# Солнечная тропа

Виктория, Варгин Варгина

"Солнечная тропа" - роман-сказка, действие которой разворачивается в заброшенной деревушке Владимирского края.

Виктория и Алексей Варгины г. Севастополь


СОЛНЕЧНАЯ ТРОПА


ПЕСКИ


"Проснись, Леня, приехали, уже Пески", - отец легонько потряс мальчика за плечо, но тот не сумел разомкнуть глаз. Дорожная тряска убаюкала его, долгое ожидание Песков внезапно сменилось усталостью, и он крепко уснул, сидя в машине. Неожиданно голос отца перебил другой, незнакомый и негромкий: "Не буди его, неси уж так..."

...Все это было вчера, а нынче Ленька, едва проснувшись, откинул одеяло и тут же испуганно замер. Одеяло было вовсе не его - сплошь обшитое разноцветными лоскутами и оттого похожее на детскую мозаику. "Да ведь я же у бабушки!" - вспомнил мальчик и с любопытством оглядел незнакомую комнату. Удивительного в ней было еще много. Ну, во-первых, стена. Внизу она казалась каменной, а сверху деревянной, и в деревянной этой части виднелся проход куда-то, задернутый занавеской. К стене приделана была лесенка, и Ленька, спрыгнув с кровати, вскарабкался по ней. Он отдернул занавеску, прополз в сумраке по холодному камню и... высунул голову в кухню. Тут Ленька понял, что странная толстая стена - на самом деле печь, наподобие той, которая катала Емелю по щучьему веленью, по его хотенью.

Глянув вниз, Ленька увидел большой неуклюжий стол, застланный клеенкой. На ней уже нельзя было рассмотреть рисунка, зато темнели многочисленные круги - следы от посуды. Здесь и теперь под пожелтевшей газетой прятался какой-то горшок. Возле окна стояла длинная деревянная лавка. На одном ее краю поблескивало ведро с водой, на другом дремал дымчатый кот. Около входной двери красовался огромный, обитый железом и покрытый чем-то тоже лоскутным сундук. Он был старый, но вид имел такой могучий, прямо-таки былинный, что Ленька долго не мог оторвать глаз от него. И замок на сундуке висел большой, похожий на конскую подкову. Леньке захотелось подойти поближе.

Для этого ему пришлось вернуться назад, но дверь из Ленькиной спальни вела не в кухню, а в большую комнату. Мальчик догадался, что это бабушкина гостиная, однако рассмотреть ничего не успел: едва он вошел в комнату, как над его головой громко стали бить настенные часы. При каждом ударе одна гиря часов заметно опускалась. Ленька подставил ладонь под тяжелую лаковую шишку, и вскоре та холодно коснулась его руки. Потом часы умолкли, и опять стало очень тихо. Ленька вспомнил про бабушку и отца. Дом казался ему совершенно пустым.

Мальчик не стал больше ничего рассматривать, по домотканной дорожке прошлепал в кухню, а оттуда - через полумрак коридора - на крыльцо. Солнце сразу ослепило Леньку, хлынув на него со всех сторон так, что он зажмурился. Тогда солнечные лучики заиграли на его белесых ресницах, и Ленька различал через них то радугу, то желтые блики... И в этих бликах, плясавших на ее платье и лице, шла к дому бабушка и несла коромысло с ведрами. Леньке даже показалось, что она не шла, а как бы плыла над землей, потому что шагов ее он не угадывал. Длинный подол бабушкиного платья почти не колыхался, и ни одна хрустальная капелька не пролилась из тяжелых ведер.

- Что же ты, милый, выскочил босиком? - спросила она Леньку. - Ведь роса по утрам студеная...

Бабушка так же плавно поднялась на крыльцо, повернула коромысло и, пройдя с ним в коридор, легко опустила ведра на лавку.

- Как спалось, внучек?

- Хорошо, - ответил Ленька, - а папа где?

- Уехал твой папа, велел тебя поцеловать, - засмеялась бабушка и обняла Леньку.

- Как уехал? - испуганно переспросил тот. - И мне ничего не сказал...

- Да ведь ты спал крепко, - ответила бабушка. - Я и упросила тебя не будить.

Ленька знал, что его отцу надо срочно возвращаться, и все-таки растерялся. Впервые мальчик остался один, без родителей. Бабушка смотрела на него сочувственно.

- Не горюй, внучек, - ласково сказала она. - Сейчас мы с тобой самовар поставим, попробуешь нашего деревенского чайку.

Она достала с печки небольшой, но очень пузатый грязно-желтый самовар, сняла крышку, чтобы залить воды, и тут Ленька заметил в самоваре какую-то трубу.

- Что это? - спросил он.

- А, - засмеялась бабушка, - не понятно, в городе, небось, таких самоваров и нету, там все электрические. А этот угольками греется. Сейчас посмотришь.

Она закрыла крышку, из-под шестка вынула загнутую трубу, все это собрала так, что самовар оказался прилаженным к печке. Потом приоткрыла трубу над ним и стала бросать внутрь горящую бумагу и чурочки. Вскоре толстопузый заурчал и загудел. Ленька догадался, что внутри трубы бушевало пламя. Если оно слабело, бабушка приоткрывала трубу и подбрасывала чурочек. Тогда из самоварного брюха вырывалось в комнату белое колесо дыма, устремлялось вверх и исчезало в печи. Ленька смотрел на бабушкино колдовство, открыв рот. Когда хлопнула входная дверь, он даже не оглянулся.

- Здрасьте вам! - раздался звучный женский голос.

У порога, подперев толстые бока, стояла дородная старуха, а из-за ее плеча выглядывала чья-то седая бородка.

- А-а, - обрадовалась бабушка, - вот и соседи пожаловали... А мы с внучком чаевничать собрались. Это, Лень, Пелагея Кузьминична да Федор Акимович пришли к нам. Проходите, проходите, гостюшки. Нас тут, Леня, в деревне совсем мало осталось - три дома всего да дачники. Так что мы, старожилы, здесь вроде родных.

Улучив момент, дед выскочил из-за широкой хозяйкиной спины.

- Здравствуй, Леня, я тебя давно жду-поджидаю! - радостно воскликнул он. - Сам видишь, с бабками этими какое дело? А мы с тобой завтра в лес пойдем! Ты лес-то любишь?

- Погоди ты, заполошный, со своим лесом, дай хоть поесть добрым людям! - досадливо одернула деда Пелагея и стала подвигаться к столу.

- Самовар сломался! - ахнул вдруг Ленька.

Про самовар и в самом деле забыли, и он рассерженно фыркал во все стороны кипятком.

- Ах ты господи, убежал ведь! - спохватилась бабушка.

Она бросилась заливать самовар водой, а кухня между тем наполнялась дымом. Ленька вовсю таращил глаза по сторонам.

- Кто убежал? Самовар? Куда убежал?

- Да ты давай скорее дверь держи, - посоветовал Леньке дед, - а то после не догонишь!..

Голос у деда был молодой и звонкий, а в глазах притаилась лукавинка. Ленька ему не поверил и лишь на месте поерзал.

Тогда дед снял картуз с головы и, скомкав, сунул его в карман брюк. Брюки у него были просторные, снизу аккуратно заправленные в сапоги, а рубаху заменяла выцветшая военная гимнастерка, подпоясанная вместо ремня широкой тесьмой. Дед слегка пригладил жидкие волосы, потеребил бородку и словно невзначай вынул из-за пазухи небольшой игольчатый шар.

- Ну, ежели ты такой серьезный, то вот тебе от меня подарок, - и он положил шар перед Ленькой.

Не успел тот и руки протянуть, как шар сам собой стал разворачиваться и вдруг высунул из-под иголок остренькую мордочку.

- Ежик! - взвизгнул Ленька. Обе старушки отвлеклись от самоварных хлопот и заулыбались.

- Ну и выдумщик ты, Акимыч, - сказала бабушка, - ишь как сумел ребенку потрафить.

А Ленька не сводил глаз с дедова подарка. Ежонок оказался шустрым и деловито забегал по столу. Натыкаясь на чашку или миску, он сердито фыркал и, дробно стуча коготками, устремлялся в другую сторону. Ленька подставил ему ладонь, и малыш, уткнувшись в нее, замер.

- А что он ест? - шепотом спросил Ленька у деда.

- Да известно что, - тоже шепотом ответил Акимыч. - Букашек всяких, разных червячков. Подрастет - мышей будет ловить, что твой кот, змей тоже... А этому ты молочка дай, уж очень они до молока охочи. И как попоишь, так и выпусти в сад, там его мамаша дожидается. Она мне только и дала его, что на часок.

Ленька понимающе улыбнулся. Тем временем бабушка укротила строптивый самовар.

- Все, - довольно сказала она. - Чай уже заварился. Хватит вам болтать, а ну-ка завтракать.

И она принялась накрывать на стол. Тут Ленька заметил, что не один он наблюдает за ежонком. Дымчатый кот, лежа на лавке, так и зыркал в его сторону, и кошачий хвост хищно постукивал по деревянным доскам. Дед поспешил успокоить Леньку.

- Ты не беспокойся, ежа так просто не возьмешь. От его колючек даже лисе и волку не поздоровится. Ну так как, в лес со мной идешь?

- Сейчас? - обрадовался Ленька, но дед покачал головой:

- Не-е, в лес мы с тобой пойдем завтра, а нынче я своей старухе слово дал, что починю крышу на сарае...

И дед принялся за чай. Он пил, держа чашку обеими руками и уткнувшись в нее сухоньким лицом. А вот жена его чаевничала важно: она громко студила чай, надувая румяные щеки, то и дело ныряла рукой в миску за пирожком или бубликом. Было видно, что Пелагея поесть любила и умела. Дед Акимыч, напротив, казался поглощенным одними своими мыслями.

