюшки. Еще были письма от отца, в которых между строк проглядывала неизбывная тоска. В эти минуты Виктора не покидало ощущение, что он держит в руках не письмо, а стоит перед распахнутым в холодное утро окном - эти послания пронизывали обреченностью, хотя написанное в них говорило об обратном. Ему писали почти все, только Она - никогда.

В этом году Виктор как обычно домой не собирался - тем более редактор требовал осветить предпраздничную шумиху вокруг Хэллоуинского Дерева. Местные жители выбрали в Гринвичском парке самый древний и огромный дуб и развесили на его ветвях тыквы, точно плоды; у его основания должна была состояться так называемая Ярмарка Ужасов.

День обещал быть занимательным, и Виктор только-только влез в пальто, подхватил саквояж с портативным фонографом и фотографическим аппаратом; шляпа заняла положенное ей место на растрепанных рыжих волосах. Он повернулся к выходу, когда... в щель для писем в двери упал коричневый конверт. Падению конверта на овальный бежевый коврик сопутствовал бой дедушкиных часов в гостиной и грохот одного взволнованного сердца.

Виктор застыл на месте в нелепой позе, будто персонаж на фотографии, выхваченный из жизни в момент пляски с шарфом. Он не двигался и не спешил брать конверт, он даже не моргал, глядя на него, - Виктор уже знал, откуда именно тот пришел. И опасался его содержимого... Кто-то назвал бы это репортерской интуицией, а кто-то - предрассудками, но Виктор в ту же секунду понял, что в этом году Хэллоуинскому Дереву не доведется позировать для этого вот фотографического аппарата в этом вот саквояже этого вот оцепеневшего репортера.

Виктор пришел в себя, нагнулся и подобрал конверт. Получатель: "Мр. Виктор Кэндл, Роудвуд-парк, 34, Лондон, Соединенное Королевство". Отправитель: "Мисс Бетти Сайзмор, Крик-Холл, Уэлихолн, графство Эссекс, Соединенное Королевство". Все верно, письмо из дома. Но кто такая эта Бетти Сайзмор?

Пальцы Виктора дрожали, когда он вскрывал конверт и разворачивал письмо. С одной стороны его одолевало любопытство, но с другой ему совсем не хотелось узнавать, что внутри... Он словно откидывал крышку колодца, которым лет восемьдесят не пользовались: из письма тянуло затхлостью и опасностью, плесенью, сыростью и... снова опасностью. Оно было чертовски странным, это письмо. Почерк был незнаком.


"Виктор!

Бетти Сайзмор не существует. Это имя - выдумка: я не могу выдать себя, если письмо попадет не в те руки...

Молю тебя, ты должен приехать как можно скорее! Готовится что-то страшное... В Крик-Холл на праздник приглашены опасные и безжалостные личности. Вскоре дом будет многолюден как никогда - Канун призывает гостей. Некто по имени Иероним... Он уже здесь, хотя все отрицают это. Он бродит среди нас, но все делают вид, что его нет.

Это письмо, я полагаю, застало тебя врасплох, тебя переполняют сомнения, но я не могу написать всего (не те руки поблизости). Когда ты переступишь порог дома, ты сам все поймешь! Я понимаю, что тебе нет смысла верить моим словам, но все это не розыгрыш и не уловка, чтобы заманить тебя домой, - это призыв о помощи! Если ты не откликнешься, то надеяться мне больше не на кого. Поспеши! Будь осторожен и, молю тебя, внемли!


P.s: Когда приедешь домой, никому не говори о письме. Помни: Иероним!".


Подпись отсутствовала - лишь внизу было выведено "Крик-Холл", название родового особняка. К письму прилагался билет на поезд. И все. Подлинная загадка, загаданная в нескольких чернильных строках.

Что за странность? Что все это значит? Кто же на самом деле скрывается под псевдонимом "Бетти Сайзмор"? Виктор терялся в догадках, но не откликнуться он не мог - будто какая-то незримая сила толкнула его в спину, заставила покинуть лондонскую квартиру, забыть о работе и вспомнить о жизни, которую он называл кратко "То, вчера", всегда предпочитая сменить тему, когда кто-то о ней заговаривал. Вот так он и оказался в этом купе, в этом вагоне, в этом самом поезде...

Дверь купе неожиданно открылась. Ее стук оторвал Виктора от тяжелых мыслей, а мисс Хэтти - от рассказа о весьма посредственных достижениях ее неинтересных внуков. На пороге стоял высокий человек в длинном сером пальто. Он замер, будто затаил дыхание, и его руки безвольно повисли вдоль туловища; ссутуленные плечи и сухая фигура мужчины выдавали болезненность или смертельную усталость. Спутанные волосы ниспадали на узкое лицо, закрывая глаза.

Незнакомец принес с собой явно ощутимый холод. Влажный сквозняк прошелся по ногам Виктора, отчего ему стало зябко. Изо рта при дыхании начал подниматься пар - молодой человек и не предполагал, что сейчас так холодно: должно быть, кто-то из пассажиров открыл окно в конце вагона, а проводник и не заметил.

С появлением мужчины в пальто даже птицы в клетках начали вести себя странно - в них будто что-то вселилось: они принялись прыгать и мельтешить по своим маленьким тюрьмам, оббивая крылья о прутья.

- Гвинн...- проговорил незнакомец заунывно, будто зевая.- Гвинн Моулинг. Вы знаете ее?

- Эээ... Нет, простите,- непонимающе ответил Виктор и поглядел на мисс Хэтти. Птичница пристально смотрела на незваного гостя.

А тот будто бы и не услышал ответа:

- Моя милая Гвинн...- со стоном продолжал он.- Она была несчастна и сделала то, что сделала. Я не виню ее. Но... Гвинн, моя милая Гвинн... Как же я хочу тебя увидеть вновь.

Сложившаяся ситуация показалась Виктору крайне нелепой.

- Простите, мы не знаем Гвинн,- сказал он твердо. Таким тоном он обычно разговаривал с назойливыми коммивояжерами.- Будьте добры, закройте двери. Здесь настоящий сквозняк. Холодно!

Мужчина в пальто как будто не услышал. Он просто повернулся и пошагал по проходу прочь.

- Эй!- Виктор резко поднялся на ноги; задетая им шляпа упала со столика на пол. Молодой человек шагнул к двери и выглянул в проход. Там никого не было. Мужчина, спрашивавший о Гвинн, вероятно, зашел в соседнее купе.

Виктор раздраженно поморщился и сам затворил дверь. Вернулся на свое место у окна.

- Ваша шляпа, молодой человек.- Попутчица услужливо протянула Виктору его головной убор.

- Благодарю.- Взяв шляпу, он кивнул на закрытую дверь.- Странно, правда?

- Не вижу ничего странного. Они все возвращаются домой...

Ее ответ лишь усугубил абсурдность происходящего.

- Кто "они"?

- Те, кто покинул дом.

- Да уж...- пробормотал Виктор и подумал: "Спрашивается, почему нельзя говорить по-человечески, как в Лондоне? Вот она, неумолимо приближающаяся чертова родная провинция с ее чудаками".

- Вы не знаете, сколько еще осталось до Уэлихолна?- спросил он, сомневаясь, что получит внятный ответ.

- Станция "Уэлихолн" будет через четыре часа тридцать восемь минут,- не задумываясь ни на мгновение, сказала мисс Хэтти. Должно быть, у нее где-то под шалью тикал идеально точный хронометр, или она просто ляпнула первое, что пришло ей в голову. Виктор не стал вдаваться в подробности.

- Тогда вы не против, если я посплю где-то четыре часа тридцать пять минут?

- Как я могу быть против вашего сна?- удивилась попутчица как вполне разумный человек, и тут же добавила то, что мгновенно заставило Виктора усомниться в ее разумности: - Но вы должны помнить, что сон в пути опасен - думаете, чем же? Вы полагаете, что просто засыпаете и едете себе дальше, а потом просыпаетесь... и жизнь продолжается как ни в чем не бывало, так? А вот и нет! Не понимаете? Быть может, поезд, пока вы спите, свернул куда-то не туда, и вы прибываете в такие места, о которых лучше даже не задумываться. Или еще хуже: быть может, вы никогда так и не проснетесь, а вместо вас на вашей станции сойдет кто-то другой, лишь прикидываясь вами. Пока подлинный вы где-то там - потеряны в темном купе какого-то поезда в пустошах...- Мисс Хэтти поправила очки и вдруг улыбнулась.- О, не глядите так - я шучу, разумеется... Что же вы... А если серьезно, то все же стоит порой быть чуточку менее беспечным: вы не можете знать, кто зайдет в ваше купе, пока вы спите, кто сядет напротив, и какая встреча не значит ничего, а какая встреча значит... что-то.

Виктор кивнул, непонятно с чем соглашаясь. После чего вновь надвинул шляпу на лицо и закрыл глаза. И хоть он не доверял этой явно сумасшедшей женщине (она запросто могла что-то украсть или вытворить еще какую-нибудь пакость), его успокоил следующий мрачный вывод: "Вряд ли со мной сейчас может случиться что-нибудь хуже возвращения домой, которое меня ожидает. И, может быть, даже лучше, если поезд свернет не туда, или вместо меня сойдет кто-то другой. И тогда кто-то другой придет домой, а не я. И все, что намечается, свалится на него...". С этой логичной и завершенной мыслью он и заснул.


Поезд качнулся и встал. Виктор тоже качнулся и стукнулся головой о стекло. Шляпа слетела с макушки и упала на лампу, будто на специально предназначенную для нее подставку.

- Уэлихолн!- за окном раздавался трубный, как гудок паровоза, голос встречающего прибывших станционного смотрителя.- Уэлихолн!

Виктор оглядел купе - никого... Пустое сиденье напротив выглядело тоскливо и даже несколько угрюмо. Не было ни намека на то, что там вообще кто-то находился: пернатый, или же в очках и нелепой остроконечной шляпе.

Виктор похлопал себя по карманам, после чего проверил целостность замков на саквояже. Похоже, птичница все же была не из тех, кто обирает сонно-доверчивых попутчиков: и бумажник, и билет, а также - он удостоверился отдельно - письмо от Бетти Сайзмор никуда не делись.

- Что ж, кажется, действительно пора.- Виктор поймал себя на том, что уже в пятый раз открывает и закрывает защелки на сумке. Господи, как же ему не хотелось надевать пальто и обматывать шею этим удушающим шарфом.

Мимо окна прошел станционный смотритель в шинели и фуражке. В руке он держал колокол, заливающийся, как кот, которому прищемили дверью хвост. Гаркнув очередное "Уэлихолн", служащий вокзала привел Виктора в чувство.

"Неизбежное, как говорит шеф, неизбежно,- подумал Виктор,- поэтому или ты выпустишь тираж, или тебя пустят в тираж - третьего не дано. Так что отрывай задницу от сиденья, Кэндл, и вперед".

- Вперед,- поморщился Виктор с презрением к самому себе.- Не зря же ты столько тряс свое тщедушное тельце по этим шпалам.

Он поднялся рывком, будто бы отклеивая себя от сидения. Мгновение - на пуговицы пиджака. Мгновение - на пальто. Шарф - спиралью вокруг шеи. Переместить шляпу с лампы на макушку, не забыть сумку...

Виктор сошел с подножки на мощеный плиткой перрон и погрузился в утренний туман и паровозный пар. Он мгновенно утонул в толпе отправляющихся, встречающих, носильщиков с их вездесущими тележками и продавцов с их не менее вездесущими переносными лотками. И вдруг в этом шевелящемся в серых клубах многоголовом, многоногом, многочемоданном существе Виктор Кэндл увидел это лицо.

Было видно, что она заготовила совершенно иную реакцию, - быть может, даже холодность, строгость и едкую обиду за то, что он так долго не показывался ей на глаза, но стоило им встретиться взглядом, как на ее губах сразу же расплылась широкая улыбка, отчего Виктор вспомнил, почему называл ее в детстве лягушонком.

Правда, сейчас она мало чем напоминала ту костлявую, несуразную одиннадцатилетнюю девчонку, которую он оставил здесь семь лет назад. Перед ним стояла красивая девушка в узеньком бордовом пальтишке. Волосы цвета воронова крыла торчали длинными матовыми прядями из-под красной вязаной шапки. Больше Виктор ничего разглядеть не успел...

- Вик!- Она бросилась ему на шею с такой порывистостью, какая возникает лишь в последний момент, - ее нельзя запланировать заранее.

Виктору стало неловко.

- Здравствуй, кроха Крис,- пробормотал он ей в ухо - или точнее в прядь черных волос, закрывающих это ухо.- Я тоже очень рад тебя видеть, но обниматься с дорожной сумкой в руке, знаешь ли, не очень удобно.

Кристина Кэндл отстранилась и снова сделала "лягушонка":

- Занудой был - занудой и остался. А я-то думала, университет и Лондон тебя изменили!

- Боюсь, это им оказалось не под силу.

Люди вокруг толкались. Туфли ступали по ногам Виктора, чемоданы бились окованными углами в его бока. Порой кто-то бурчал: "Извините" - но чаще прохожие даже не замечали причиненных ими неудобств. На станции было слишком людно как для такого маленького города, как Уэлихолн. И в основном, прибывающие. Виктор решил, что, как и он, они приехали к празднику, который только здесь, кажется, и умеют отмечать.

Сестра глядела на него в упор, изучая, как будто он - вскрываемый в лаборатории биологии мышонок. Виктор потупил взор - он не мог долго смотреть в эти беспросветно-черные глаза - такие же глаза, как у Нее. Глядя на Кристину, он будто бы уже видел позабытое и с таким страхом ожидаемое осуждение.

- Ладно, пошли скорее к машине,- наконец, сказала сестра и отвернулась.

Кристина подхватила тяжеленную сумку брата и с показной легкостью потащила ее прочь с перрона, мимо больших часов, билетных касс и привокзальных лавок. Цокот каблучков ее рыжих остроносых сапожек, которые весьма дополняли "осеннесть" одежды, эхом отозвался от плит пола старенького зала ожидания.

Виктор следовал за сестрой, как собачонка на поводке, и они уже почти покинули здание вокзала, когда вдруг кое-что привлекло его внимание. На одной из скамеек зала ожидания он заметил знакомую фигуру. Виктор мог бы поклясться, что видел остроконечную шляпу и блеснувшие плошки очков, но стоило между ним и бывшей попутчицей пройти какому-то торопящемуся пассажиру, как на том месте, где она только что, якобы, находилась, никого не оказалось.

- Эй!- раздался сопровождаемый щелчком пальцев возглас от дверей. Это Кристина пыталась привлечь его внимание.- Я-то понимаю, что ты домой не торопишься, но у меня еще дела в городе - нужно по дороге заехать за Крендельком.

- Твой ухажер?- невесело усмехнулся Виктор, подойдя. Вслед за сестрой он протиснулся через старую вращающуюся дверь.- Ты называешь его Кренделек? Как омерзительно мило...

- Ха! Можно сказать, ухажер - хлопот от него не меньше!- Кристина звонко рассмеялась.- Крендельком только я его называю за то, что он ворует крендельки из вазы в гостиной. Вообще, он любит, когда его величают Коннелли, - он у нас птица тщеславная. Сейчас Кренделек у ветеринара - какая-то напасть с глазами. Отдали позавчера. Сегодня не только ты возвращаешься домой.

- Ты что, завела канарейку?

Округлившиеся глаза сестры можно было использовать в качестве двух печатей под документом, заверяющим, что Виктор - болван.

- Почему канарейку? Коннелли - кот!

- Ну, ты что-то говорила о тщеславной птице, я и подумал...

- Это же фигура речи! А вы ведь у нас еще репортер, мистер Кэндл, - вам ли не знать таких вещей! Канарейка, хм...

- Отстань.- Виктор насупился. Неужели он виноват в том, что сейчас почти не соображает и будто бы плывет по ветру, как один из этих влажных туманных клочьев, в ожидании, пока его не принесет к порогу, который он бы с радостью миновал стороной?!

- О, а вот и "Драндулет"!- Кристина щелкнула пальцами - судя по всему, это было ее новой вредной привычкой. Прежней, как он помнил, было частенько чесать нос, причем всей пятерней, что выглядело жутковато.

Виктор застыл. Да, это был он. "Драндулет" на самом деле представлял собой старенький двухдверный "форд" модели "А". Радиатор, напоминающий кривой оскал, проржавел, и никто явно не собирался его менять. Две круглые фары, установленные на покатых передних крыльях по бокам радиатора, походили на усталые глаза хронического больного. Капот, длинный и узкий, как гоблинский нос, был нечищен, а прямоугольные стекла в рамах закоптились так, будто в салоне долго жгли керосинку.

"Драндулет" и впрямь постарел. И как он еще ездит в таком состоянии?

Помнится, Бэзил, покойный дворецкий Кэндлов, возил их с сестрой на этой машине в школу, после чего заезжал на рынок и в лавки, забирал почту, встречал на вокзале деловых партнеров отца и доставлял их на "Свечную фабрику Кэндлов". А затем возил уже отца и его гостей в ресторан, и домой, в Крик-Холл, где те, бывало, останавливались, а после вновь ехал в школу, но уже забирать детей семейства. Годы прошли. Бэзил умер. Семейное предприятие зачахло. Отец потерял всех партнеров и свое дело. На кованую ограду фабрики повесили огромный замок. Детей стали возить на школьном автобусе, а "Драндулет" остался стоять в гараже. И вот теперь его, Виктора, младшая сестра колесит на нем по городу. Что ж, лучше так, чем постепенное ржавление и превращение в груду металлолома. И все-таки странно, что ей удалось заставить эту железяку двигаться.

Кристина закрепила сумку Виктора на задней стенке "Драндулета", где располагался старый, как само время, клетчатый чемодан-кофр, села за руль, отворила для брата дверцу.

- Ну, чего ждешь?- нетерпеливо спросила она. Кристина всегда была непоседливой и неугомонной - что ж, это не изменилось.

Виктор, задумчивый и преисполненный угрюмых воспоминаний, словно погрузившийся в чужой ветхий фотоальбом, ступил на подножку и сел в салон.

Дверца захлопнулась за ним сама собой. Не успел он удивиться, как машина дернулась и покатила по улочке, скрипя рессорами и кашляя дымом, казалось, не менее чем из дюжины выхлопных труб.


"Драндулет" трясло и качало на ухабистой мостовой. Виктор сидел рядом с сестрой, которую совсем не знал, в старой семейной машине, медленно пробирающейся сквозь давно оставленный им город. Он будто бы ехал по страницам памяти и снов, по выцветшим фотографиям, запечатлевшим то, что все так любят называть этим тоскливым словом "Прошлое".

Они ехали по улочкам, туманно-серым и неприятно-знакомым. Все здесь о чем-то напоминало. Вот в этой пекарне он подрабатывал после школы - таскал мешки с мукой, топил печи и следил за противнями. По этой улице за ним гнались мальчишки, любившие поиздеваться над "хилым сыночком" тогда еще "богатеньких" Кэндлов. В той подворотне он от них прятался. А у мясной лавки мистера Брекли его таки отыскали. Ох, и крепко тогда досталось... Вот в этом, выкрашенном в темно-зеленый цвет, газетном киоске работал когда-то мистер Кинни, который зачитывал всякому проходящему мимо утренние новости с таким упоением, как будто это были приключенческие романы. Обычно его не слушали - либо игнорировали, либо потешались над ним: сумасшедшим был этот мистер Кинни.

Виктор глядел через покрытое пятнами копоти стекло, и весь городок представал для него невзрачным, сырым, осенним до крайности. Мимо гудя проехал дерзко-желтый школьный автобус, развозящий учеников на окраины города. Автобус двигался быстрее "Драндулета" - судя по всему, его водитель был все же занят управлением рулем, рычагами и педалями, а не беззаботной болтовней, как Кристина.

Сестра оказалась той еще трещоткой: она рассказывала обо всем, что показывают в городском театре, о парне с Можжевеловой улицы, который продает розы в лавке своей матери, что-то о своей скучной работе в библиотеке, о подругах Дороти и Эбигейл, которые "Ну точно тебе понравятся, Вик".

Виктор почти ее не слушал - он глядел на ржавые фонарные столбы, на облетевшие деревья и вороньи гнезда в их ветвях. В этих парках они когда-то гуляли с Сашей и думали, что все у них будет хорошо, что они навсегда останутся такими, счастливыми и любящими друг друга. По этим тротуарам они когда-то с ней ходили, обнявшись. В этих кафе они сидели и потягивали кофе и поцелуи. Саша... самый бледный и хрупкий из всех призраков, которые он оставил, предпочел забыть. Саша... именно из-за нее он и бросил все - сбежал, прикрываясь неуемным желанием учиться и работать в большом городе, в самой столице! Но, к сожалению, легче не стало, и по сути он лишь сменил парки с тихими аллеями и древними деревьями Уэлихолна на свинец Темзы и ледяную брусчатку Лондона. Грызущую днями и ночами тоску, чувство утраты и разбитое сердце не излечить переменой обстановки. Кто бы. Что. Ни говорил.

Виктор поглядел на сестру. Она совсем на него не похожа. Такие люди просто не умеют унывать: они чересчур эмоциональны, экспрессивны - они скорее сожгут полгорода, чем позволят кому бы то ни было вогнать себя в меланхолию. Он хорошо помнил те письма, которые она ему писала. Яркие и искрометные, короткие и подчас безумные - подростковые письма исключительно живой и склонной к романтике натуры.

Что может больше сказать о человеке, чем его профиль. Да, этот профиль... Ее нос со слегка вздернутым кончиком, изогнутая, будто в вечном изумлении, бровь, ее прищуренный глаз и этот слегка опущенный уголок рта. Задор и немного коварства, много жизненной страсти и сил, непреклонная, по-детски непримиримая воля - вот, кем была Кристина Кэндл. Даже матери оная, помнится, устраивала "веселые" деньки - единственная, кто смел сказать ей слово поперек.

- ...и ты совершенно его не узнаешь,- продолжала она щебетать, будто бы находясь в совершенно ином временном потоке.- Он повсюду бродит в этом нелепом халате и носит с собой бумажник, полный носовых платков. Вот смех-то...

- Как ты узнала, что я приеду?- спросил Виктор.

Вопрос был вроде как нейтральным. Простое любопытство без какой-либо подоплеки. Якобы. Но Кристина вдруг замолчала и нервно посмотрела на него, после чего вновь переключила внимание на туманную улочку, по которой ехал "Драндулет".

- Что?- спросила она слегка завышенным голосом.- О чем ты?

"Быть может, таинственная Бетти Сайзмор - это Кристина?" - предположил Виктор, глядя на сестру.

- Ну, я ведь не писал, что приеду,- с деланным равнодушием сказал он.- Думал еще, что буду добираться до Крик-Холла битый час. Схожу с поезда, а тут ты...

Услышав пояснение брата, Кристина явно успокоилась:

- Дядюшка Джо сказал. Шепнул вчера вечером: "Приедет Виктор. Первым утренним поездом. Тринадцатый вагон. Встреть его. Только никому не говори". Ууууу...- протянула сестра, сложив губы трубочкой, после чего рассмеялась,- какие мы скрытные. Хотя...- Кристина вдруг помрачнела - Виктор понял: "Подумала о Ней",- я прекрасно понимаю, почему ты никому не сообщил о своем приезде.

"Значит, за всем стоит дядюшка Джо, этот с виду добренький и покладистый человечек, который никому и плохого слова не скажет. Которого едва ли не обманом втянули в эту семью, о чем он не раз вслух сожалел. Неужели он прислал письмо и подписался "Бетти Сайзмор"? Что за бред?"

- Признайся,- сказал Виктор.- Отчего ты занервничала, когда я спросил тебя о встрече?

Кристина снова бросила на него короткий резкий взгляд. На этот раз Виктор успел прочесть в нем волнение.

- Ладно. Только никому ни слова. Особенно... сам знаешь кому. Она будет в ярости. Тот парень из цветочной лавки с Можжевеловой улицы. Я заехала к нему выбрать себе цветок, ну ты понимаешь, перед тем как встретить тебя, и едва не опоздала на вокзал, а его мамаша та еще пиявка: "Мы Кэндлам цветов не продаем..." Ой-ой-ой, тоже мне, как будто мне есть дело до ее...

Виктор больше не слушал. Он вновь поглядел в окно.

"Драндулет" вынырнул из тесных квартальчиков и оказался возле старого парка. Фасадом на парк глядела школа, в которую когда-то ходил Виктор. Сейчас там, должно быть, учится Томми, его младший брат. Ему около одиннадцати. Интересно, какой он? Похож на отца или на Нее?..

Тем временем они остановились на перекрестке. По пешеходному переходу с трудом тащила себя и торчащие из коричневого пакета покупки какая-то старушка. Мимо по тротуару пробежал худой серый пес и скрылся в тумане.