- А вот как ты думаешь, - спросил он Леньку, - зачем это мы с тобой пойдем в лес?

- Грибы собирать, - решил Ленька, - или ягоды.

- А вот и нет, - дед поднял палец. - В лес мы с тобой пойдем за чудесами. Тебе сколько годков?

- Девять, я второй класс закончил, - похвалился Ленька.

- Ну, значит, чудеса еще любишь.

- У тебя, дурня, - вдруг не выдержала Пелагея, - до старости лет одни глупости на уме! Вот нашел наконец-то ровню себе!..

- Сколько помню, - согласилась и бабушка, - все ты, Федя, чудишь. И впрямь непоседливая твоя душа, прямо-таки ребяческая. Угомонишься ли?

- Уважаемая Антонина Ивановна, - сердечно ответил дед. - Если, скажем, взять, к примеру, индюка, то конечно... Он как вырастет, так и заважничает, так и надуется весь, - дед покосился на свою супругу. - А иная божья тварь до самой своей смерти скачет да радуется, - и он с достоинством поставил на стол порожнюю чашку.

- А как это - за чудесами? - вернул его Ленька к прежним мыслям.

- Да это проще, чем по грибы, - стал объяснять Акимыч. - Входишь в лес и сперва-наперво здороваешься с лесным хозяином...

- С кем это? - не понял Ленька.

- Известно, с кем, с лешим, а то с кем же? Он там за главного, все тайны лесные у него хранятся. Захочет - поведает, а нет - так ничего и не узнаешь. Ну а уж если не поздороваешься с ним, тогда разве что шишек к самовару бабке принесешь.

- Ну, понес старый, - опять вмешалась Пелагея. - Ну что ты голову ребенку морочишь? Настращаешь ведь, он потом в лес забоится идти. Гони ты нас, Тоня, - кивнула она бабушке. - Чаю мы попили, гостя твоего повидали, пора и честь знать... А то по ком-то крыша уже плачет, а он все языком метет, чисто помелом! Не слушай его, Леня, он приврать всегда горазд. А ты, - повернулась она к деду, - собирайся и пошли, нечего рассиживаться, не зима еще.

И стала оттирать Акимыча к выходу.

- Ежа-то, ежа!.. - вспомнил тот уже на пороге. - Не забудь выпустить!

Бабушка пошла провожать гостей, а Ленька, оставшись один, решил напоить ежонка молоком. Тот угощению обрадовался и начал лакать. Кот не вытерпел, прыгнул с лавки и кругами заходил возле ежа. Ленька шикнул на усатого.

Как хорошо в деревне, подумалось мальчику, все здесь интересно, и впереди еще столько замечательного! Вот покормит и выпустит малыша, а завтра в лесу они с дедом Федором и не таких зверьков встретят. Скорее бы завтра наступило!

После обеда бабушка Тоня позвала Леньку помочь ей кормить животину и повела его во двор. Там в мелком песке копошились куры, и бабушка какими-то перепевами стала скликать хохлаток. Те мигом бросали свои дела и неслись, чтобы получить горсть любимого зерна.

- Вишь, какие скорые! - смеялась бабушка. - А ну-ка, Леня, покорми их.

...Зерно было прохладным и легко рассыпалось по воздуху. Можно было бросить его влево - и стая кур сломя голову устремлялась к дому, вправо - и она, забыв обо всем, бежала обратно в улицу. Это так понравилось Леньке, что он не заметил, как ушла бабушка, оставив его одного хозяйничать с курами.

Вдруг Ленька приметил петуха, который отчего-то перестал носиться со стаей. Видимо, в его голову с большим красным гребнем закралось какое-то сомнение. Он задумчиво переступал с ноги на ногу и бросал пронзительные взгляды то на Леньку, то на свою шарахающуюся стаю. Наконец под красным гребешком созрело какое-то решение, и петух вызывающе повернулся к Леньке. В его поведении явно угадывалось уже что-то недоброе...

- Чего это он? - робко спросил мальчик, но бабушки рядом не оказалось.

Ленька чуть подумал и бросил петуху целую горсть зерна. Тот нагнул голову, заквохтал, созывая кур, но сам есть не стал, продолжая смотреть на мальчика. Даже немного подвинулся в его сторону. Ленька оглянулся: до крыльца было не близко. Петух же словно уловил его боязнь и опустил голову, готовясь к наступлению. При виде его острых боевых шпор мальчик чуть не дал реву, но сдержался. Вспомнил, как отец накануне говорил ему: "Деревня, Ленька, это твое испытание на взрослость". Петух как будто прочитал Ленькины мысли и вопросительно уставился на него: как, мол, твой боевой дух?

Ленька выгреб остатки зерна и метко швырнул в петуха. От неожиданности тот подпрыгнул, захлопал крыльями, засуетился. Мальчик приободрился, но и петух быстро оправился, вскинул голову с красным флагом гребешка и звонко прокукарекал. Теперь он заходил вокруг Леньки, не нападая первым, но и не давая мальчику ступить ни шагу.

- Ах ты чучело! - разозлился Ленька. Размахнувшись жестяной миской, он ринулся на петуха и зацепил его по пернатой шее. Петух подскочил, однако в воздухе снова встретился с Ленькиной миской, а секундой позже мальчик успел хорошенько лягнуть его. Но противник задел-таки его своей страшной шпорой - Ленька увидел кровь на своей ноге.

И тут он обозлился не на шутку. Взъерошенный и грозный, Ленька набросился на врага, как коршун. Он преследовал его, не обращая внимания на ответные удары, подняв ужасный переполох в курином царстве и не видя перед собою ничего, кроме своего обидчика. Неизвестно, чем бы закончился этот петушиный бой, не подоспей к забиякам бабушка.

- Господи, господи, - запричитала она, разнимая драчунов, - да ты мне кочета изведешь! Батюшки, вы же в крови оба, заполошные!..

Она отняла у Леньки миску и потащила его в дом. Ленька победно оглянулся на петуха: тот старался держаться молодцом, хотя вид имел на редкость жалкий. "То-то", - подумал мальчик.

...Когда они с бабушкой отправились доить корову, Леньке достался подойник - блестящее ведерко с носиком, которое на солнце так и горело. Корова паслась на задах и, увидев у бабушки ведро с едой, довольно замычала.

- Вот, внучек, кормилица наша, давай подойник, - сказала бабушка и принялась хлопотать возле буренки. Ленька огляделся.

Вчера вечером он не рассмотрел деревню, а сейчас увидел, какая она маленькая и безжизненная. В Песках стояло всего несколько домов, хотя там и здесь то полуразвалившимся срубом, фундаментом, то просто заброшенным садом проступала деревня, некогда большая и богатая. Сейчас это была тень прежней жизни.

- Ба, а почему отсюда все уехали? - спросил Ленька.

- Так ведь наша деревня у черта на куличках, а люди к городу ближе стремятся, - вздохнула бабушка. - А нам, старикам, уже поздно заново все начинать, мы здесь свой век доживать будем...

- А почему деревня Песками называется?

- А потому, что здесь кругом песок, почвы песчаные, отсюда, видно, и название.

Ленька еще раз, внимательнее, осмотрел округу. Луг, на котором паслась буренка, полого уходил вниз и заканчивался темной каемкой кустов. За ними угадывалась небольшая речка, а дальше уже колосилось ржаное поле, раскинувшееся до самого леса. Лес подступал и с двух других сторон и здесь значительно ближе подвинулся к Пескам. Можно было даже различить, что это сосновый бор. Четвертая сторона просматривалась всех далее холмистыми полями и перелесками - оттуда и приехал Ленька с отцом. Но никакого песка окрест мальчик пока не замечал.

Разглядывая густой гребень леса, Ленька вспомнил, что завтра, если дед не обманет, он сможет сам узнать сокровенные тайны этого дремучего бора.

- Ба, а почему дед Федор такой? - спросил мальчик.

- Какой такой? - улыбнулась бабушка, отрываясь от подойника.

- Да вот такой... Он пойдет со мной завтра?

- Это в лес-то? Уж не сомневайся. Акимыч каждый божий день норовит туда убежать. А если что пообещает - непременно сделает.

Ленька после этих слов успокоился совершенно.

Вечером, уже в постели, он вспомнил ежонка, которого по совету Акимыча выпустил в сад. Выпустил и все поглядывал, не спешит ли за своим малышом ежиха-мать, но так ее и не увидел. Зато ежонок, не раздумывая, засеменил по садовой дорожке и исчез в густом крыжовнике. Наверное, он и сам хорошо знал, где искать свой дом.

"Ишь какой самостоятельный", - подумал Ленька, засыпая.


В ЛЕС ЗА ЧУДЕСАМИ


На следующее утро, не успел еще Ленька попить чаю, как явился Федор Акимович.

- Готов? - спросил он с порога.

Дед был все в той же немудреной одежке, а через плечо висела холщовая сумка.

- Готов! - обрадовался Ленька и, не допив чаю, бросился из-за стола. Но Акимыч остановил его, велел завтрак доесть, а после придирчиво стал руководить Ленькиным одеванием.

- Рубашку выбирай покрепче: в лесу каждый сучок требует клочок, - пояснял он. - Сандалии твои хороши по асфальту бегать, а лес любит добрую обувку.

- И то верно, - согласилась бабушка. - Я вот ему Сережины сапоги достану, отец его пацаном тоже любил по лесу бегать.

Наконец бабушкиными стараниями да с дедовыми советами Ленька был одет и снаряжен. Старый и малый двинулись в путь.