Внимание Виктора привлекли несколько человек, стоявших в некотором отдалении и угрюмо подыгрывавших скрипу ветвей деревьев и вою ветра. Бродяги-музыканты. Руки в дырявых перчатках перебирают струны, пилят смычком, нагнетают гармонические меха. Залатанные шапки, видавшие виды шляпы и пальто. Обувь столь же чиста и опрятна, как и лужи, в которых она находится. Перед музыкантами на тротуаре лежала шляпа, голодным подкладочным ртом молящая о нескольких пенни.

Они были жалкими, эти бродяги, играющие свою ирландскую музыку под сильным листопадом, как, собственно, большинство бродяг, но что-то в них было такое... такое... Виктор даже не сразу понял что. Ему просто вдруг показалось, будто бы за непритязательным видом этих людей и за потертым лаком их инструментов кроется нечто большее. Нечто, что пытается вырваться в мир, - некое существо, просовывающее суставы сухих когтистых пальцев из резонаторных отверстий инструментов...

Один из бродяг пел хриплым пропитым голосом. Никто из редких прохожих не оценил - не бросил ни монетки: казалось, будто Виктор вообще единственный, кто их слышит. До него не сразу дошло, что он слушает голос, а не песню. Встрепенулся он лишь в тот миг, когда услыхал свое имя.

Бродяга, подыгрывая себе на аккордеоне, пел:


...Виктор и его демоны ищут тебя...


В Лондонском смоге я встретил его,

Пропивал свою жизнь и не знал он того,

Что хоть пей, хоть не пей, а сгинешь, как все:

Скорбя о любви. ...Вот я и рядом присел.


Он все скулит: "Что за черт? Как же быть?

Эй, друг, посоветуй, как мне поступить!".

"Вот, выпей, дружище", - налил я ему.

И вместе в тот вечер пошли мы ко дну.


Виктор все говорил, был навеселе.

Сожалел, что сбежала она на метле,

Что компа́с его сломан, и карт не достать,

Что не может невесту нигде отыскать.


Виктора отвлек скрип, вдруг раздавшийся сбоку. Он повернул голову и увидел, что Кристина, наклонившись всем телом к лобовому стеклу, закусила губу и скрючилась, походя на какого-то жуткого горбуна. При этом она сжимала руль с такой силой, что он, казалось, вот-вот треснет. Сестра испепеляла взглядом старушку, переходившую улицу. А старушка все шла и шла. Дюйм за дюймом...

Бродяги запели нестройным хором. Судя по всему, это был припев. Виктор снова поглядел на них. Они покачивались то ли в такт музыке, то ли на ветру.


...Виктор и его демоны заявились в город,

Уж поздно сбегать - им дай только повод,

За пинтой не спрячешься, душу скребя.

Виктор и его демоны ищут тебя...


Сказал он: "Прости мне, друг, это нытье,

Мне б в Темзы объятья, чтоб не помнить ее,

Но за каждым углом и в каждом окне

Ее вижу лицо, ее слышится смех.


И почему обвенчался я с ведьмой?! Вот черт!

Уже третий по счету этот город и порт..."

Виктору сказал я, чтоб впредь меньше пил.

А сам ему виски до края налил.


Судя по исполненному ненависти и ярости шепоту нетерпеливой сестрицы, старушка, переходящая улицу, являлась самым медленным существом во вселенной. Она, будто нарочно, едва-едва брела и, казалось, пребывала напротив фыркающего и трясущегося "Драндулета" уже целую вечность.

Кристина в силу своей энергичности и непоседливости не могла выносить подобное спокойно. Она явно воспринимала каждое едва заметное движение старушки, как личное оскорбление.

Музыканты тем временем продолжали свою заунывную историю...


И вот мы сидим: он говорит, а я пью.

Он изливает мне душу, ему я - свою.

Не замечаю, что наши истории схожи,

Что жалобы те же. Эх, две пьяные рожи!


Трактирщик кричит: "Плати-ка за виски!"

Я глянул: приятель ушел по-английски.

Я хотел объясниться, ничего не тая,

Но хмуро трактирщик глядит... на меня?..


И виски закончился, и хмель отпустил.

Дурно мне - видимо лишку хватил.

И за столом никого, кроме, разве, меня,

Как будто я - это Виктор, а он - это я.


И снова они затянули угрюмый припев про этого Виктора, которого не существовало, и про шайку его демонов.

Старушка с покупками, наконец, оказалась на безопасном расстоянии от гнева и нетерпения Кристины. "Драндулет" рыкнул, фыркнул, чихнул дымом из выхлопов и тронулся.

Слова уличного певца постепенно становились тише, поедаемые воем осеннего ветра. Музыка стихала, а фигуры бродячих музыкантов в круглом треснутом зеркале заднего вида становились все меньше. Виктор не мог оторвать от них взгляд, боясь моргнуть и выпустить их из виду. В его голове появилась зыбкая мысль о совпадении... "Виктор и его демоны"... Конечно же, он слышал раньше эту старую ирландскую песню, но то, что он ее услышал сейчас, когда вернулся домой!.. Когда он вернулся в... город. А каких демонов он, словно герой песни, мог привезти с собой? Тоску? Свою извечную спутницу - меланхолию? Боязнь и с тем же противоречивое острое желание переступить порог родного дома? Да, демонов набралось на маленький карманный ад.

"Виктор и его демоны заявились в город..." О, если бы он только мог знать...


Виктор и до того чувствовал себя неуютно в старой семейной машине, сидя подле родной сестры, которой сейчас он был чужим ровно настолько же, насколько был близок в детстве. Но теперь с ними в "Драндулете" присутствовал еще кое-кто. Или вернее - некто. А уж если учесть его самолюбие, то и вовсе - Некто.

Это был весьма горделивый, вальяжный и эксцентричный джентльмен. Своенравный попутчик сидел сзади и молчал всю дорогу. Ощущая его присутствие за спиной, Виктор чувствовал озноб на той самой, упомянутой спине.

Кот Коннелли возлежал на мягкой подушке в вязаной наволочке. На его шее красовался алый бант, а на глазах - что было весьма странно - белая повязка.

- Это временно,- протянула Кристина и свернула подле городской библиотеки; она помахала какому-то знакомому - пешеход ответил на приветствие.

- А что с ним?

- Я не разбираюсь во всей этой кошачьей медицине.- "Драндулет" как раз нырнул под ржавую арку, на которой неровными бронзовыми буквами было выведено: "На холм Ковентли". Со стороны церкви ударил колокол, разнося по городу заунывные плачущие отзвуки.- Но кажется, у него появился... эээммм... негативный взгляд.

- Кот-пессимист?- удивился Виктор.

- Нет. Просто Кренделек видит все в обращенных тонах, как негатив фотографии.

Кот услышал свое имя. Механически медленный и отточенный поворот головы мог значить лишь одно: "Не называй меня этим глупым прозвищем при нем".

- Только представь,- восторженно продолжала Кристина,- белое стало черным, а черное - белым! Ужас! Поэтому с повязкой ему лучше.

Коту, очевидно, вся эта тема была не слишком приятна, и выражалось это в его недовольном выражении видимой части морды. Виктор решил не продолжать расспросы. Вместо этого он снова уставился в окно.

Туман отступил, будто кто-то разом стянул чехольную ткань со старой мебели, открывая взору фонари на столбах, проволочные линии телеграфа, двух- и трехэтажные дома с покатыми крышами, которыми, точно деревьями, порос холм. А еще стали видны люди.

Славные жители Уэлихолна больше не могли прятаться во мгле, в которой они, кажется, чувствовали себя весьма уютно. Они выглядели раздраженными, подняли воротники пальто, кутаясь от ветра; некоторые особенно чувствительные к непогоде личности спрятали головы от редкой мороси под зонтиками.

Кристина молчала: то ли думала о чем-то своем, то ли считала дворняг, показывающихся порой на окраинах скверика, мимо которого они как раз проезжали. Настроение Коннелли сейчас вообще было невозможно разобрать - кот сидел, не шевелясь, и глядел перед собой. Хотя и в этом Виктор не был уверен - все из-за повязки.

Когда Кристина крутанула руль в очередной раз - Виктор вздрогнул от неожиданности, - показались знакомые очертания дома.

Это место было старым, морщинистым, от него веяло чем-то нездоровым. Подобные дома обычно обходят стороной, но только не этот. О, только не этот. Здесь всегда ошивалось множество народу: дальние родственники, различные неприятные знакомые родителей и совсем уж странные личности, заявляющиеся порой без приглашения и чувствующие себя как дома.

Крик-Холл представлял собой большой особняк: три этажа и чердак в придачу. На улицу выходила дюжина окон; некоторые из стекол были витражными. Стены поросли плющом, вьющимся хмелем и диким виноградом так плотно, что дом казался одетым в зелень, как огромный зверь в шкуру. Полосы листьев шевелились и шелестели, расходясь волнами по стенам, когда ветер их касался. Зеленоватая черепичная кровля требовала ремонта, но у хозяев уже примерно с полвека все никак не доходили руки. Как, впрочем, и до окружающего дом неухоженного сада, поросшего бурьяном и вереском.

"Подумать только... семь лет прошло, а здесь ничего не изменилось. На соседней улице могут разрываться снаряды, а в Крик-Холле, как и всегда, будет сонно и тихо, и дым будет лениво подниматься из кирпичных дымоходов..."

Виктор бросил взгляд на свое окно. Чернеет... Значит, ли это, что Она никого не поселила в его комнате?

Возле ограды сидел старый соседский пес. Завидев "Драндулет", он вскочил на все четыре лапы и радостно завилял хвостом. Судя по всему, Кристина его подкармливала.

- Слушай, Вик,- сестра прервала молчание, когда они заехали на вымощенную камнем подъездную дорожку,- я поставлю "Драндулет" в гараж, а ты пока иди в дом.

- Хитрая какая. Хочешь избежать бури?

- А что если и так?- с вызовом бросила Кристина и, обернувшись к заднему сиденью, стряхнула с подушки явно осуждающего ее поведение кота. Под подушкой обнаружилась небольшая сумочка.

- Хорошо-хорошо,- поспешил успокоить ее Виктор.- Буду выдерживать напор грозы в одиночку.

- Ты заслужил,- безжалостно добавила сестра.

- Гм... еще бы...


"Драндулет", пыхтя и фыркая, исчез за домом, а Виктор направился к крыльцу. Шаги каблуков по дорожке отдавались так знакомо гулко.

Виктор поднялся по ступенькам и оказался в полутьме, созданной эркером, - фонарь в нише над дверью, понятное дело, не горел - было слишком рано. Со стороны могло показаться, будто нервно сжимающий саквояж приезжий, который только что, вроде как, стоял тут, перешагнул куда-то в совершенно другой мир. Что ж, в какой-то степени так и было...

Виктор глядел на дверь почти в упор. Вишневого цвета, в некоторых местах с облупившейся краской, на уровне груди - дверной молоток в виде бронзового треугольника, каждая сторона которого состоит из символической свечи - дань семейной традиции. Виктор вздрогнул, кое-что вспомнив.

Он медленно опустил взгляд, и, сглотнув вставший в горле ком, уверился: он по-прежнему был там, на своем месте.

Порог Крик-Холла возвышался над площадкой крыльца всего лишь на полтора дюйма или около того. С левой стороны он, будто нижняя губа, искривленная в усмешке, был чуть выше - покосился за то время, что здесь жили Кэндлы. Дедушка когда-то рассказывал, что их дом, как дерево, вырос именно из этого порога, и почти за четыреста лет, что Крик-Холл стоит на холме Ковентли, он ничуть не изменился. Порог Крик-Холла повидал и чумные шествия, и костры, на которых сжигали людей, и даже битву под холмом Ковентли, когда, по легенде, мечи скрещивались с ведьмовскими жезлами, а благочестивые рыцарские сердца оплавлялись под воздействием колдовских зелий.

Кто только не переступал через порог Крик-Холла! Виктор не помнил имен, которые называл ему дед, но в его памяти четко отпечаталось, что эти имена были грозными и величественными. Дедушка напугал Виктора своими мрачными и жестокими сказками, в которых всегда проливалась кровь, полыхали пожары, звенели кандалы и неизменно упоминался покосившийся порог Крик-Холла. Виктор никогда не любил эту кривую деревяшку. В детстве он даже старался не наступать на нее лишний раз.

Сейчас же и порог чуть постарел, и сам дедушка отбыл на тот свет с котомкой, полной грехов и благостей, да и Виктор стал старше и, как он надеялся, умнее. Он больше не верил в суеверия и стариковские россказни, доверяя лишь типографской краске на бумаге газет, но... Этот дом... нет, дом никому не позволит заявиться к его двери с собственным прагматичным, рациональным взглядом и претензией на будто бы взрослость. Если ты в нем вырос, то, как бы странно и нелепо это ни звучало, ты еще не вырос. Как для стариков их внуки навсегда остаются детьми, так же и ты - ребенок для этого дома. И если ты вдруг хотя бы на мгновение рискнул предположить, что тебе, к примеру, двадцать шесть лет, и ты вполне себе взрослый, то, уж поверь, этот дом быстренько докажет тебе обратное - у него найдутся средства.

Вот и Виктор вдруг будто бы вновь вернулся в свои двенадцать. Словно он пришел из школы и боится зайти внутрь, ожидая наказания за какую-то оплошность. Да уж, сейчас его "оплошность" заключалась, ни много, ни мало, в побеге из дома. Если вы когда-то сбегали из дома, бродили где-то семь лет, а потом решили вернуться, то прекрасно поймете, что чувствовал и о чем думал Виктор. Если же не сбегали, то это именно тот момент, когда должно родиться предположение: "А быть может, и не нужно?".

Дрожащими пальцами Виктор достал из внутреннего кармана пальто связку ключей. Найдя нужный ключ, он просунул его в замочную скважину и попытался повернуть. Неизвестно, на что он рассчитывал: должно быть, собирался распахнуть дверь, ворваться в дом, как стремительный порыв ветра, и как можно скорее пережить ожидающий его миг встречи с Ней... но все его планы рухнули в одночасье. Ключ и не думал поворачиваться.

- Что за черт?- Виктор шлепнул саквояж на площадку крыльца, двумя руками схватился за головку ключа и принялся с силой на нее давить. Пальцам было больно, лоб под шляпой покрылся потом, от напряжения даже скрипнули зубы. И все же ключ не подавался ни на волосинку.

"Постучать?- подумал Виктор и тут же испугался собственной мысли: - А что если Она откроет дверь? И тут же захлопнет ее перед моим носом... Что же делать?"

- Вам помочь, сэр?- раздался вдруг за спиной хриплый голос.

Виктор даже подпрыгнул от неожиданности и обернулся.

Снизу вверх на него глядел неопрятный старик в дряхлом черном пальто с заплатами на локтях; красно-синий выцветший шарф висел на тощей шее. Старик был почти полностью лыс, хотя несколько длинных сальных прядей свисали по сторонам его лица. Встопорщенные брови хмурились, нос горбатился, а сеть морщин плавно переходила в седую щетину. Глаза в прожилках из лопнувших кровеносных сосудов выглядывали из разношенных мешков век - они пытливо взирали на Виктора.

- Вам помочь, сэр?- повторил незнакомец и склонил голову набок, будто подставляя свое большое вислое ухо под будущий ответ.

- Вы кто такой?- не совсем вежливо, или, если точнее, совсем невежливо спросил Виктор.

- Я здесь служу.- Старик кивнул на дверь.- У Кэндлов, сэр. У вас не получится открыть дверь.

- Вы садовник? Она наняла садовника?- Виктор с сомнением поглядел на неухоженный сад.- Это на Нее не похоже... И что же с дверью?

- Дело не в двери, сэр.

- А в чем тогда?

- В замке и ключе.

- И что садовник может понимать в замках и ключах?

Старик покачал головой.

- Я не садовник, сэр. И не говорил, что я садовник. Да и цветы я не слишком жалую. Разве что чертополох, когда он цветет. На моем окне сейчас цветет чертополох. Полезное растение, смею заметить, сэр, и красивое... Вам нравится чертополох?

"Никому не нравится чертополох",- подумал Виктор, но вместо этого спросил:

- Тогда кто же вы такой, если не садовник?

- Мое имя Стюарт Биггль, я хранитель ключей.

- Кто-кто?- недоуменно проговорил Виктор.

- Хранитель ключей - служу у Кэндлов в Крик-Холле.

- Да, я услышал. Просто не знал, что в этом доме развелось столько дверей, что без ключника не обойтись.

- Не смею судить об этом, сэр,- пробормотал Биггль.- Вам помочь открыть дверь?

- Если вас не затруднит.- Виктор вытащил - почти выдрал - ключ из замочной скважины.

- О, меня не затруднит - это ведь моя работа.

Старик полез под пальто и достал оттуда большую связку ключей; их на кованом кольце было столько, что сам собой напрашивался вывод: либо этот Биггль служит хранителем ключей не только в Крик-Холле, а еще в доброй дюжине домов, либо в родовом гнезде за время отсутствия непутевого Кэндла действительно развелось множество незнакомых ему дверей.

Что-то бормоча, Биггль начал ощупывать ключ за ключом, глядя не на связку, а прямо перед собой, полностью доверяя кривым узловатым пальцам. Наконец, он довольно хмыкнул и шагнул к двери. С виду ключ, который он держал в руке, был точь-в-точь таким, как и у Виктора, только несоизмеримо древнее.

- И вы не спросите, кто я?- поинтересовался молодой человек.- Вам что, разрешается впускать в дом кого угодно?

- Я знаю, кто вы, мастер Кэндл.- Глядя в глаза Виктору с нескрываемой усмешкой, старик с завидной легкостью повернул ключ в замочной скважине.- Добро пожаловать домой, сэр.

Мистер Биггль вытащил ключ и толкнул дверь. После чего отошел за спину Виктора, давая ему пройти, но тот замер, точно восковая статуя, не в силах отвести взгляд от дверного проема. Из дома на него дыхнуло жаром, как из печки с открытой заслонкой. В прихожей было темно и тихо.

- Биггль, а вы случайно не знаете, где...- Виктор обернулся к старику и замолчал, не закончив мысль.

На крыльце молодой человек был в полном одиночестве. Хранителя ключей и след простыл - должно быть, незаметно удалился, пока хозяйский сын всматривался в темноту и топтался на месте в нерешительности.

- Что ж...

Виктор поднял сумку. Набрав в грудь побольше воздуха, он сделал широкий шаг, чтобы невзначай не зацепить порог, и оказался в доме. Дверь закрылась за его спиной...


Дом встретил его тишиной: лишь огромные напольные часы тикали в прихожей. Никого поблизости, вроде бы, не было - что очень странно. И где же эта Кристина, которая так долго ставит машину в гараж?!

Виктор снял шляпу, пальто и шарф - повесил все на знакомую с детства вешалку-стойку. Надо же, вот и отцовское клетчатое пальто! Рядом - дядюшкино пальто с отсутствующей третьей пуговицей, а немного в стороне висит Ее строгое темно-зеленое пальто. Виктор огляделся. Не только вешалка и вещи на ней остались прежними - в прихожей будто бы даже все тени располагались на своих старых местах. Зеркало у двери, узкий коридорчик, ведущий в библиотеку, чернеющие проходы в прочие помещения дома. Широкая лестница напротив входной двери соединяла этажи, словно ломаный хребет. Где-то там, наверху, стоит пустой и холодной его старая комната...

Виктор пересек прихожую, направился к лестнице и уже собирался было подняться к себе, когда услышал приглушенные голоса из-за двери справа. Кухня. Там кто-то был.

"Ну, еще бы!- подумал Виктор.- Время ведь близится к полудню - приготовление обеда, должно быть, в самом разгаре. И что делать? Пойти сразу в комнату или сперва...".

Победив последние сомнения, Виктор направился на кухню, открыл дверь и остановился в проходе.

Он не ошибся - как раз готовился обед. По полу густым туманом стелился пар, вытекающий из кипящих кастрюль и казанков. На плите ярко горел огонь, а в углу сонно урчал и порой вздрагивал огромный бурый холодильник. Из-под потолка свисали гирлянды сковородок и котелков, половников и ножей; им соседствовали связки сухих грибов, пучки трав и кореньев. В кухне стоял сильный запах пряностей - Виктору захотелось чихнуть...

Голоса, которые он услышал из-за двери, принадлежали большому радиоприемнику, едва проглядывающему в нагромождении различных банок, полных чего-то столь непритязательного, что желудок Виктора мгновенно рухнул куда-то вниз, стоило ему на них взглянуть. Он заставил себя отвести глаза и натолкнулся взглядом на то, что поначалу принял за очередной клуб пара.

Виктор затаил дыхание, его сердце забилось еще стремительнее. Это была Она. Конечно же, он мгновенно узнал ее. Как будто и не прошло столько лет.

Ловко управляясь с ножом, спиной к нему стояла худощавая женщина с пышной копной рыжих, слегка прихваченных сединой, волос, собранной в узел на затылке.

Мама... На ней было то же самое платье, что и тогда - в последний раз, как он ее видел: вязаное сиреневое платье с цветочным узором; на месте был даже передник. Виктору захотелось плакать. Правда, возможно, плакать ему захотелось оттого, что она как раз нарезала лук: нож, будто клацающий клык, стучал по дощечке.

Странный необъяснимый порыв толкнул Виктора вперед. Он быстро подошел к маме, поставил саквояж на пол и, не подумав, что она может порезаться, закрыл ей глаза руками: "Угадай кто?". Нож завис в воздухе - она прекратила резать.

- Иероним?- спросила мама.- Что, уже начинается? Так скоро, но я ведь не готова, и ты знаешь...

Она оторвала чужие ладони от глаз и радостно обернулась. Она была еще совсем не стара, да и строгие вороньи черты ее лица никуда не делись: высокий лоб, чуть впалые щеки, острый нос, тонкие губы, пронзительный взгляд. Улыбка мамы мгновенно потускнела, стоило ей осознать, кого она видит перед собой.

- А, это ты...

Как будто ничего не случилось. Как будто он не покидал родной дом, а всего лишь вышел за сахарными крендельками в кондитерскую на Хартвью-лейн, что за углом.

Виктор стоял, словно пыльным мешком прихлопнутый, настолько его обескуражила реакция матери. Лучше бы она начала ругать его, угрожать, проклинать, плакать... Он ожидал чего угодно, надеясь на объятия, боясь ее гнева, но... эта холодность, это равнодушие... они прошлись по нему порывом ветра, и он вдруг почувствовал себя одиноко стоящим на вершине холма деревом. И еще ее слова... Иероним, о котором говорилось в письме! Она ждала его? Она полагала, что это Иероним стоит у нее за спиной? Очевидно. Но что же должно начаться?! То, к чему она пока не готова...

- Ты еще долго будешь стоять, как тролль, обращенный в камень рассветными лучами?- спросила мама, после чего отвернулась и продолжила нарезать лук как ни в чем не бывало.- Я бы на твоем месте пошла и разложила вещи. Твоя комната готова. Обед будет в три часа, как обычно.

Виктор машинально кивнул, подхватил саквояж и быстро пошагал прочь.

В дверях кухни он остановился и обернулся - мама по-прежнему стояла к нему спиной, ее рука с ножом двигалась размеренно и монотонно, как у заводной игрушки. Она тонула в волнах пара и, казалось, была готова вот-вот растаять, раствориться в нем без следа. Нож стучал по доске, радио продолжало вещать, огонь шипел на плите, а вода бурлила в кастрюлях. Все это происходило и до его возвращения, до того, как он зашел в кухню. Его приход ничего не изменил.


***


Томми Кэндл знал, что тайны и секреты когда-нибудь сыграют с ним злую шутку. И все равно не мог бороться с собой. Если кого-то судьба и обделила любопытством, то на нем отыгралась в полной мере: данное чувство у него было развито настолько сильно, что могло достойно соперничать с пятью основными вместе взятыми. Стоило ему только подсмотреть что-то вполглаза, услышать вполуха, а то и просто почуять витающий в воздухе запах чего-нибудь там загадочного, таинственного или же непонятного, как все его мысли с этого момента начинали работать лишь в одном направлении. И в итоге ни один уважающий себя секрет, попадавшийся ему на глаза, не мог избежать разоблачения. Томми всегда заранее знал, что ему подарят на день рождения, Рождество, Хэллоуин и другие праздники... праздники, которые были в мамином календаре и которые, как Томми однажды понял, отмечаются далеко не всеми.

Любопытство мальчика не ограничивалось одними лишь подарками. Он наравне со взрослыми знал всю подноготную внутрисемейных отношений и мог, к примеру, в подробностях рассказать о том, отчего на самом деле тошнит дядюшку Джозефа, или о том, как папа относится к маминой лучшей подруге мисс Молли, даром что расточает улыбки. Но Томми не проведешь - отец ее терпеть не может. Для маленького проныры никогда не было секретом, прислал ли старший брат родителям письмо из Лондона, или на этот раз ограничился дешевой открыткой с поздравлениями с прошедшим уже Рождеством. Ему не стоило большого труда вызнать, что именно бабушка Джина хранит в высоком комоде и почему так жутко чихает, когда ее запирают у себя в комнате. А уж если дело доходило до тайн и загадок со стороны...