- Слышишь, Ленька, - негромко сказал Акимыч, когда они оставили деревню, - вот ты как городской, может, и лес-то первый раз видишь, а уж я его за много лет исходил-исплутал... А почему я сюда тянусь? - Акимыч поднял голову и вдохнул полной грудью. - Вот захожу, а меня такой дух встречает, смолистый да здоровый, что сразу хочется триста лет на свете прожить. Дальше иду - и каждая веточка, каждый кустик мне кланяются: мол, захаживай, добрый человек, погости у нас, полюбуйся, ты худого нам не сделаешь... Вот я и хожу, значит, да приглядываюсь ко всему. Ведь тут каждый день что-нибудь новенькое, вся жизнь лесная перед глазами проходит... Зазеваешься чуток - после долго досадовать будешь. И самое главное, уживаются здесь все рядком, никто никому не мешает. Вот человек - понастроил городов: зверье повыгонял, деревья вырубил и живет сам себе да со своими машинами. А тут, Ленька, для всех места хватает.

Мальчик слушал дедову речь - непривычную речь деревенского жителя, и она все больше увлекала его, завораживала.

- А ты погляди, как деревья да кусты растут. Никто ни на кого не в обиде. Соснам да елям - свет, травке и грибам - влага, земельке - хвойное одеяло. А знаешь, как эти сосны друг дружке помогают? Они, Леня, в земле так корнями срастаются, что вместе сок начинают тянуть. Случается, прихворнет иное дерево, обессилеет, так его другие начинают кормить, не дают погибнуть. Бывает, и вовсе срубят дерево, а пенек долго не умирает, даже подрастает немного. И вот за это самое, Ленька, я и люблю лес - за великую его ко всем доброту и щедрость...

...Между тем сосновый бор надвигался на мальчика с дедом сплошной стеной, которая отливала золотистым утренним светом. Стройные стволы росли, росли на глазах, пока не заслонили собой все небо. Они были гладкими и на удивление ровными. Высоко вверху, переплетаясь корявыми пальцами с длинными иголками ногтей и лишь едва обнаруживая просветы неба, шумели их могучие кроны. Между корабельных сосен невысокими шатрами темнели мохнатые ели. Их нижние лапы свисали до самой земли, так что даже маленькому Леньке пришлось сильно наклониться, чтобы заглянуть под них. В сумраке елового шалаша он увидел бледный выводок тонконогих грибов в хрупких остроконечных шляпках и коротких паутинчатых юбочках.

В бору поднималась и молодая поросль: елочки-малютки, похожие на игрушечные новогодние, тонкие прутики незнакомых Леньке лиственных деревьев, сосенки-подростки, обогнавшие ростом всю прочую детвору. Они напомнили мальчику разновозрастную толпу, собиравшуюся по утрам у школьного крыльца.

Лес неудержимо манил Леньку в свои глубокие тенистые объятия. Но дед как раз остановился, словно запнувшись о корявый старый пень.

- Пришли, - сказал он, - теперь что в самый раз сделать нужно?

- С лешим поздороваться, - вспомнил Ленька.

- Верно, самое время, - ответил дед. Он достал краюху хлеба, положил ее на пенек и с низким поклоном певуче проговорил:

- Вот краюшка для обеда - угощеньица отведай, разреши в лесу побыть и желанным гостем слыть.

- Дедушка, - спросил Ленька, - а хлеб зачем? Он что, хлеб ест?

- А то как же! - подтвердил дед. - Самое лучшее для него угощение, и леший завсегда его ожидает. А уж как обижается, если кто забудет его попотчевать!.. Вот слушай, что со мной случилось, когда я про это запамятовал.

Пошел я тогда по грибы, да что-то, помнится, бабка моя меня заморочила, я через это про хлеб и забыл. И уж после, в бор войдя, вспомнил. Поклонился, знамо дело, лешему, повинился, а он, зеленая борода, все равно обиделся. А разобидится лесовик - тут от него любого подвоха жди. Едва я в чащу забрался, как повалили грибы - один однова краше. Лукошко вмиг насобирал, да с горкой, а с такой ношей уже не до прогулок. Стал я возвращаться домой. Бор этот знал как свои пять пальцев и самый короткий путь к дому смекнул. Только выхожу из леса и не пойму: где это я? Еле узнал, и оказалось, что попал я совсем в другую сторону, верст за десять от Песков, не меньше. Удивился я сильно да назад, опять же дорогу вроде хорошо знаю. А вылез часа через два из бора - опять-таки не там. Тут я и понял: водит меня по лесу леший - кривые рога, ой водит! Тут уже никакие расчеты не помогут. И грибов, хитрый, не зря мне столько подбросил, а чтобы тяжелее было плутать. Пришлось мне тогда, Ленька, вызволяться из беды старым да верным способом: сел я на первую же колоду, скинул с себя штаны и рубаху, вывернул их наизнанку да опять и одел. Это затем, стало быть, что у самого лесного проказника платье вечно шиворот-навыворот, он и благоволит к тому, кто его повадку переймет. Но тут я, Леня, снова оплошал: взял и высыпал грибы на землю, уж очень неспособно было с полным лукошком. Здесь и осерчал лесной хозяин пуще прежнего за свое добро. И выбрался я тогда к своей деревне уже затемно, совсем было потерял надежду на теплой печке ночевать. Как увидал я Пески, так обрадовался, что про наряд свой на лешачий манер забыл, со всех ног в деревню кинулся. А старухе моей подай бог, уж как не потешалась. Лешачиным прихвостнем назвала, вот как! А какой я лешачиный прихвостень, я как есть сам пострадавший... Так-то, брат.

Ленька верил и не верил... Рассказ Акимыча захватил его. Мальчик так и видел деда, плутающего по лесу с тяжелым лукошком, и сам переживал его удивительное приключение... Он тихонько вздохнул. Лес очаровал Леньку, и даже дедовы сказки в этой глуши походили на быль. Мальчику захотелось послушать что-нибудь еще.

Вдруг он услыхал какой-то шорох наверху, запрокинул голову и схватил деда за рукав:

- Гляди, дедушка, белки!

Легко перелетая с одного сучка на другой, над головами путников стремительно пронеслась пара белок.

- Играют они? - спросил Ленька, когда оба пушистых хвоста скрылись среди частых стволов. Не успел Акимыч ответить, как следом за этими двумя выскочили еще несколько белок, не обращая внимания на деда с Ленькой, осыпали их дождем сосновой коры и тоже растворились в бурой краске леса. А через мгновение уже целая стая стремглав пересекла полянку, и на этот раз Леньке показалось, что белки в испуге спасаются от кого-то.

- Дедушка, кто их напугал? - затеребил он Акимыча.

Тот неторопливым взглядом проводил резвую ватагу и почесал затылок.

- В харинский лес побежали, - определил он и вдруг сокрушенно вздохнул. - Опять наш звериный властелин продулся... Эх, и не везет же сосновой голове!..

- Акимыч, да ты что? - подступил к нему Ленька. - Ты про кого это говоришь?

- Ну как же, милый, - ответил дед все с тем же выражением опечаленности, - про него, про лесовика - того самого, что с грибами меня водил. Это он своих белок в чужой лес погнал, чтобы от соседнего лешака откупиться.

- Да зачем? - вытаращился Ленька.

- А затем, что в карты ему проигрался, и, стало быть, играли давеча на рыжехвостых.

Акимыч неодобрительно покачал головой:

- Уж такой охотник до карт, что прямо страсть! Чего только не проигрывал уже: и зайцев гонял, и мышей, и ворон, и пичугу всякую мелкую... А что сделаешь: проиграл - плати. Коли в другой раз отыграешься - забирай свое зверье, а не отыграешься - так и будут жить в чужом лесу, пока хозяину счастье не улыбнется.

- Да разве звери и птицы не сами по себе? - не унимался Ленька.

- Сами-то сами, - согласился старик, - но лесной хозяин - он и есть хозяин всему: и деревья у него в подчинении, и звери с птицами, и все козявки. Мы вот с тобой тоже у него милости просим... Да ты не думай, - внезапно оживился дед, - что он больно лютый. Он того же зайца защитит и ту же мышку пожалеет, иначе как? Ведь они беззащитные, кто их и приголубит, как не хозяин. А что гоняет иной раз, так ведь душа у него дикая, лесная, отсюда и забавы этакие.

- Дедушка Акимыч, - задумчиво сказал Ленька, - я никак не пойму, где у тебя правда кончается и сказка начинается и отчего сказка на правду так похожа?

- Сказка?! - Акимыч остановился как вкопанный. Он словно не верил своим ушам. - Да неужели ты думаешь, что я тебя как малого ребенка небылицами забавляю?

- Дедушка, - сконфузился мальчик, - но ведь про леших только в сказках пишется, а взаправду их не бывает...

- Не бывает?! - отчаянно крикнул дед. - Да я этого самого лешего видел вот так, как тебя! И не где-нибудь, а у себя дома!..

- А?.. - разинул рот Ленька.

- Вот те и а, - буркнул Акимыч и снова зашагал по мягкой хвое. - Видел, Ленька, и разговор его слышал, а коли вру, то пускай этот самый леший забросит меня на самую высокую сосну да там и оставит!