Понятное дело, с возрастом Томми в определенной степени научился себя сдерживать, иначе он попросту не смог бы избежать тех многочисленных опасностей, которые подстерегают каждого чрезмерно любопытного. При этом он прекрасно себе уяснил, что люди хранят тайны и секретничают не просто так, и их неимоверно злит, когда кто-то сует в их дела свой праздный детский нос. Томми знал, что именно шатание по чужим комнатам, любовь к замочным скважинам и ящичкам комодов приводит к наказаниям. И это - самое плохое. В такие моменты мама просто глядит на него и говорит ледяным тоном это свое "Ты наказан, Томас Кэндл", и все - уходит, возвращается к своим делам. А Томми стоит посреди холла, или своей комнаты, или на лестнице не в силах пошевелиться. Он так испуган, что, кажется, даже сердце перестает биться, горло свело судорогой, а глаза не могут моргнуть. И он так стоит час, два, три, пока кругом, не замечая его, ходят люди, где-то раздаются смех и разговоры, повсюду витают запахи, разносящиеся с кухни и из гостиной, где семья обычно обедает. Нет уж, пусть лучше некоторые тайны бродят себе стороной, чем такое...

Вот так Томас Кэндл и жил, от странности к странности, мимо одних он проходил, но вот другие... что ж, были и такие, что затягивали его с головой, несмотря на возможные наказания.

Сегодня же был как раз такой, загадочный до колики в боку, случай. Случаю этому предстояло произойти в самом конце последнего перед каникулами урока. Но предшествовало ему еще одно довольно неординарное обстоятельство: лучший друг убегал от него вниз по главной школьной лестнице...


- Чарли, стой!

Томми заметил знакомую худощавую фигуру друга на пролет ниже. Тот пытался съехать по перилам, но не заметил, стоявшую на них тыкву. Тыква рухнула и покатилась, а Чарли, будто этого не заметив, продолжил свой побег. Он нырнул в поток учеников на этаже и исчез в нем. Томми бросился следом.

Отыскать друга оказалось не таким уж и простым делом: в главном коридоре школы имени Губерта Мола царила предпраздничная суматоха. Под арочными сводами на первом этаже как раз развешивали свечи, с которых время от времени стекал и капал на пол, головы учеников и шляпы учителей горячий воск. Школьные музыканты под присмотром мистера Дреббина, занудного учителя музыки, играли медленный тягучий вальс, но стоило тому отвлечься, засмотревшись на происходящее кругом, как они, посмеиваясь и перемигиваясь, начинали играть что-то веселое и праздничное. Один из учеников запутался в коконе искусственной паутины и напоминал сопливую муху. Двое старшеклассников волочили огромную тыкву, в которой уже были вырезаны глаза, нос и рот. Тыква распространяла вокруг себя крепкий сладкий запах, как будто в холле взорвалась пирожная бомба.

- Куда же ты подевался?- пробормотал Томми, озираясь.

Чарли будто превратился в кого-то другого - кругом был кто угодно, но только не он. Томми направился в сторону главных дверей, протискиваясь-пробираясь через людей, как сквозь густой кисель. В суматохе он случайно наступил кому-то на ногу.

- Осторожнее, мистер Кэндл!- раздался резкий птичий голос.

Томми поглядел на того, кто его окликнул, и обомлел.

- Простите, мисс Саметри! Я не заметил...

- Тогда пусть ваша мама купит вам очки!- последовал ответ, и Томми предпочел уже сам спрятаться в толпе учеников.

Девочки из младших классов, все как одна в коротеньких синих пальтишках и такого же цвета шляпках с загнутыми полями, выстраивались парами под суровым взглядом мисс Саметри, одного из самых злых и безжалостных преподавателей в школе.

Мисс Саметри оглядывала недобрым взглядом своих подопечных поверх стекол очков в толстой оправе. Она так сильно поджала губы, что казалось, будто и вовсе их съела.

- Быстрее, мисс Блейкли!- строго процедила она.- Мы будем все ждать вас одну?

- Простите, мисс,- всхлипнула одна из девочек и резво застегнула пальто.

- Все готовы? Следуйте за мной!

Учительница развернулась на каблуках и пошагала к выходу из школы. Последний урок перед каникулами для девочек из младших классов должен был состояться в школьном парке, где им предстояло развешивать свечные фонари на ветвях деревьев по сторонам аллей.

Стоило суровой мисс Саметри выйти за двери, как Томми позволил себе вздох облегчения. И тут возле раздевалки он заметил знакомую лохматую голову. Томми протиснулся между двумя последними парами покидающих школу девочек и схватил друга за плечо.

- Пусти!

Чарли Уиллинг как раз торопливо натягивал темно-синее вельветовое пальто, одновременно пытаясь вывернуть наружу теплую вязаную шапку с кисточкой. Портфель, закрытый всего лишь на одну из двух защелок, приятель при этом сжимал коленками, чтобы успеть сразу подхватить его, едва закончит с одеванием.

Было ясно, что он задумал: Чарли собирался сбежать с занятий, впрочем, как и всегда, перед ее уроком. Притом, что он не был на истории уже два месяца, постоянно находя какой-то предлог и увертку, чтобы улизнуть домой. Притом, что он - Томми прекрасно помнил - просто обожал историю, когда ее преподавала старая миссис Кирчен. Но миссис Кирчен умерла, пришла новая молодая учительница, и Чарли совсем перестал посещать класс на третьем этаже северной башенки.

Сам Томми тоже нередко пропускал различные занятия, сбегая с другом в парк или еще куда, но буквально на расстоянии вытянутой руки маячили окончание учебного триместра и итоговые отметки - у него просто не было выбора. Отчасти именно это и злило Томми. Он не мог прогуливать, когда ему хотелось, поскольку знал: мама его прибьет и сварит в котле, если он принесет домой что-то ниже, чем "Без нареканий".

Чарли, наконец, застегнул пальто и натянул шапку. Он схватил портфель и притаился за дверью, украдкой высматривая что-то на улице подле главного входа.

- Сделай доброе дело,- сказал он.- Если увидишь мистера Грокха, свистни. Вдруг он решил сегодня не пойти за школу. Не хочу, чтоб этот старый хрыч подкрался со своей тростью.

Мистер Грокх был школьным смотрителем, скрюченным, как сухая ветка, и столь же морщинистым. Все дети в школе, не исключая старшеклассников, боялись старика, как огня, ведь в его обязанности входило контролировать общую дисциплину и наказывать провинившихся. Сейчас школьный смотритель куда-то отлучился, должно быть, отправился перекинуться парой слов и фляжкой бренди со своим приятелем, мистером Тернером, школьным садовником.

Томми сделал последнюю попытку образумить друга:

- Послушай, ты же не можешь уйти прямо сейчас! Самый последний урок!

- Не пойду и все!- отчаянно бросил Чарли.

Он когда-то говорил, будто мама запретила ему посещать уроки мисс Мэри и взяла с него нерушимое слово. Томми знал, как его друг боится свою маму. Говорили, что миссис Уиллинг злющая как ведьма, и что она бьет Чарли за любую оплошность. Нет, Томми тоже дважды подумал бы перед тем, как перечить своей маме, но в сравнении с миссис Уиллинг его мама могла бы показаться очень даже доброй.

- Но мисс Мэри...- начал было Томми.

- Ну ты, правда, не понимаешь! Стоит ей меня увидеть - и все! Мне точно конец!

Вдалеке показалась ковыляющая сгорбленная фигура с тростью. Еще сотня ярдов, и мистер Грокх остановится раскурить свою мерзкую трубку возле колодца, как он это всегда и делает. Вот тогда можно будет и прошмыгнуть...

- Чего ты ее боишься, Чарли?- искренне недоумевал Томми.- Мисс Мэри очень добрая, не то, что мисс Саметри! Когда вела миссис Кирчен, можно было умереть от скуки, а мисс Мэри все так интересно рассказывает! Тебе бы послушать! Ты бы сразу полюбил и ее, и ее уроки и...- Томми вдруг замолчал. Он сделал это столь неожиданно, что Чарли даже отвлекся от неспешно бредущего через парк мистера Грокха.- А может... Может, ты в самом деле в нее того... эээ...

Томми так и не успел договорить заготовленную загодя фразу - друг попытался заехать ему в ухо.

- Заткнись, Кэндл!- рявкнул Чарли.

Томми отпрыгнул было назад, но кулак товарища все же задел его. Зубы Томаса Кэндла звонко щелкнули, лишь чудом не прикусив самого виновника потасовки - не в меру болтливый язык.

- Аааа! Ах ты...- возмущенно начал он.- Да я тебя... Да чтоб я с тобой еще... Да проваливай куда хочешь! Друг, тоже мне!

Начинать драку не было никакого смысла - Томми сам намеренно спровоцировал приятеля, и, как ему казалось, с легкостью вывел того на чистую воду. Поведение Чарли прекрасно свидетельствовало в пользу озвученной Томми версии, а значит, он своего добился.

Чарли, в свою очередь, также не горел желанием продолжать разговор, а уж тем более - лупить друга дальше. Воспользовавшись замешательством Томми, он вновь бросил взгляд в окно: мистер Грокх отставил свою трость к колодцу и принялся раскуривать трубку. Вот оно, самое время!

Чарли подхватил портфель, уже собрался было толкнуть тяжелую дверь и выбраться на свободу, как вдруг обернулся - наверное, стало совестно: все-таки Томми даже не дал ему сдачи.

- Я же тебе уже сто раз говорил!- раздраженно бросил он.- Она ведь моя двоюродная тетка, а не просто какая-то там мисс Мэри, а значит, ноги моей не будет в школе, если она узнает, чей я на самом деле сын! Они с мамой на дух друг друга не переносят и... и... Да что ты понимаешь!

Томми хмурился. И что такого, если двоюродная тетка при этом еще и твоя учительница? Вот его родных теток хлебом не корми - дай понаставлять да позанудничать.

- Ладно-ладно,- примирительно сказал Томми.- Можешь не признаваться. Я и так все понял. Не бойся, я - могила.- И все же напоследок не поддеть друга он не смог: - Но вам с Уилли Паттоном придется сразиться - он ведь тоже тайно влюблен в мисс Мэри.

Чарли хотел что-то ответить, но передумал, решив, вероятно, что на это совсем нет времени, и исчез, хлопнув дверью.

- Эй, и не забудь, что у нас дело!- прокричал ему вслед Томми.

Чарли уже был довольно далеко и не мог ответить, и Томми надеялся, что друг не забудет об их общей тайне.


Как ни странно, отсутствие Чарли на уроке все же осталось незамеченным. Мисс Мэри влетела в класс, как обычно, в самый последний момент - колокол на Часовой башне только-только успел возвестить о начале занятия звонким ударом.

Все ученики уже заняли свои места. Сидели, как водится, по одному, и пустота парты рядом с Томми прямо-таки кричала о том, что кое-кого не хватает. К несчастью, это самое место было еще и в первом ряду. В общем, по мнению Томми, не заметить отсутствие его приятеля было в принципе невозможно. И все же, мисс Мэри лишь поправила изящные круглые очки на переносице и промурлыкала свое привычное:

- Здравствуйте, мои дорогие. Никто не опоздал?

Само собой, опоздавшие и отсутствующие и не подумали признаваться.

Сидящий позади Томми Бобби Тэммин, зубрила, ни разу в жизни не прогулявший ни одного урока и известный на всю школу любитель ябедничать, как-то подозрительно заерзал на стуле, поглядывая на пустующее возле Томми место. Но Кэндл, словно спиной почуяв крамольные мысли, вовремя обернулся и так красноречиво на него зыркнул, что у бедняги рот хоть и остался открытым, но вот слова застряли где-то на полпути.

- Только попробуй,- на всякий случай предупредил Томми, продемонстрировав Бобби кулак.

Соседка Бобби Тэммина, легкомысленная Сьюзи Кларк, тут же прыснула со смеху. Томми давно подозревал, что девчонка без ума от некоего мистера Томаса Кэндла и только и норовит, что обратить на себя его драгоценное внимание, посему показал кулак и ей тоже. Сьюзи осеклась и замолчала, насупившись. Томми подумал, что так оно будет к лучшему - еще не хватало попасть в девчоночьи сети, а после уроков таскать чей-то там набитый битком портфель.

- Мистер Кэндл, перестаньте, наконец, крутиться,- сделала ему замечание мисс Мэри.

Томми сел ровно и посмотрел на учительницу.

Мисс Мэри всегда носила одно и то же платье, словно других у нее попросту не было. Богатенькая Констанция Уайли, когда кому-то было дело до ее слов, тихо посмеивалась, что, мол, мисс Мэри - нищенка, но ее в этом никто не поддерживал: все любили добрую и приветливую учительницу. Тем более ее фиолетовое платье из шотландки очень ей шло.

Если бы Томми спросили, сколько мисс Мэри лет, он бы не смог ответить. Он знал, что она намного младше его мамы, но точно старше Кристины, его сестры. У нее были слегка заостренное лицо, тонкий нос и живые, подвижные губы, которые редко оставались без улыбки. Неимоверно путаные каштановые волосы учительницы представляли собой своеобразный бардак, так она еще и вплела в них в виде украшения катушки с фиолетовыми и зелеными нитками. Помимо прочего, мисс Мэри обладала пронзительным взглядом, который будто бы мог проникать в головы детей, и как раз сейчас ее взгляд вонзился в небольшую тыкву, которую поставил на край ее стола кто-то из учеников. В тыковке горела свеча: огоньки в прорезях рожицы отбрасывали забавные тени на стол учительницы.

- Дети,- сказала мисс Мэри, обращаясь к классу,- все вы, должно быть, помните, какой сегодня день?

- Конечно! Последний день учебы!- раздалось со всех сторон.- Завтра каникулы!

- Правильно,- улыбнулась учительница.- У нас в школе осенние каникулы традиционно наступают именно за неделю до кануна... кануна чего, кто мне подскажет?

- Кануна Дня Всех Святых!- возвестил свои очевидные знания на весь класс Бобби Тэммин.- Наш главный городской праздник! Хэллоуин!

- Наш главный городской праздник - Хэллоуин,- проворчал Томми, который терпеть не мог зануд, выскочек, а еще Бобби, ответы, которые все знают, и людей, которые успевают ответить раньше него.- Клянусь, это даже старая псина миссис Торчвуд знает.

- Ай-ай-ай, мистер Кэндл,- укоризненно улыбнулась учительница.- Надеюсь, вы имели в виду именно собачку Торчвудов, а не уважаемую всеми нами старушку?

- Собаку.- Томми смутился. Прозвучало и впрямь двусмысленно и неприлично. Тем более что мальчишки из его района одинаково боялись обеих: и страшную черную псину непонятной породы, и ее скандальную хозяйку, не дающую прохода ни одному из тех сорванцов, кто, по ее мнению, ведет себя "для молодого джентльмена неподобающе". Впрочем, в чем именно заключается это "неподобающе", точно не знал никто.

Глядя на учительницу, Томми неловко улыбнулся. Тяжело дуться на того, кто одаривает тебя столь мягкой и теплой улыбкой.

- Итак, ученики, я хотела сегодня попросить вас рассказать мне историю образования Шотландского Королевства - вы должны ее отлично помнить с прошлых уроков, но...- мисс Мэри явно лукавила, ничего подобного она не собиралась сегодня делать,- но скоро и вправду Хэллоуин. А значит, можно провести особый урок.

Надо сказать, что у мисс Мэри "особым" уроком обычно был каждый третий, а то и каждый второй. В отличие от других учителей, она не слишком придерживалась школьной программы и часто позволяла себе отойти в сторону от рекомендованной темы, с головой окунаясь в различные занимательные подробности, исторические домыслы, которые принято именовать "тайнами", и самые невероятные теории. Так, например, на одном из прошлых занятий мисс Мэри очень подробно остановилась на легендах о гоблинах и основании их Под-Королевства и даже выстроила возможные связи описанных ею сказочных событий с имевшей место реальной историей. Подумать только, она утверждала, что короли гоблинов по-прежнему ведут кровопролитные войны за трон, а их кузнецы куют невиданное оружие и варят волшебные зелья!

Да, от таких уроков ученики были просто в восторге. А кто бы ни был, когда вам вместо скучных дат и пыльных фактов рассказывают захватывающие сказки. Даже некоторые зануды в классе, утверждавшие, что мисс Мэри дает им мало действительно полезных сведений, заслушивались ее историями и уходили с урока под колокольный звон с Часовой башни с кружащейся головой. И теперь всех мучил вопрос: что же она приготовила на этот раз? На самый последний урок перед каникулами?

- Так что же насчет праздника? Что он лично для вас?- Мисс Мэри обвела взглядом класс. В ее глазах блеснули озорные искорки.- Кто мне расскажет? Да, мистер Бэрри?

По классу прокатились шорох и смешки. Доджи Бэрри был тучным и долговязым. Он был настоящим громилой. Почти по всем предметам он едва-едва вытягивал. Мысли свои выражал грубо и отрывисто - так, будто английский был ему не родным языком. Ученики в школе и дети с улицы называли его Троллем. Он отвечал им взаимностью: обзывал мелочью и гонялся за ними, но очень редко догонял. Тролль Бэрри был неповоротлив.

- Мой папа говорит, что Хэллоуин - плохой день,- глухо сказал Доджи.- Все метушатся. А еще тыквам больно, когда у них вырезают глаза. И еще по городу бродят ведьмы. Они могут поймать вас и заставить служить им.

Почти все ученики беззвучно смеялись. Они бы начали биться в судорогах от смеха, но их останавливало только присутствие мисс Мэри, которая не позволяла никому насмехаться над одноклассниками.

Но и она была удивлена:

- Служить, мистер Бэрри?

- Подравнивать серебряными ножницами их метлы. Натирать до блеска котлы. А еще таскать их самих на спине.

Томми, в отличие от одноклассников, хмурился. Ему не нравилось, когда потешаются над Бэрри. Он считал, что тот ведет себя, как громила, потому что на самом деле боится прочих детей. А еще у него не было друзей. Томми было его жалко.

- Я полагаю, ваш отец просто шутит, мистер Бэрри,- сказала мисс Мэри и улыбнулась ему так, словно он не был отвратительным громилой.

Доджи был подавлен ее улыбкой - так ведут себя многие громилы, когда к ним относятся по-доброму. Он пробурчал нечто вроде: "Нет, не шутит", но его уже никто не слушал. Мисс Мэри дала слово еще одному из учеников:

- Да, мистер Брин,- кивнула она толстяку за задней партой.- Вы хотите нам что-то рассказать о Хэллоуине?

- Ну... ммм... эээ... Мне нравится Хэллоуин.

- Из-за сладостей, которые достаются просто так,- вставил Уилли Паттон, главный заводила и остряк в классе.

Уилли Паттон быстрее всех в школе гонял на велосипеде. А еще у него была смешная (для Томми) и изумительная (для всех девчонок) челка. Он вел себя как настоящий бунтарь: хоть и носил форменное школьное пальто из синего вельвета, но обычно поднимал его воротник, а помимо этого подкатывал отвороты брюк. Шапку же, напротив, не носил никогда. Были дни, когда Томми еще не знал, что с мамой лучше не спорить, и пытался не позволить надеть на себя шапку, приводя в пример Уилли Паттона, который ее никогда не носит. И тогда мама сказала: "Уилли Паттон, знаешь ли, может себе позволить не носить шапку, поскольку умрет от простуды через два года". Так как мама никогда не шутила, Томми сразу же поверил ей, а к обожаемому всеми Уилли с того дня относился с жалостью - ему ведь умирать скоро.

- Нет, не из-за сладостей,- заплетающимся языком пытался оправдаться Дэнни Брин, но одноклассникам было все равно. Все смеялись над шуткой Уилли.

- Дайте ответить вашему товарищу, дети,- призвала учеников к порядку мисс Мэри.- Мистер Брин, прошу вас.

- Да... эээ...- начал толстяк.- Я люблю Хэллоуин, потому что везде горит свет! Потому что повсюду вкусные запахи. Потому что каникулы, и потому что бабуля печет пироги с вишней. А еще потому, что в городе так красиво! Везде тыквы, все фонари зажжены и горят всю ночь! А ведьмы делают из дыма, который поднимается из дымоходов, разные странные и красивые фигуры!

- Достойный ответ, мистер Брин,- похвалила мисс Мэри.- Полагаю, многие из нас согласятся с вами. Мне тоже нравится все вами перечисленное. Мисс Уайли?

Высокомерная Констанция Уайли сидела во втором ряду, у окна, и всегда вела себя со всеми так, будто они ее слуги. Мама говорила: "Это потому, что единственный достойный Уайли погиб на войне, а никчемная дочурка даже не в состоянии искру высечь - вот и бесится". Томми так и не понял ничего об искрах, но уяснил, что ничего в Констанции нет особенного.

- Ну, моя мама и тетушка Джилл говорят, что все носятся как угорелые по городу в Хэллоуин. И от них житья нет - вечно стучат в двери, и все такое. А еще все отпускают своих собак и котов, и они гоняются за нашим старым филином Биллом. А еще холодно и шумно. Ну а ведьмы отчего-то возомнили себе, что наша крыша - самая удобная в городе для взлетов и приземлений. Всю ночь в Канун слышу шаги по черепице и шорох метел...

Мисс Мэри выглядела мрачной. Томми бросил осуждающий взгляд на Констанцию: он решил, что это она своим высокомерным ответом как-то оскорбила учительницу. Не задумываясь, он готов был встать на защиту мисс Мэри и наброситься на Констанцию Задранный-Нос-Уайли с уничижительными упреками. Он собирался сказать ей, что она сама ведьма и вообще ничего не понимает и... и... и не умеет даже искру высечь. Томми Кэндл даже не понимал, как смешно он может выглядеть в эту минуту. Вспоминая то, что он говорил Чарли совсем недавно, он ни за что не признался бы себе, что он сам... что мисс Мэри... самая добрая и красивая...

- Что вам так покоя не дают эти ведьмы?- строго спросила мисс Мэри.- Все говорят о ведьмах... Как будто вы знаете лично хотя бы одну, и я не имею в виду кого-то из ваших скверных тетушек. Ведьмы - это ведь тоже сказка, верно?

Томми с этим бы поспорил. Лично он знал множество жутких старух, которые по определению не могли не быть ведьмами. Их городок просто кишел такими старухами. Та же миссис Торчвуд! А еще нельзя забывать о тетушке Рэмморе... Однажды Томми увидел, как она подожгла пальцем свою сигарету! Тетушка заметила его и сказала: "Ловкость рук", а еще "Кыш, малявка!", - но Томми не обманешь. Такая склочная и злая женщина, как тетя Рэмми, просто обязана летать на метле, а не ездить по городу на своей маленькой горбатой машине. А еще она любит носить полосатые чулки, что тоже явный признак. Мама, помнится, сказала, что такие чулки носят... там было какое-то незнакомое слово, что-то вроде "очень-очень плохой ведьмы", а затем добавила, обращаясь уже к старшей сестре Томми: "Не приведи, увижу тебя в таких же чулках, Кристина, выжгу у тебя на пятках клеймо (той самой "очень-очень плохой ведьмы")". Само собой сестра с того дня носит именно такие чулки, о чем мама словно не догадывается, иначе воплотила бы свою угрозу в жизнь - она на подобное способна.

- Верно!- поддакнул Уилли Паттон. Он, что невероятно злило Томми, сох по мисс Мэри и пытался привлечь ее внимание своим чубчиком.- Взять всех ведьм за шиворот, засунуть в мешок и вышвырнуть из города. А с ними вместе ту сумасшедшую, которая бродит по улицам. Проклятую Ворону, пророчащую всем беды. Прочь их из города, мисс Мэри!

- Да, особенно эту чертовку Ворону!- поддержал кто-то из дружков Уилли.

- И так бродяг всяких развелось!

- Мама говорит, что...

- Замолчите! Немедленно!- Мисс Мэри поднялась на ноги. Точеным жестом она передвинула очки ближе к глазам. В стеклышках отразился огонь от горелок газовых ламп.

Ученикам показалось, что в класс вдруг заползла темнота, тени начали клубиться у стен и под потолками, растекаясь, будто пролитые чернила по панелям и столам. Окно отворилось и хлопнуло. В класс залетело несколько сорванных ветром листьев.

И мальчики, и девочки застыли на своих местах, оцепеневшие. Все боялись даже моргнуть. В таком состоянии учительницу никто еще не видел.

- Мисс Мэри?- пораженно проговорил Томми Кэндл.

- Да, мистер Кэндл,- она перевела на него медленный и тягучий, как смола, взгляд.

Томми почувствовал, как будто его схватили за горло чьи-то ледяные пальцы. Душа мальчика ушла в пятки.

- Мед...- сказал он.

- Что?- спросила мисс Мэри.