Он исподлобья взглянул на Леньку и помягчал:

- А дело было так. Лет пять уже назад как-то ночью лежу я на своей печке и вдруг слышу: шум какой-то наверху, будто кто на чердаке пыхтит и бубнит, недовольно так. Я уши навострил, лежу, а возня пуще. И слышно, как уж кто-то покрикивать начал, а что - не разберу. Я старуху свою толкнул: слышь, говорю, на чердаке кто-то шум поднял, чуешь голоса? А Пелагея мне отвечает: да ты что, рехнулся, какой шум, в доме тише тихого, ну, может, кошки на крыше задрались. "Да какие кошки, - шепчу, - ежели вот потолок прогибается". Ну, с бабкой моей разговор короткий, перекинулась на другой бок и захрапела. А я все лежу, слушаю и в толк не возьму, отчего старуха моя и не глухая, а не слышит ничего, а я так аж подскакиваю. И вдруг наверху как что-то загремит, а после как скатится по лестнице! Я так и сел. Но на этом все кончилось, и сделалось впрямь тише тихого. Утром я, само собой, на чердак полез. Барахла у нас там - всякой твари по паре. И вижу я, что барахло это кто-то раскидал, а колесо велосипедное со стены снял и на пол кинул. Эге, думаю, да тут крупная ссора была. Стал прибираться, глядь - а по полу сосновые иголки рассыпаны, зеленые, как будто сейчас из лесу. Вот так дела, кто ж это иголками сорит? Ничего я тогда не придумал, решил обождать. Как ночь, так я не сплю, прислушиваюсь. И вот недельки через две жду-пожду так-то и начал уже задремывать... Как вдруг слышу: стук-стук наверху, а после знакомые шорохи. Явились, значится. Я еще малость обождал, шорохи эти послушал, а после встал тихонечко, в коридор на цыпочках вышел и стал по лестнице на чердак забираться. Лезу, а сам думаю: ну, как скрипнет? Спугну ведь непрошеных гостей. Забрался наверх, один глазок на чердак высунул да чуть обратно кубарем не слетел от такого дива: сидит на охапке сена, в пяти шагах от меня, гость невиданный. На вид будто бы мужичок, но борода у него - словно травяное мочало, и глазищи зеленым огнем горят, а над ними - ни бровей, ни ресниц, одни волосья вбок зачесаны, ровно солома граблями. Кафтан на нем навыворот одет, такой старый да изодранный, будто его лет десять уже не снимали, весь в репьях да иголках. Тут, Ленька, я и расчухал, что за птица ко мне залетела. Слыхал, конечно, приметы про обличье его, о зеленой бороде еще от деда своего помнил. А тут на старости лет и повидать пришлось хозяина лесного. И знаешь, с чего мне так пофартило? - Акимыч лукаво прищурился. - А с домовушкой моим он дружбу свел, а то, может, и не дружбу, а просто страстишка общая нашлась - в карты перекинуться. Вот и спелись. Я тогда как выглянул, сразу и раскусил ихний секрет. Они, разумники, сундук старый из-под хлама достали и под стол себе приспособили. Лешему, как гостю, сидало помягче досталось, а домовушка мой на валенке примостился. И свечки старые где-то откопали, прилепили к сундуку. Потому я все и разглядел, как было.

Играли, я понял, в дурака. Домовой как раз пошелся, а леший отбивается. Стукнули по карте, стукнули по другой, домовой мой засопел, заерзал да как соскочит с валенка.

- Ты чего это, - говорит лешему, - вальтом даму бьешь, морда зеленая?

Тот в обиду вдарился:

- Каким вальтом, ослеп, что ли, ухват запечный? То ж король.

- Где король? - домовой и вовсе взбеленился, карту схватил. - А ну-кась я его сейчас перед свечкой разгляжу! Я его, бестию, сейчас по-своему приласкаю!..

- Да ты чего на карту плюешь? Ты чего это опять позволяешь себе? Нет, на что лучше со своим лесным братом играть...

- А-а, говорил я, - домовой картой затряс, - валет ведь, валет!

- Ну валет... Так козырный же!..

- Козырный? - домовой снова карту цапнул. - Я вот те щас накозыряю!

- Эх, - лешак затосковал, - опять плюет. И что за повадка такая поганая? Не-е, у нас за это по загривку...

- А у нас за такое шельмовство по хребту поганой метлой гладят! Я тебя, пугало лесное, в прошлый раз предупреждал?

- Ну, предупреждал...

- По лестнице ты летел?

- Ну, летел, хлебосольства в тебе ни на грош...

- Так снова полетишь. Я уж под лестницей ведро помойное для такого случая приготовил.

- Я и сам уйду, - гляжу, и впрямь лешак засобирался. - Неинтересно с тобой играть, никакого простора для фантазии. Очеловечился ты тут совсем...

Я, понятное дело, не стал дожидаться, покуда одичалый ко мне на лестницу пожалует. Быстренько по ступенькам слез да чуть в помойное ведро не угодил - не зря, вишь, домовик хвалился...

Ленька не знал, как и быть ему: не успел свыкнуться с существованием лешего, а тут на тебе - еще и домовой.

- Дедушка, - с сомнением спросил он, - значит, и домовые - это взаправду?

- Конечно, взаправду, а я тебе про что толкую? Ну, ладно. Сейчас мы с тобой сделаем привальчик, перекусим маленько, да я тебе между прочим и расскажу про своего домового. Он у меня занятный был...

- Он что же, умер, дедушка?

- Не, милый, старуха моя его из дому выжила. А я с ним до сих пор дружбу веду.

Акимыч наконец выбрал подходящее место возле широкого пенька и вынул из своей сумки нехитрые припасы: краюху ноздреватого черного хлеба, сало в алмазных кристалликах соли и зеленые луковые перья. Ленька не знал еще, что лесной дух - лучшая приправа к любой еде, и уплетал дедово угощение, причислив его необыкновенный вкус к прочим лесным чудесам. Акимыч ел мало, но с явным удовольствием, не забывая при этом своего рассказа.

- Нашего домового, - начал он, - я знал давно. Вернее, как знал? Когда дом вот этими руками срубил - уже скоро тридцать лет тому, - первым делом покликал его, потому что без домового какое житье? Он и от пожара убережет, и от лихого человека, и скотину обиходит, и совет толковый завсегда может дать. Ну, значит, позвал - он и пришел. Дом у меня неплохой, такому гнезду каждый домовик будет рад. Но видеть его, Ленька, я не видел, хотя и слышал, как он домовничает. Да слышать - это одно, а вот свидеться везет не каждому. А уж дружбу свести с ним - и вовсе редкое дело. Чтобы увидеть доможила, - Акимыч сделал большие глаза, - надобно застать его за работой ровно в полночь. Но если у тебя что худое на уме или из пустого любопытства поглазеть на него хочешь - хоть все ночи напролет не спи, не то не увидишь, а и не услышишь хозяина ни разу. Вот бабка моя так ни разу с ним и не встретилась.

Ну а главная закавыка в том, что не верят нынче в домового. А уж такой человек, можешь не сомневаться, и встретит его, да скажет: померещилось. Таким и глаза отводить не надо, и уши закладывать. Ну вот, а как увидишь доможила, можешь с ним заговорить, и ежели ему с тобой интересно станет, то и вовсе сойтись. Ну и жаловать надобно домового, без этого никак. Любит мохнатый, чтоб его почитали и чем-нибудь лакомым баловали.

Я своего как застукал? Подглядел однажды, как он в кухне ночью горшки проверял. Ворочает их, а сам бубнит: "Который раз в медовой плошке мух нахожу, глаза б мои их не видели! И что за хозяйка нам досталась? Эй, дед, чего шпионишь, всю спину мне глазами пробуравил. Выходи, покалякаем. Да может, у тебя что сладкое есть?" Я и вылез из-за перегородки.

С тех самых пор начали мы по ночам беседы вести, забавы всякие придумывать. Он меня даже картами завлекал, да я не охотник. А вот слушать домовика ой как занятно! Много он знает такого, что людям не ведомо. Я, бывало, за этими байками и не замечу, как ночь минет, и сразу начинаю следующую поджидать.

Только пронюхала что-то моя старуха. Я-то по человечьей своей неосторожности всякое чутье утратил... Вот однова раза сидим с домовушкой рядом, и вдруг он на дверь кивает:

- Кажись, хозяйка твоя за нами партизанит. Меня ей не увидеть и не услышать, а вот ты для нее в пустоту словами бросаешься. Смотри, как бы не решила, что тронулся. Да ты не зыркай, не зыркай на дверь, а то до смерти напугаешь.

И то правда, думаю, чего стоит моей супружнице в сумасшедшие меня произвести после такого пассажа. И я, дурья башка, наутро взял да и выложил ей все начистоту. Старуха моя как подхватится и пулей из избы. Это уж я после узнал, куда она дунула. Жила у нас тогда в деревне - через год в город убежала - Лидка Завреднова, распрекрасная наша фея, кикимора кочевая. Тьфу! Она Пелагею и научила одной пакости. Ты, говорит, не деда своего ругай, а ополчись-ка на домового. И каждый день его бранным словцом, каждый день. Он хулы пуще всего не любит. Ну, дальше мою старуху учить не надо, она и рада стараться: с утра до вечера честит бедного, так и выгнала. Не стерпел он, ушел из дому. Теперь на краю деревни в сарае живет. Навещаю его, конечно, но уже с оглядкой, боюсь, что дура моя его совсем из деревни выбранит.

- Акимыч, а у моей бабушки домовой есть? - озарило вдруг Леньку.

- А то как же. Я про него слыхал: хозяйственный, обстоятельный...

- А я с ним могу подружиться?

- Ну а почему нет, если, конечно, он сам не против? Кого он в друзья выбирает, знаешь уже. А вот послушай, как доможила вызывают, если он тихий да незаметный и никак его не подсмотреть. Делать это лучше в кухне, тут самое любимое его место. Свет не включай, лучше найди у бабушки свечку. А то керосиновую лампу засвети, но самую малость - домовой сумерки любит. Обязательно требуется для хозяина гостинец, лучше сладкий - кусок пирога с яблоками или вареньем, но можно и конфет припасти, мой вот ириски не разворачивая жевал, и даже просто краюху хлеба. Но краюху отрезай от непочатого каравая. Так всегда делается, и домовушка за этим следит придирчиво. После этого дождешься полуночи и скажешь:

Домовушка, не чинись,

А возьми да объявись.

Я хочу с тобой дружить,

Коли нужно - услужить.

Вот отведай-ка пока

Золотого пирожка!

Акимыч повторил заветные слова дважды.

- Усвоил?

Как было Леньке не усвоить? Да он запомнит это на всю жизнь, если сегодня ночью к нему явится настоящий домовой!

- Ну что, друг разлюбезный, пора нам с тобой к дому лыжи поворачивать, загостились мы у дедушки лесового, - и Акимыч тронул Леньку за плечо. - Да ты носа-то не вешай, чудной. Мы сюда частенько наведываться будем, еще не одно чудо увидишь...

На обратном пути попались им скромные посиделки на сосне. Две большие дымчатые с черным птицы любезничали друг с дружкой громкими, хриплыми голосами. Увидев Леньку с дедом, они замолчали и уставились на пришельцев черносмородинными глазами: чего, мол, наше уединение нарушаете, по душам поболтать не даете?

- Ну-ну, растревоженные, - успокоил их дед, - сплетничайте себе, а нам недосуг.

- Это, дедушка, ворон с вороной? - шепотом спросил Ленька, тоже не желая беспокоить говорунов. Дед быстро обернулся к нему:

- А ты думаешь, ворон - это воронин муженек? Вот и не угадал. Ворон, милок, он вороне да-альний родственник, десятая вода на киселе. Живет за тридевять земель отсюда, это раз. А во-вторых, Ленька, если этот родственничек да залетит сюда, эти кумушки его так встретят, что только перышки с него полетят. Ну, правда, вдвоем они на такое не решатся - родич-то и покрупнее, и посильнее будет. А вот стая, та непременно оттрепала бы залетного.

- Да за что же, Акимыч?

- Уж и не знаю, милый, что они там и когда не поделили. Фамильная тайна, - многозначительно произнес дед. - Но характер у этой птицы натурально разбойничий: птичьи гнезда зорит, яйца в них разбивает и выпивает. А еще присоседилась эта мотовка к человеку - не перепадет ли ей чего? Я слыхал, будто они в городе все свалки облепили. Правда, что ль?

Про свалки Ленька не знал, но ворон в городе, конечно, видел.

- А уж хитрющая, - продолжал дед. - Охотники рассказывали: если выходишь из дому с ружьем, за версту улепетывают до единой. А вот если палку возьмешь и в них прицелишься - ни одна черноклювая с места не сдвинется, галдят между собой, по всему видно, зубоскалят...

У меня в саду повадилась одна гнездо вить на дикой груше. Глядел я на него, глядел да и не вытерпел. Раз, когда старуха моя к соседке подалась, я садовую лестницу к груше подтащил и к гнезду этому подлез. Само оно неказистое было, вроде как поленилась даже строить, кучу сучьев набросала - и вся недолга. Но внутри у ней, Ленька, чего только не было! Ну сперва пух куриный, перышки разные там, а после тряпочки всякие, тесемочки, нитки шерстяные - чего она у моей старухи и не тянула. Прямо целый склад мануфактурный.

...Они вышли на широкий солнечный простор немного правее того места, где утром углубились в лес, и размашисто зашагали к своей деревне. Издали Пески казались сплошным густым садом, поднявшимся из земли прямо в середине пологой луговой пустоши. Ленька оглянулся назад, где влажно дышало своей глубокой грудью и грело под июльским солнышком мохнатую голову таинственное существо леса. Оно по-прежнему скрывало в себе, не торопясь расставаться со всеми сразу, множество чудес. Но мальчик уже чувствовал доброту и щедрость этого сурового с виду великана, и оттого ему было радостно и привольно. Дед внимательно поглядел на Леньку.

- Что заскакал, козленок ты мой милый? Весело тебе? Я вот, веришь ли, иной раз сюда притащусь как в воду опущенный, а назад уже на крыльях лечу. А почему?

- А почему? - эхом отозвался Ленька.

- А потому, что красота эта всю суету с человека уносит, будто чистая водица, всякую скверну очищает. Вот бабка моя в лес ходить не любит, красоты этой не понимает... И все ей в жизни не так и не эдак, сама не знает, что ей надобно. А ты хоть раз на все это посмотри, да и поймешь, чего оно стоит, твое недовольство.


ХЛОПОТУН


- Наконец-то объявились лесные гулены, - обрадовалась бабушка, когда Ленька заскочил в дом. - Не уморил тебя дед?

- Нет, - ответил мальчик, сияя. - Я бы еще долго гулял. А завтра на лесное озеро пойдем, мне дед пообещал.

- Ну, садись за стол, - пригласила бабушка и опять не вытерпела:

- Поди заболтал тебя Акимыч, а, Лень? Пелагея, к примеру, его придумок терпеть не может, прямо закипает вся. Утром прибегала ко мне и все причитала: дескать, испортит мой филин лесной твоего внучка, задурит голову своими бреднями. Да присоветовала тебя с Федором больше не отпускать.

- Ты что, бабушка! - Ленька перепугался не на шутку. - С ним знаешь как интересно?

Бабушка призадумалась:

- Я вот тоже говорю, ну что в этих байках плохого? Подрастет маленько - сам поймет, где правда, где выдумка. Сказка она и есть сказка, какой от нее вред?

"А если это не сказка? - подумал Ленька, опуская деревянную ложку в густые горячие щи. - Вот сегодня все сам и узнаю".

Вечером, отправившись к себе, Ленька решил не ложиться: а ну как заснешь? Чтобы скоротать время, мальчик открыл свою книгу французских сказок. Но сегодня ему не читалось: то, что Ленька узнал от Акимыча, было куда интересней любых сказок. Он засунул книгу подальше и стал терпеливо дожидаться назначенного часа. Через открытое окно мальчик видел, как в небе понемногу проступают серебряные звездные блестки, и слышал нежные трубящие голоса незнакомых ему крошечных созданий. Эти подлунные музыканты незаметно убаюкали Леньку, и он медленно поплыл куда-то, прямо сидя на стуле.

...За стеной очнулись старые часы и принялись гулко отбивать прощальный гимн минувшему дню. Вздрогнув, Ленька понял, что ему пора, и на ощупь, стараясь ни единым звуком не спугнуть чутко дремлющую тишину, направился в кухню.

Там он отыскал коробок спичек и керосиновую лампу, которая про всякий случай всегда стояла на подоконнике в полной боевой готовности. Ленька перенес ее на стол, неумело снял округлое стекло и запалил фитиль. Потревоженный червячок сразу вспыхнул, но темноту вокруг не рассеял, пока Ленька не прикрыл его стеклянным садком. Кухня чуть проявилась смутными очертаниями предметов. Мальчик прибавил света и огляделся. Нигде не было не души, и даже дымчатый кот исчез со своей любимой лавки, и вечно плачущий рукомойник не ронял в ведро привычных слез.

Запинаясь на каждом слове и озираясь по сторонам, Ленька произнес заклинание, но ничего не произошло. Решив, что прочитано было плохо, он повторил свой призыв. И опять все осталось по-прежнему. Тогда мальчик громко начал в третий раз:

- Домовушка, не чинись, а возьми да об...

- Ну, хватит кричать, - вдруг раздалось над самой его головой. - Подавай сюда свой пирог, раз принес.

На печке, прислонившись к трубе и свесив ноги в кухню, сидел некто, весь черный и лохматый от кончиков больших, похожих на лошадиные ушей до самых пяток, болтающихся над печным шестком. Лицо незнакомца можно было лишь угадывать под мягкой маской той же густой, овечьей шерсти. Но глаза на нем Ленька все же разглядел: они остро поблескивали сквозь мех. Все это Ленька уловил в одну секунду, а в следующую он восхищенно выдохнул:

- Ты и есть домовой?

- Я здешний хозяин, - с важностью ответил тот и мягко спрыгнул вниз, оказавшись ростом чуток повыше Леньки. - Ну, давай пирог или что у тебя там?

Ленька с готовностью протянул угощение и почувствовал, как ласково коснулась его руки каракулевая ладошка доможила. Не успел он моргнуть глазом, как хозяин управился с пирогом и устремил на Леньку свой цепкий, блестящий взгляд.

- Ты почто меня звал? - спросил он. Голос у домового был тихий и глухой: молвит - словно ветер сухими листьями прошелестит. - Сказывай поскорее, а то мне недосуг лясы точить. У меня заботы на дворе - аж сорок три животины, и каждой внимание требуется. Сегодня корове левый бок не поглажу - завтра животом будет маяться, молока хорошего не даст. Крольчиха крольчат на белый свет выпускать готова, не помогу - и сама пропадет, и детки загинут.

Он поймал горящий Ленькин взгляд и вдруг передумал:

- Впрочем, времечко у меня еще есть: крольчата только через час на волю запросятся, а остальное после успею... Говори что хотел.

- Я... - неуверенно сказал Ленька, - я дружить хотел.

- Со мной? - пришел черед удивиться домовому.

- Ага...

Домовой с минуту поразмыслил, испытующе поглядывая на мальчика, и согласился:

- Что ж, давай дружить. А лампу эту больше не зажигай, обойдемся и так, - он снял стеклянный колпак своей широкой кошачьей лапой и задул огненного светляка. В кухне сделалось темно, но Ленька по-прежнему ясно видел доможила.

- А теперь давай знакомиться, - предложил хозяин. - Меня Хлопотуном зовут, а как тебя - я знаю. Откуда ты здесь, мне тоже известно. А откуда и зачем я - знать человеку необязательно. Так что вот и познакомились.

- Хлопотуша, скажи мне, откуда ты взялся? - попросил Ленька. - Из сказки?

- Нет, - твердо ответил доможил. - Сказки уже после люди придумали. А откуда мы взялись, про то есть старая-престарая легенда, какую повторяют все домовые уже столько лет, что и не сосчитать. И я ее в детстве услыхал и на всю жизнь запомнил. Вот только поймешь ли ты, ведь мал еще, - в раздумье произнес Хлопотун. - Ну ладно, авось поймешь... Так слушай.