- Мед. Медовый пирог,- пояснил Томми дрожащим голосом.- И кленовый сироп. Вечер ранний - это же осень, понимаете? И холодно, но мы в теплой одежде. Папа везет нас с Кристиной и Марго в город. И даже радио в машине работает, а по нему идет предпраздничная передача. В городе люди, и все готовятся к празднику. Все смеются. Все с открытками и подарками, как на Рождество, а подарки завернуты и с ленточками. И мы тоже едем за подарками для всех, ищем их по лавчонкам на главной улице и складываем в "Драндулет", эта наша машина, вы понимаете. А потом мы заезжаем в "Сову в Фонаре". И там ужинаем. Папа смеется и много шутит, он как будто просыпается от своей болезни. И говорит: "Жаль, что с нами нет Вика". И передает Кристине кусочек медового пирога и снова шутит. И все смеются. Никто не злится, как мама, никто не ворчит, как дядюшка Джо, никто не обвиняет в чем-то дядюшку Джо, как тетушка Мэг, никто не кричит и не устраивает истерику, как тетушка Рэмми. Потому что их нет. Может, это плохо так говорить, но это мое самое-самое любимое время в году. Потому что их нет...

Томми выдохся. Он говорил с такой горячностью и искренностью, что даже покраснел и весь взмок. Пока он рассказывал, что для него есть Хэллоуин, мисс Мэри незаметно вновь стала собой, ее очки сползли к кончику носа, а на губах появилась извечная улыбка. Она села на стул, уперла руки в столешницу и, сцепив пальцы между собой, опустила в них подбородок, заслушавшись.

Кругом как будто вовсе ничего и не произошло: горел яркий свет, окно было закрыто, одноклассники молчали, глядя на Томми, никто над ним не потешался, никто не шумел и не переглядывался.

- Это просто изумительно, мистер Кэндл,- мягко сказала мисс Мэри.- Я не ошибусь, если предположу, что в вас живет дух Хэллоуина.- Учительница облокотилась на спинку стула и подняла голову, оглядывая класс.- Что ж, ученики, я узнала, что значит для некоторых из вас праздник, который скоро наступит. Мне действительно было интересно вас слушать, но давайте вернемся к предмету, который мы здесь изучаем. К истории...

Со всех уголков класса раздалось синхронное, полное разочарования "Нууууу".

- Но,- продолжила мисс Мэри.- Меня интересует конкретная история. История, которую знают здесь все и которую год от года вы слышите у камина незадолго перед полуночью в Канун Всех Святых. И вот как мы поступим. Мы сыграем с вами в игру. Вы будете мне рассказывать, а я буду слушать. А после, если мне понравится ваша история, в качестве подарка я расскажу вам свою версию этой истории. Договорились? Пусть каждый из вас расскажет всего по два-три предложения. Вам интересна такая идея?

Общий гул выражал единое мнение: интересна.

- История, само собой, о Джеке-Фонаре. Все и так уже поняли, правда, мистер Бэрри?- Мисс Мэри широко улыбнулась и прищурилась.- Итак, начнем. Мистер Торни, вы первый. За ним мистер Кэндл, мисс Фаули, мистер Грей и так далее. Начинаем!

- Ну... эээ... да...- начал Пит Торни, отец которого держал бакалейную лавку на Грейвз-стрит.- Жил... эээ... в Ирландии скупердяй и пьяница. Его звали Джек. И однажды в Хэллоуин он в пабе повстречался с самим Дьяволом.

- Неплохое начало, мистер Торни!- похвалила мисс Мэри и кивнула Томми.

- Джек так сильно напился,- сказал Томми,- что едва не проморгал Дьявола, который лично явился за его душой. Дьявол не любит ирландцев, папа говорит, они слишком безумные даже для него. И все же Дьявол пришел за Джеком, но Джек был хитер и попросил у Дьявола позволения выпить свою последнюю кружку. При этом у него уже не оставалось денег - он все пропил.- Томми замолчал, уступая право продолжать сидящей через пустое место Лиззи Фаули, стеснительной и замкнутой девочке.

- И... и Дьявол...- неуверенно начала Лиззи, но под ободряющим взглядом мисс Мэри немного расхрабрилась.- И Дьявол согласился. Он тут же превратился в шестипенсовик, чтобы заплатить трактирщику за выпивку. Но Джек не стал покупать еще кружку, он быстро засунул шестипенсовик в карман, а там у него лежал серебряный крестик, и Дьявол не смог выбраться наружу.

- И Джек!- Джимми Грей не вытерпел и от волнения выпалил, стоило Лиззи сделать паузу.- Джек не выпускал Дьявола до тех пор, пока тот не пообещал, что не будет пытаться забрать его душу целых десять лет! Дьявол сдержал слово, но через десять лет вернулся и подкрался к нему на дороге, когда тот шел ночью домой из паба.

- И Дьявол уже собирался забрать Джека с собой,- добавила Мэгги Гоунс, которая всегда носила кофточки, связанные ей ее бабушкой,- но Джек, сообразив что к чему, попросил Дьявола, прежде чем они отправятся, забраться на дерево, росшее поблизости, и сорвать с него яблоко для Джека. Дьявол не спорил, он забрался на дерево, но Джек вытащил нож и вырезал крест на стволе яблони. Дьявол не смог спуститься и забрать душу Джека.

- И Джек заставил Дьявола пообещать,- вставил Уилли Паттон своим размеренным ироничным голоском,- что тот никогда за ним не явится. Дьявол был в безвыходном положении, и поэтому согласился. Джек закарябал ножом вырезанный крест, и Дьявол исчез.- Уилли самодовольно поглядел на Доджи Бэрри, предоставляя ему право продолжать.

Доджи продолжал молчать.

- Что?- Тролль Бэрри не понял, почему все хихикают и глядят на него.- Это же конец.

- Нет, это не конец, болван,- высокомерно изрекла Констанция Уайли.- Год спустя Джек умер, и его не пустили на небеса, потому что он вел разгульную жизнь и много грешил. Мама и тетя Джилл говорят, что все ирландцы такие.- По нарочито язвительному тону Констанции, в котором проскальзывали мечтательные нотки, можно было понять, что она все бы отдала, чтобы иметь друга-ирландца.- И вот тогда Джек спустился в ад, но Дьявол захлопнул перед ним двери, ведь он обещал, что больше не станет претендовать на душу Джека. Дьявол сказал, что больше не хочет видеть Джека. Его нельзя не понять, ведь Джек был ирландцем, а все ирландцы...

- Мисс Уайли!- оборвала девочку мисс Мэри.- Мы уже поняли ваше отношение к ирландцам. Кто-то может продолжить?

- Да, я могу,- сказал Дэнни Брин. Толстяк так волновался, что по его широкой физиономии струился пот, хотя в классе было не то чтобы очень жарко.- Джек спросил Дьявола, что ему делать и куда идти, и Дьявол посоветовал ему идти туда, откуда пришел. Но путь назад был страшным. Дорога пролегала в стылой пустоте и кромешной тьме. Джек напоследок попросил у Дьявола какой-нибудь свет, чтобы он не заблудился и смог отыскать путь обратно.

- Я тоже знаю!- вскинул руку Бобби Тэммин. Ему стоило невероятных усилий дождаться своей очереди. И вот когда по вине Констанции через него перескочили на толстяка с задней парты, он так испугался, что едва не забрался на столешницу вместе с ногами.- Дьявол швырнул Джеку горящий уголек, взятый прямо из адского пламени. Чтобы огонек не задуло по дороге и чтобы лучше осветить себе путь, Джек засунул уголек внутрь выдолбленной репы. Но он так и не нашел дорогу назад, и с тех самых пор был обречен на вечные скитания в стылой пустоте и кромешной тьме, пока не настанет судный день. Конец.

- Молодцы!- похвалила мисс Мэри.- Вы пересказали историю о Джеке-Фонаре в точности - очень подробно. Что ж, легенду мы услышали, теперь осталось узнать всего несколько фактов. Многие верят, что пропащие души в канун Хэллоуина проходят в наш мир через могилы, в которых лежат их тела, будто через двери. Неприкаянные и едва выбравшиеся из стылой пустоты и кромешной тьмы, в поисках тепла они первым делом направляются в свои прежние дома. Люди же одеваются в жуткие костюмы именно для того, чтобы напугать призраков и прогнать их прочь, а не для того, чтобы выклянчить побольше конфет - жаль огорчать вас, мистер Брин. Репа Джека, как многие из вас знают, также служила охранным амулетом против... кхм... незваных гостей. Злющая жуткая рожа у двери никого не пустит дальше порога... Со временем репу заменила собой тыква. Тыква "Светильник Джека", мистер Торни, - не просто причудливое украшение для вашего дома - именно она помешает вашей злющей мертвой прапрабабушке заявиться к вам в гости в Канун Всех Святых. Также это касается и угощения, оставленного за порогом. Все это делается, чтобы угодить бывшим предкам, родственникам, соседям и знакомым. Люди, которые начали эту традицию, полагали, что, насытившись, призраки не проникнут к ним в дом, не застанут их в постелях и не начнут обживаться в их комнатах, а спокойно себе уйдут. Это все можно не записывать, мистер Тэммин.

Мисс Мэри прищурилась и даже, как показалось Томми, в какое-то мгновение ему подмигнула.

- Что ж, дорогие мои,- сказала учительница,- все любят историю Джека-Фонаря - это неотъемлемая часть Хэллоуина, но... вам не кажется, что в этой легенде есть несколько несостыковок? Что она звучит не слишком... правдиво?

- Что значит "не слишком правдиво"?- тут же попался на ее уловку Томми.

Мисс Мэри улыбнулась. И в этой ее улыбке было больше каверзного задора, чем привычной мягкости.

- Ну, к примеру, откуда у пропившего все, кроме, разве что, души, пьяницы, в кармане оказался серебряный крестик? Ладно бы он носил его на шее, боясь прогневить Всевышнего, но раз уже положил в карман - значит, решил продать, а коли было что продавать, то зачем тогда закладывать душу? Ведь, согласно одной из версий, считается, что Дьявол не явился за душой Джека, а просто оказался поблизости и сыграл роль ростовщика. Или хотя бы взять другую часть этой истории, с возвращением Дьявола через десять лет и последним желанием Джека поесть яблок - с какой стати Дьяволу нужно было выполнять его прихоти?

- Мисс Мэри, но это всего лишь легенда,- возразил Томми.- Никто же не говорит, что Джек был на самом деле.

- А чем это якобы выдуманный Джек - менее настоящий, чем, например, вы, мистер Кэндл?- в упор посмотрела на него учительница.- Разве что вместо его репы-тыквы у вас - голова...

- Смотрите, Томми-Фонарь,- раздалось сзади.

По классу покатились смешки.

Томми обернулся, чтобы отыскать среди ребят обидчика, но смеялся уже весь класс. Объекту всеобщего веселья ничего не оставалось, как сделать вид, что ему это безразлично.

- Я бы послушал историю о Томми-Фонаре,- с вызовом бросил он учительнице и всему классу.

Извечно путешествующие очки мисс Мэри сползли с переносицы ближе к середине носа: казалось, она о чем-то раздумывает. Должно быть, что-то сочиняет на ходу, решил для себя Томми.

- Ну, так и быть, я расскажу вам историю,- начала она.- Итак, дети, его звали Джек Мэйби и жил он вовсе не в Ирландии, а здесь, в нашем городе, лет сто тому назад, и все это было на самом деле...


...Это случилось в канун большого и светлого праздника - Дня Всех Святых. Как любой добропорядочный христианин, Джек, конечно же, должен был к вечеру направить стопы в церковь, дабы молиться и чтить память мучеников, но у него были дела поважнее. В кармане у нашего героя лежали заветные шесть пенсов - именно столько стоила кружка крепкого эля в самом дешевом городском пабе. Проще говоря, Джек собирался напиться, и откладывать это срочное дело на завтра был не намерен. Тем более что это вполне могла оказаться его последняя кружка эля на очень-очень долгое время, потому как денег у него почти не осталось, а все, что можно было продать из личных вещей, он давно продал, потратив вырученные деньги на выпивку.

Последней оставленной у менялы ценностью был его нательный серебряный крестик. "Продашь его - все равно, что душу заложишь" - говорила ему бабушка, но старушка давно уже была в могиле и не могла остановить беспутного внука. Да и что она вообще понимала, эта бабушка. За крестик он выручил целых две кроны, благодаря чему пил всю неделю, не просыхая.

И вот, от былого богатства остался лишь тот самый жалкий шестипенсовик. Но Джек не унывал, он давно уже был выше каких-либо сожалений или стыда. Он просто хотел напиться и с этой мыслью вытащил из кармана заветную монетку, принявшись вертеть ее в руках прямо на улице.