...Много веков назад жило на земле большое и веселое племя. Хотя имело оно уже тогда и рога, и длинные хвосты, никто в сердцах не называл его проклятой нечистью, потому что это был самый мирный и добродушный народ на всем белом свете. Он жил на вершине неприступной горы, где в открытые окна домов забредали легкие облака, и рогатая детвора любила играть ими, как подушками. Наши предки не знали, что такое зло, и жизнь их проходила в радости и покое.

Но однажды ночью они проснулись от страшного зарева, охватившего полнеба. Все выскочили из своих домов и бросились на площадь, где зарево полыхало ослепительнее всего. А там в лучах небесного огня высилась грозная фигура исполина, закутанная в длинный черный плащ. Черные волосы незнакомца развевал ветер, а глаза сверкали на бледном лице, как черные угли. Облик его был так ужасен, что каждый невольно содрогнулся.

И вот великан разомкнул свои уста.

- Вы, беспечное племя, укрывшееся среди высоких гор! - ледяным голосом заговорил он. - Вы прячетесь за стенами убогих лачуг и не хотите видеть дальше собственного носа. А если бы ваше сознание сумело объять земли, населенные людьми!.. Вы ужаснулись бы от злодейств, которыми полна человеческая жизнь! Вы бы увидели, как ради денег и власти люди забыли свое предназначение - быть хранилищем священного духа свободы - и сделались рабами злобы, зависти, мщения. А вы в это время радуетесь солнцу и облакам.

Я пришел, чтобы вернуть людям утраченную свободу духа, имя мое - Светоносец.* Я выбрал вас, еще не изведавших зла и способных победить его, для великой цели. Я дам вам такую силу, которая и не снилась смертному. Мы не станем ждать, пока люди сами прозреют от своих злодейств. Мы под корень уничтожим низкие страсти, владеющие безумцами, даже если они не захотят этого. Мы сделаем их счастливыми силой. Мы будем суровы и непреклонны, мы не станем жалеть людей для их же блага. Мы неслыханно ускорим прозрение человека, мы свернем века в часы и часы в мгновенья.

От страстной речи Светоносца маленькие сердца беззаботного прежде народа забились в стремлении поскорее спуститься к людям. Глаза загорелись, и в каждой паре отразился черный огонь от глаз Светоносца. Растерянность сбежала с лиц, и толпа плотно сомкнулась вокруг своего вождя.

- Готовы ли вы? - сурово спросил тот.

- Готовы! Веди нас!

Черный Светоносец вскинул руки, и голос его загремел как неистовый ураган:

- Даю вам неистребимую силу и власть над человеком! Ступайте со светом!

И вслед за этим могучий порыв настоящего урагана подхватил решительное племя, закружил его над родным городом с опустевшими домами и понес в холодные недосягаемые выси, чтобы оттуда рассеять, как зерна для посева, по всей земле...

...Голос Хлопотуна прервался, и острые уши вздрогнули.

- Вот и вся легенда, - с волнением сказал он. - Что было дальше? Получив такое могущество, мои предки бросились выполнять волю Светоносца, но это оказалось нелегко. Упрямые люди не хотели расставаться со своими грехами, а по правде сказать - и не могли. В долгой битве совсем извелись Светоносцевы слуги. Вспомнили, как тот благословлял их: "Мы не станем жалеть людей для их же блага", и пошли рубить с плеча без всякой уже оглядки. Разом с грехами лишали человека и жизни, пугали хитростью да силой. Что тут началось... Полилась кровушка со слезами пуще прежнего, а счастья не прибавилось. Совсем ожесточилось Светоносцево войско, карало уже и правого, и виноватого, забыв, для чего пришло со светом к людям.

И долго творилось все это, пока однажды кое-кто из хвостатого племени не задумался: для чего тянется из века в век безнадежная эта вражда? Сначала немногие, а потом все больше усталого народу засомневалось. Вспомнили старую легенду про прежнее житье в горах и запечалились: ради чего променяли свою мирную жизнь на вечное беспокойство гонителей? Захотелось им вернуться в свой город, да как его найти? Про то легенда им не говорила. А может, и не стало уже на земле того города, рассыпало его время в прах, и ветер без следа этот прах развеял. Еще пуще затосковало обездоленное племя... Тут и пригляделось оно впервые к людям без своей вечной враждебности. И что же? Увидели недруги человеческого рода, как изменились люди за прошедшие века, как все сильнее учились любить друг друга и сами боролись со злом в своей жизни.

Горше горького стало обманутому народу за свою вражду: "Мы людей злодеями считали, как могли изводили, а они куда лучше нас и свое счастье, свою свободу сами найдут". И решили тогда никуда не ходить, остаться жить где жили и искать людской дружбы. Ведь как получилось: после злополучного урагана каждый угодил в какое-нибудь место да там и осел. Кто шлепнулся в реку или болото - стал водяным, кого в лес занесло - лешим, кто в степи пристанище нашел - полевиком.

Нам, домовым, больше других повезло. Наши предки прямо к людям попали и в их домах устроились. Мы к человеку ближе всех были, сильнее всех к нему привязались. Помогать начали, охранять, из лютых врагов сделались добрыми друзьями. У нас теперь и заботы общие, и надежды. Помогаем, как умеем, человеку вернуть свою свободу. А ведь и наша свобода где-то быть должна, и наше счастье. Не верю, что для одних пакостей мы все на земле появились. Хотя вон если нашего водяного взять, так он и до сей поры на белый свет злобится, все норовит лихо учинить. Ну и прочие иные никак от прежних повадок не отвыкнут. А много таких, кто и лютовать больше не хочет, и к человеку все не прибьется.

Я же так понимаю, что без человека нам нельзя, и когда про тот город в горах вспомню, так не жалею, что туда дороги нет. Хоть и понаслышке о нем знаю, а все-таки думаю: что за жизнь там была? Жили все, как трава в поле, никто ни о чем не думал, радовались своему покою - и все тут. Нет, Ленька, уж я с человеком останусь, хоть и трудно бывает ужиться с ним. Мечтаю своими глазами увидеть, как люди, и домовые со всей своей родней, и вообще все живое соединится в любви да согласии...

...Хлопотун умолк, устремив свой взгляд в какие-то недосягаемые для мальчика дали и изредка пошевеливая ушами. Ленька давно уже замер в своем уголке, как воробей в потаенной нише. Вкрадчивыми бледными щупальцами в кухню незаметно пробралась луна и опутала все тонкой, тускло мерцающей паутиной. Хлопотун встрепенулся и шумно фыркнул:

- Ну, больше мне нельзя задерживаться, пора в крольчатник. А ты спать ступай.

- Хлопотуша, - несмело спросил Ленька, - а ты еще придешь?

- Приду, - пообещал тот. - В другой раз можешь и не дожидаться полуночи. Как стемнеет, придешь и позовешь.

- Домовушка, не чинись?.. - заулыбался Ленька.

- Дался тебе этот домовушка, - отмахнулся Хлопотун. - Придешь сюда и просто подумаешь обо мне. Я тебя так еще быстрее услышу.

Проговорив это, домовой встал, по-кошачьи размял гибкое, пружинистое тело и неслышно удалился во двор.


ДВА ОЗЕРА


Когда наутро с последним девятым ударом часов дед Акимыч как штык появился в кухне, заспанный Ленька еще плескался под рукомойником, силясь победить свою дремоту.

- Проспал нынче, Федор Акимыч, твой друг, - сказала бабушка. - Еле добудилась.

Акимыч внимательно поглядел на Леньку, но ничего не сказал и вместо этого поинтересовался у бабушки:

- Что новенького, Антонина Ивановна?

- Новенького-то? А прибавление у нас в хозяйстве знатное, - засмеялась бабушка. - Крольчиха моя, Черноушка, нынче ночью восемнадцать крольчат принесла. Сколь помню, никогда больше двенадцати их не появлялось. И Черноушка у меня махонькая да невзрачная, а вот поди ж ты...

Бабушкина новость привела Акимыча в восторг:

- Богатырка она у тебя, Ивановна, мать-героиня! Да ты бы показала свою рекордсменку, желаю на нее своими глазами посмотреть!

- Ах ты Фома неверующий, - весело укорила его бабушка. - Ладно, идем, открою маточник.

Ленька насилу дождался возвращения деда и встретил его уже одетым в свою походную форму. Едва они тронулись в путь, как мальчик принялся выкладывать Акимычу про свою встречу с Хлопотуном, и легенда, которую он пересказал, как умел, тронула деда необычайно. Он на лету ловил каждое Ленькино слово и то кивал согласно, то вскидывал свои редкие брови, то низко опускал голову. Когда Ленька закончил рассказ, Акимыч еще долго обдумывал что-то и, казалось, даже забыл про своего спутника. Тот не мешал, пока ему самому не пришла в голову неожиданная мысль.

- Дедушка, - сказал он, - выходит, что все они к нам пришли напрасно?

Акимыч не удивился вопросу, словно и сам думал об этом.

- Сдается мне, что не напрасно... Ведь отчего люди лучше стали? А оттого еще, что вместе боролись со Светоносцевым злом. Когда люди все вместе за свою свободу воюют, как же им не сделаться лучше? И домовые уже свое дело по-другому разумеют. Нынче они сами все одно, что люди, - к добру тянутся, нам помогают. Вот и опять получается, что не зря сюда пришли. Понимаешь? Ну молодец, если так. А теперь гляди...

Перед ними открылось лесное озеро. При виде его Ленька в недоумении остановился. Совсем иначе рисовалось ему это место. Маленькое озеро было темным до черноты. Вековые деревья обступили его, вытянув над непрозрачной водой длинные косматые лапы. Когда солнечный луч касался черного зеркала, он не зажигал мертвой глади и сразу проваливался в неведомое и мрачное зазеркалье. Да, озеро казалось безжизненным, но таило что-то пугающе хищное, что несет с собой только живое, и от этого Ленька поежился и придвинулся к деду. Акимыч же не отрывал глаз от сумрачной заводи.

- Вишь ты, дышит чертова бездна, - вслух подумал он.

- Почему бездна? - не понял Ленька.

- Потому что озеро это провальное, - рассеянно ответил дед, - бездонное...

- Совсем нету дна?

- Дно, конечно, должно быть, но никому его не доводилось ни достать, ни увидеть, уж больно глубоко. Помню, по молодости и нам приспичило как-то чертов колодец измерить. Связали несколько веревок да с камнем на конце с плота и бросили. Всю веревку, Ленька, размотали, а камень тянет и тянет. Тут нас оторопь взяла, веревка-то саженей в тридцать вышла. Переглянулись мы и давай к берегу грести что было сил. И веревку даже тянуть не стали, пропади она пропадом!.. Пускай удавится ею черт водяной! - с неприязнью закончил Акимыч.

- Кто удавится, дедушка?

- Да я же и говорю тебе - водяной!.. А то еще сказать - озерный дух. Вишь, какое место для житья себе выбрал. Это озеро исстари Чертовым слывет, сколь народу кануло в него без возврата! Многие не то купаться - и близко подходить боялись к дьявольскому владенью. Ведь зазеваешься - и утащит пучеглазый жабьими лапами на самое дно!

- Ты, дедушка, и водяного видел? - готов был поверить Ленька.

- Нет, милый, Господь уберег, - облегченно вздохнул дед. - Увидеть водяного - это, Ленька, все одно, что накликать неминучую беду на свою голову. А вот деда моего, Матвея Спиридоныча, свела-таки судьба с нечистым. И великое горе он, Ленька, про то имел.

Акимыч оглядел напоследок недоброе озеро и махнул рукой:

- Пошли-ка, Ленька, на озеро Светлое... А по дороге я тебе расскажу, какое мой дед горе принял.

...Приключилось это давно, когда деда еще Митькой кликали, ему в ту пору десятый год всего пошел. Пески были тогда большими да богатыми. И жила в них девочка Настя, ровесница деду. Дружили они сызмальства, чуть не с пеленок, и уж как дружили - водой не разольешь. Взрослые, глядя на такую недетскую привязанность, толковали, что быть Митьке да Настеньке всю жизнь вместе. Ан вышло по-иному.

Пошла как-то Настенька с матерью в лес, то ли за ягодой, то ли за другой какой надобностью. И как набегались по лесу, приустали, вывела их дорожка на это распроклятое озеро. Его бы обойти стороной, да как нарочно пить схотелось. Настенькина мать и задумала набрать здесь водицы. Дочку на бережку оставила, а сама стала тропинку к воде искать и отошла далече от девочки. Вдруг та как закричит! Обернулась мать, а Настеньку водяной уже в озеро за косу тащит. Баба назад, да куда там! Забурлила вода, и не стало Настеньки.

До самого заката просидела мать у озера, все вымаливала дочку у водяного. Не вернул тот своей добычи. И когда пришла бедная в деревню, люди не узнали ее: волосы седые, а сама почернела вся - ну, старуха старухой. А ведь была до этого молода и черноволоса...

Только не одной ей страданье выпало. Дед мой как узнал про Настеньку, так и бросился к озеру. Мечется на берегу, плачет, все в воду норовит прыгнуть. Мужики его еле отогнали, боялись, что порешит себя хлопец почем зря. Все дивились: и откуда в таком малом сердечке такое горе великое?

...Оно и впрямь великое было, хотя время и не такие раны залечивает. Настеньку с тех пор никто не видел, и помаленьку стал Митька забывать свою подружку. А как возмужал, вовсе боль в душе улеглась. Да ведь живой он о живом и думает, а деду в ту пору уже двадцать годков минуло, пришла пора, значит, свою семью заводить. Выбрал он и невесту себе, и уж свадьбу назначили... Как вдруг словно подменили Матвея. Был и здоров, и весел, а тут сник и вроде спит наяву. И работает, и заговорит - а мысли бог знает где. Что за беда?

А случилось вот что. Раз проводил Матвей невесту до дому и к себе возвращается. Ночь стоит теплая да светлая - далеко видать... И глядит он: у родной калитки стоит кто-то, поджидает его... Подошел ближе - девица, одета чудно, волосы расплетены, а глаза огромные, как озера, и такие грустные...

- Здравствуй, Митя, - говорит.

Удивился дед: красавица-то незнакомая, не деревенская, а знает его.

- Да ты не узнаешь меня? - спрашивает та.

Тут дед и вовсе смутился. А голос девичий такой печальный, словно она несказанную муку терпит. У Матвея от жалости аж сердце зашлось. А странная гостья продолжает:

- Жениться решил... Забыл-таки Настеньку.

Вздрогнул парень, как полотно побелел. Видит - точно Настенька перед ним, она самая. Да где же было узнать ее сразу - выросла, расцвела, и ведь сколько лет прошло. Стоит он и глаз оторвать не может, и что сказать - не знает. А Настя руку к нему протянула, и на ней старенькое резное запястье - детский Митькин подарок.

- Ну, узнаешь? - спрашивает.

- Узнаю...

- Любишь ли ты еще меня, Митя?

- Люблю, - отвечает дед. - Тебя одну только все эти годы и любил. А что жениться решил - так ведь надобно жизнь по людским законам проживать. И рад бы одну тебя в дом ввести, да ведь утонула ты, Настя!..

- Нет, - молвит та, - не утонула я, а стала русалкой. И покуда ты любишь меня и не изменил своей Настеньке, дорога мне обратно не заказана. Один ты и можешь вернуть меня к людям...

- Да как же это сделать, Настенька?! - воскликнул дед.

- Непросто, Митя, - она отвечает. - Но ведь ты не испугаешься водяного, чтобы вызволить меня?

- Не испугаюсь!

- Тогда в последнюю ночь десятой недели после святой Пасхи приходи на Чертово озеро и дождись там полуночи. Что тебя ждет, сказать не могу. Но коли не струсишь - буду твоей, а нет - на веки вечные останусь русалкой.

- Не струшу, милая, - заверил Матвей.

Был он в самом деле не робкого десятка, а за свою Настеньку и жизнь бы положил. И любовь к ней после того свидания вспыхнула с такой силой, что позабыл Матвей про все на свете, совсем извелся в ожидании назначенной ночи. И вот подошла к исходу "русалочья неделя".

Поздно вечером Матвей осенил себя крестным знамением и пошел к роковому озеру. Подкрался к нему - тишина вокруг. Луна в небе прямо горит, все кругом серебром осыпала. Под луной озеро сверкает, ничего-то в нем не разобрать... И такая нестерпимая тоска сердце щемит, какой Матвей отродясь не знал. Не успел он еще свыкнуться с этой тоской, как что-то мокрое проползло по щеке. Вскинулся - никого, лишь болотной тиной запахло. А Матвея всего будто дьявольской водой из озера окатило. "Не ты ли это, чудище водяное, меня приласкал?" - мелькнуло в голове, и Матвей крикнул:

- А хоть бы ты весь на меня навалился, не побоюсь тебя! Выходи!

И снова жуткая тишина в ответ. Стоит парень как натянутая струна, не знает, с какой ему стороны подвоха ждать. А дух озерный не торопится, может, и впрямь ждет, что Митька струсит. И вдруг словно камень на дальнем берегу в воду сорвался, а вслед за ним:

- Кулыма, Кулыма, ты тыма? - истошным голосом закричал кто-то. А из воды почти у самых Митькиных ног другой голос простонал:

- Только сейчас...

Холодный пот прошиб Матвея от этих нечеловеческих голосов. Одна память о Насте и удержала его на страшном озере. Поняв, что пришла решающая минута, он приготовился ко всему. Но того, что случилось, не мог и представить себе. Чертово озеро накренилось к нему, и берег, откуда звали Кулыму, начал медленно подниматься. Словно огромная водяная стена нависла над Митькой, грозя смести его как песчинку. В ужасе бросился он в сторону и едва сделал первый шаг, как ноги сами понесли его прочь от чертова логова. Хотел остановиться - ан мочи нет. Обернулся, глядь - озеро уже к небу поднялось, а вода и каплей не пролилась из него. Лишь на миг прояснилось колдовское зеркало, и в нем увидел Матвей свою Настеньку. Глядела на него из воды прекрасная русалка, а по щекам у нее, как жемчуг, катились слезы...

Ничего боле не запомнил Матвей. Словно обезумел он, увидев прощальные Настины слезы. Придя в себя, кинулся обратно к проклятому месту. Тихое да гладкое лежало озеро в берегах и уж не сулило никакой надежды. А когда стало светать, увидел Матвей на еловом суку давешнее Настенькино запястье...

Акимыч умолк, и Ленька молчал, впервые столкнувшись с чем-то страшным и непоправимым.

- А после женился-таки дед на моей бабке, - добавил Акимыч. - Хотя с той ночи почитай три года, словно вдовец, людей сторонился, уст не размыкал. То ли казнился за свое малодушество, то ли просто Настю забыть не мог. Ну а бабка моя все ждала эти годы да и дождалась. Очень она деда любила и не дала пропасть. А ведь пропал бы, ей-Богу, пропал...