- Только ты-то у меня и осталась, родимая,- выдавил из себя едва стоящий на ногах Джек, даже не вспомнив ни о родителях-стариках, ни о брошенной жене, ни о детях, которые давно уже плюются при одном упоминании его имени.- Уж я-то тебя приголублю...

Джек уже отчетливо представлял себе вместо монетки кружку с темным, крепко пахнущим элем. Он с нежностью во взоре погладил дрожащими пальцами ребристую поверхность шестипенсовика, продолжая шептать себе под нос:

- Дьявол меня забери, как же ты прекрасна...

И тут, точно тот самый дьявол ткнул Джека в руку - монетка выскользнула меж пальцев и покатилась по уходящей вниз мостовой. Джек бросился следом, но странное дело - шестипенсовик словно отрастил ноги, бодро улепетывая от своего преследователя прочь. И вот, подпрыгнув на очередном камне, он вдруг отскочил в сторону, скрывшись под воротами какого-то дома.

- Ах ты...- Джек выругался столь грязно, что если бы рядом находились его приятели, такие же беспутные завсегдатаи паба, то даже они поспешили бы заткнуть уши.

Что же сделал наш Джек дальше? Оставлять шестипенсовик неизвестно кому означало окончательно протрезветь, а подобная перспектива пугала Джека куда как больше, чем вторжение в чьи-то владения. Кряхтя и чертыхаясь, он полез через высокий забор.

Раза с шестого ему, наконец, удалось перебраться на ту сторону. Можно сказать, ему улыбнулась удача - преодолеть подобное препятствие было не просто даже трезвому и сильному юноше, а что уж говорить об обрюзгшем пьянице Джеке... К тому же за то время, пока он карабкался вверх, его не окликнули ни прохожие, ни даже стоявший неподалеку констебль. Словно кто-то (или что-то) намеренно скрыл нашего Джека от чужих глаз.

Во дворе никого не было: ни грозного хозяина с ружьем, ни злющих собак, с яростным лаем обрывающих цепи. Но Джек и не думал радоваться - он лишь презрительно усмехнулся беззубым ртом и поскорей опустился на корточки. Где-то здесь, в грязной луже недалеко от ворот, должен был лежать его потерянный шестипенсовик.

Джек ползал в грязи, пытаясь нашарить рукой монетку, при этом нисколько не заботясь ни о своем внешнем виде, ни о приличиях. Как назло, шестипенсовик как сквозь землю провалился.

- А ведь и впрямь, провалился,- вдруг раздалось рядом.

Джек резко обернулся. Сказать, что он был зол, значило ничего не сказать. Он прямо-таки пылал ненавистью к тому, кто не просто посмел прочесть его мысли (или Джек по неосторожности бормотал себе под нос?), но еще и имел наглость смеяться над его тяжелым жизненным положением.

Стоял поздний вечер, было уже темно. Лишь над воротами тускло горел одинокий фонарь. Присмотревшись, Джек с трудом разглядел стоявшего в нескольких шагах от него наглеца, возникшего неизвестно откуда. Это был высокий мужчина в длинном темно-зеленом плаще и зеленой шляпе, лицо его пряталось в потемках.

- Мистер, кто бы вы ни были, но лучше бы вам убраться отсюда подобру-поздорову, иначе...- Джека ничуть не смущало, что это не его дом, не его двор и что он сам здесь гость незваный. Он мог думать лишь о своей кружке эля...

- Иначе что?- нагло осведомился незнакомец. От его слов вдруг повеяло подлинным могильным холодом.

- Ээээ... Что вам нужно, мистер?- Сердце пьяницы ёкнуло, будто пронзенное стальной иглой, Джек перепугался не на шутку. Даже затмившая все остальное вожделенная кружка эля вдруг как-то померкла в его сознании и даже опустела на треть. При этом в горло так и не попало ни капли!

- Что нужно? Да так, самую малость,- расхохотался укутанный в тень собеседник.- Каких-то шесть пенсов.

- Что, тоже на пинту не хватает?- ухмыльнулся Джек, позабыв про страх - злость и жадность возобладали над ним. Теперь ему все стало ясно! Должно быть, этот пришлый мерзавец увидел, как он, Джек, умудрился потерять монетку, и теперь смеет претендовать на его кровное имущество! Не на тех напал!

- Попробуй-ка, забери!- зло вскинулся пьяница. Воображаемая кружка эля в его сознании опустела уже на две трети и грозила вот-вот ускользнуть восвояси.

- Забрать-то не трудно.- Незнакомец вдруг вытащил из кармана сверкающую монетку и картинно повертел ее в руке.

Джек готов был взвыть от ярости - этот пройдоха успел подсуетиться раньше него и уже отыскал денежку! Вот почему он, Джек, не нашел ее в луже!

- Но ты сам должен отдать мне шесть пенсов,- как ни в чем не бывало продолжил обладатель зеленой шляпы, как будто это не у него в руках была монетка. Или на ней было выбито: "Собственность Джека Мэйби".- Отдать мне... Добровольно. С чистой... душой...

- Отдать?! Отдать шесть пенсов?- От подобной наглости Джек и вовсе потерял дар речи. О его способности здраво мыслить и вовсе разговора уже не шло. Он мог думать лишь о совершенно пустой, до дна выпитой кем-то (но точно не им!), заветной кружке, которая маячила в его воображении.

- Конечно,- сказал незнакомец.- Но не просто так. Ты мне шесть пенсов, а я тебе...

И тут Джек с удивлением обнаружил у себя в руках ту самую кружку, о которой мечтал весь вечер. Даже не подумав удивиться, он торопливо кивнул, соглашаясь, и тут же поднес ее к губам. Эль был крепким. Джек пил и пил, постепенно теряя остатки разума, а эль и не думал кончаться. Его желудок вскоре наполнился и эль плескался уже где-то в горле, но Джек не останавливался...

В конце концов он допился до того состояния, когда пребывание в сознании становится совсем уж затруднительным. Разум его угас, но тело все равно продолжало пить, захлебываясь и проливая эль на себя.

А незнакомец в зеленом стоял и смотрел, как эль начинает выливаться из ушей несчастного Джека, вытекая оттуда вместе с кровью. Волосы пьяницы опадали, а кожа облезала прямо на глазах. Когда от головы Джека остался лишь один голый череп, незнакомец подошел и коснулся его лба рукой. В тот же миг череп превратился в кованый железный фонарь и внутри вспыхнул крошечный подрагивающий огонек...

С тех самых пор Джека, с фонарем вместо головы, не раз видели в городе, понуро бредущим по улице. Обычно это случалось в канун Дня Всех Святых.

Говорят, что несчастный Джек до сих пор ищет свой шестипенсовик, но на самом-то деле ему нужна не сама заколдованная монетка, а его душа, заключенная в ней. Если вы вдруг отыщете ее - верните глупому Джеку, иначе ему никогда не обрести покой...


...Едва мисс Мэри завершила рассказ, как ударил колокол, знаменующий окончание занятий. Никто из детей, тем не менее, не спешил вставать из-за парт и нестись навстречу каникулам: просто небывалое дело! Ученики были подавлены и угрюмы. Праздничная история, которую все так ждали, оказалась вовсе не сказкой. Невзирая на различные странности и даже колдовство, она больше напоминала жизнь. Неприятную, отвратительную жизнь без надежды. Мисс Мэри в своей истории рассказала слишком много мерзких подробностей о Джеке, передала его грязные мысли и слова... он не казался "старым добрым Джеком, дважды облапошившим самого Дьявола", он выглядел тем, кто получил то, что заслуживал: ужасное наказание - для гадкого человека...

- Кто-то хочет получить последнюю отметку перед каникулами?- спросила учительница.- Кто назовет мне главное отличие истории, которую все вы знаете с детства, от той, что я вам рассказала сейчас?- Не видя энтузиазма на унылых лицах, мисс Мэри попыталась раззадорить хотя бы кого-нибудь.- Мистер Тэммин?- Не вылезая из-за парты, мальчик принялся аккуратно складывать учебники в портфельчик. Он даже не подумал откликаться.- Мистер Кэндл?

Томми, в свою очередь, одним махом сгреб в портфель все, что было у него на парте. Учебники, тетради и пишущие принадлежности внутри перемешались, и теперь он с невероятным трудом защелкивал замки.

- Не Джек обманул Дьявола,- сказал Томми.- А Дьявол - его.

- Дьявол? Гм...- Мисс Мэри покачала головой, и мальчик уж было решил, что ошибся, но учительница неожиданно сказала: - Вы правы, мистер Кэндл и вы уносите домой к празднику "Без нареканий". Основное отличие этих двух историй в том, кто кого водит за нос. Людям часто хочется думать, что они очень умные и ловкие, и хитрые, и находчивые, что они могут обмануть саму смерть, Дьявола - да кого угодно, но правда в том, что они обманывают лишь себя. Урок окончен. Встретимся с вами после каникул. Мое почтение вашим родителям!

Все остались сидеть на своих местах, невесело глядя на учительницу.

- Никого не ждут дома?

Под лукавым взглядом мисс Мэри поверх очков ученики стали подниматься и медленно расходиться.

Учительница встала из-за своего стола и подошла к книжному шкафу.

- Мистер Кэндл, задержитесь на мгновение!

Томми услышал это, уже стоя одной ногой за порогом и сжимая под мышкой туго набитый портфель.

- Да, мисс Мэри?- Он обернулся.

Она что-то искала на полках.

- Я хотела бы поговорить с вами о вашем друге.

"Ну вот,- раздраженно подумал Томми.- Началось. Что бы такое придумать, чтобы она..."

- О, мистер Кэндл, не нужно беспокоиться.

Мисс Мэри вернулась к столу. В руках она держала ветхую книгу в пурпурной обложке, в центре которой красовалось тиснение: цветок чертополоха. Под ним было витиевато выведено: "История основания королевства Шотландского. Правда-Полуправда-Вымысел".

- Мистер Уиллинг не будет наказан,- сказала учительница.- Неужели вы хотя бы на миг могли предположить, что я силой стану заставлять мальчика присутствовать на моих занятиях?- Томми удивился, ведь все остальные преподаватели делали именно это.- Я не настолько жестока. И не настолько глупа, чтобы не заметить постоянное отсутствие одного из своих учеников. Ничего не говорите. Я прекрасно знаю о причинах, по которым мистер Уиллинг предпочитает избегать моих уроков и меня лично. Мы, как вы, должно быть, знаете, с ним одной крови, если можно так выразиться. А еще мы с его матерью немного повздорили - у нас не слишком теплые отношения. Она не хотела, чтобы я преподавала в этой школе.

"Значит, Чарли сказал правду,- подумал Томми.- Все дело в отношениях его матери и мисс Мэри! А вовсе не в том, что он в нее влюбился".

Мисс Мэри продолжала:

- Не нужно так смотреть, мистер Кэндл. Я всего лишь прошу вас передать вашему другу эту книгу. Скажите ему, что он обязан прочитать ее полностью, от корки до корки. Если он осилит ее за каникулы, я поставлю ему отметку за триместр. Если нет (а я узнаю, читал он или нет, уж поверьте), то отметки ему не видать. И еще кое-что, мистер Кэндл, скажите ему, пусть не сбегает, стоит ему только услышать мои шаги на главной школьной лестнице или услышать мой голос. Я его не съем - не люблю блюда из детей, знаете ли. Если я права, то скоро, очень скоро, вся нужда прятаться от меня у него отпадет сама собой.- Это было сказано угрюмо и мрачно. Как угроза.- Вы свободны, мистер Кэндл. Счастливых праздников!

Томми кивнул, взял учебник и развернулся было, чтобы поскорее покинуть кабинет мисс Мэри, но тут учительница вдруг положила руку ему на плечо. Ее тонкая изящная ладошка весила, казалось, целую тонну. Исходивший от нее холод стал расплываться по всему телу Томми.

- Я хочу кое о чем предупредить вас, мистер Кэндл. Я запрещала себе вмешиваться, но...

Она развернула его лицом к себе. Глаза мисс Мэри были пусты, с них будто ластиком кто-то стер все эмоции.

- Опасайтесь человека в зеленом костюме и зеленой шляпе,- сказала она.- Вы не должны доверять ему.

- Ч-что вы говорите, м-мисс Мэри?- Томми от удивления и страха даже начал заикаться.

- Бойтесь Человека в зеленом, мистер Кэндл. Я знаю, он уже в городе.

Мисс Мэри за хвостик подняла тыквенную шляпку со стоявшей у нее на столе тыквы и задула свечу.