Акимыч нахмурился и ускорил шаг, Ленька теперь едва поспевал за ним. Мальчику самому было невесело от встречи с Чертовым озером, а еще грустнее - от услышанной истории... В каждом бледном пятне среди еловых лап ему мерещилось заплаканное лицо русалки. Ненароком Ленька заметил, что на этот раз они с дедом зашли далеко. Сосновый бор вокруг сделался глуше и непрогляднее. Молодая поросль уже не разбегалась веселым хороводом, а переплеталась в непроходимую чащу. Сучья под ногами ломались с неожиданным, резким хрустом, заставляя Леньку вздрагивать. Мальчик не узнавал леса, вчерашний друг казался ему неласковым, хмурым незнакомцем. Акимыч заметил это и как будто смутился.

- Что, Ленька, нагнал я на тебя страху? - виновато спросил он. - А хочешь, научу не бояться?

- Хочу! - мигом откликнулся мальчик.

Дед взял его за плечо:

- Ты думаешь, я опять слово какое заветное скажу? Нет, милый, страх словами не заговоришь, такое это, брат, чудище...

- Чудище?! - вырвалось у Леньки.

- А ты как думал? И лапы у этого чудища скользкие и холодные. Как сцапает ими - так уж не отпустит, всего измучает... Смотришь, и совсем человек голову потерял от него. А все-таки любой страх победить можно, если взять - да посмеяться над ним. Самое это лучшее средство, чтоб не бояться. И если на водяного без страха посмотреть, тоже, думаю, одно посмешище останется. Хоть возьми опять моего деда в ту ночь... Не побеги он тогда - и неизвестно еще, кто кого... Не зря же говорила Настя, что главное - не убояться водяного.

- Но дедушка, - вспомнил Ленька, - Настеньку-то он утащил...

- Утащил! Да опять же почему? - упрямо возразил Акимыч. - Ты подумай, вылез он, такое страшилище, да к десятилетней пташке!.. Та и зашлась от страха. А не устрашись она лягушачьей морды - и ничегошеньки не сумел бы сделать склизкий бес! Вот ты сейчас дрожишь, все-то тебе жутким кажется, так?

- Кажется, - сознался Ленька.

- А ты посмейся над своим страхом!

- Как?

- А так! Почуял его - и сразу вспомни, что он букашка. Захочешь - мимо него пройдешь, захочешь - по усам его щелкнешь.

Леньке это понравилось. Страх представился ему в виде усатого тараканища из детской сказки, которое сумело запугать всех зверей, хотя было простой козявкой. И вслед за этим Ленькина боязнь улетучилась безо всякого следа. Он живо огляделся по сторонам и понял, что в какой-то неуловимый миг сквозь лохматую, низко нахлобученную шапку леса пролились солнечные лучи. Мальчику показалось, что этими золотыми ключами солнце отомкнуло тайные кладовые леса, которые вспыхнули и заискрились несметными сокровищами сказочных владык.

- Вот это да! - не удержался мальчик, засмотревшись на преображенную чащу.

Вскоре стена леса оборвалась - тропинка вывела друзей на опушку.

- Ну вот и добрались, - с удовольствием произнес Акимыч, - сейчас вон косячок лесной обойдем - и озеро будет. Светлое, большое - тому не чета.

...Ленька даже глазам своим не поверил, когда открылась перед ним бескрайняя водяная ширь - озеро Светлое величаво покоилось в огромной и тихой колыбели.

- Как море! - невольно вырвалось у Леньки.

- Здравствуй, батюшка, - чинно поклонился Акимыч.

- Ты, дедушка, с водяным? - спросил мальчик, привыкая уже к дедовым обычаям.

- Зачем это? - прищурился тот. - Я озеро уважил. А что ласково так величаю, то ведь оно заслуживает. Вишь, красота какая несказанная да неоглядная.

- Да разве оно тебя слышит?

- Экий ты невер! - пожурил Акимыч. - И слышит, и видит, и думку свою про нас держит. Я ли тебе не говорил, что всякая былинка разум имеет? А тут - озеро!

Дед, конечно, был прав. Испугавшись, что теперь он надолго умолкнет, мальчик спросил:

- А водяной тут есть?

Старик пожал плечами:

- Про этого я ничего не слыхал за всю свою жизнь. Ежели кто и есть, то, должно быть, смирный, лихоимства за ним не водится...

- Ну а как ему и не быть? - вдруг строго сам себя спросил Акимыч. - Кто же тогда за порядком здесь следит? Кто рыбу в озере водит, от жадного рыбака прячет, а совестливому в самые сети загоняет? Кроме водяного некому, - подытожил дед. - А в таком великом озере работы непочатый край: и днем, и ночью...

Тут еще одна догадка осенила его:

- Лень, а Лень, ты как думаешь: в чистом да богатом озере станет водиться лютый дух?

- Не станет, - без колебаний ответил Ленька, и Акимыч довольно кивнул.

...Противоположный берег озера таял в дымке летнего зноя, такой же простор открывался глазам слева и справа. Светлое озеро казалось упавшим на землю небосводом. В синеве его почти терялись редкие рыбацкие лодки. Леньке они виделись всего лишь темными черточками, и те поминутно растворялись в жарком мареве.

- А ты, дедушка, тоже здесь рыбу ловил?

- Давно, милый, ох как давно было дело... В детстве помогал отцу промышлять. Ловили тогда все больше сетями да неводами. А рыба, знаешь, какая была? Вытащили сома однажды - так на телегу его забросили, а хвост по земле волочится, во какой сомище! Или еще был случай. В ту пору больших сомов ловили на донную уду. Вот один мужик, кажись, из Харина, забросил как-то донную, а другим концом к лошади привязал: мол, дернет сом, лошадь испугается, шарахнется от берега да и подцепит усатого, а тут и я подоспею. С этим и задремал. А вскинулся от ржания, видит: сом его конягу в озеро тащит; тогда, вишь ты, не леской, а суровой бечевой пользовались. Мужик туда-сюда, чуть не волосы на себе рвет, а что сделаешь, если даже конь не в силах справиться с такой рыбиной. Так и сгинула животина. Вот и посуди, каков тот сом был. Сейчас такой рыбы уже нет... А озеро это не одной рыбой славно, - Акимыч шагнул к воде, - вот хоть попробуй...

С этими словами он снял кепку, зачерпнул ею воду и бережно протянул Леньке.

- Выпей, выпей, - настаивал дед, - это живая вода.

Ленька приосанился и, как сказочный добрый молодец, стал пить чудесную воду - свежую, немного сладкую, веками хранящую в себе богатырскую силу. Акимыч тоже напился от души, потом выплеснул остатки влаги и одел мокрую кепку на голову, нисколько не смутившись этим обстоятельством.

Они устроились невдалеке от воды, растянувшись прямо на траве. Ветер перебирал над ними тонкие, нежные пряди ивняка и крылатым невидимкой носился над озером, оставляя на воде легкую зыбь. Если мальчик долго смотрел на нее, ему казалось, что он сам тихо скользит в светлых прозрачных струях, а вода качает его и медленно уносит куда-то...

- Леня, - тихонько позвал его Акимыч, - а ты плавать умеешь?

Зачарованный непрерывным беспокойством воды, Ленька молча кивнул. Потом обернулся к деду и добавил:

- По-собачьи.

- Ну что ж, - согласился Акимыч, - и я с этого начинал. И даже, знаешь, чуть не утонул пацаном в этом озере. Мы тогда купаться бегали поближе, отсюда по бережку километра два в сторону Песков. Там недалече от берега есть островок. И считали тебя пловцом, если ты сам до этого островка доплывал. Я в ту пору не старше тебя был, недавно на воде выучился держаться, а от старших отставать не хотелось. Как-то возьми да и похвастайся, что плавать уже умею. Приятели мои, понятно, не поверили.

- И до острова доплывешь? - спрашивают.

- Запросто, - отвечаю.

- Ладно, завтра покажешь.

Ну что оставалось делать, дал слово - держи. Иначе позор на всю округу, Ленька, и бывает, что аж до самой старости. И поплыл я со всеми, да где мне было за ними угнаться, я ведь по-собачьи, как ты говоришь, греб. Ребята старшие уже по острову бегают-резвятся, а я, дай Бог, едва до середины дотянул. Барахтаюсь, а сам про одно думаю - что слово дал. Так вот и доплыл. Выполз на песочек, а ребята уже обратно собрались и меня кличут. Сказать им, что устал, - чувствую, засмеют. Стиснул зубы да опять в воду плюхнулся. И вскоре оказался я снова один. Сил никаких, не плыву, а скребусь по воде да плачу. Так-то, может, до середины меня хватило, а там уж я тонуть стал. Мне бы покричать, ан стыдно!.. Хлебнул раз, другой и на дно пошел. А дно в том месте неглубоко было, мягкое такое, бархатное. Лежу я на нем и вверх смотрю. Вода надо мной изумрудная, так и переливается волнами. Ну, думаю, вот и все, утонул я. И не боязно мне от этого нисколечки. Только чудно: не дышу ведь, и дышать не хочется. Видать, с утопленниками всегда так...

Вдруг вижу, щука со щуренком ко мне чалятся. Она - такая жердь с руку толщиной, а он крошка еще. Эх, думаю, щас укусит. А щука уставилась на меня и спрашивает:

- Утонул, что ли?

- Утонул, - отвечаю.

- Что ж тебе, нравится здесь?

- Красиво...

- Красиво! А вот если мать твоя узнает, что ты тут лежишь, то-то красиво будет. Ведь с ума сойдет!..

И веришь ли, как представил я материны слезы, так и встрепенулся весь. Затрепыхался, забился да и всплыл. И давай к берегу, к берегу!

- Ты чего это там кобенился? - спрашивают ребята.

- Да так, отдыхал немного.

И больше ничего говорить не стал, домой пошел. Одному человеку - другу своему закадычному - все как было рассказал. А он как раз и посмеялся надо мной.

- Как это, - говорит, - щука с тобой беседовала? На рыбьем языке? Или она по-человечьи говорила?

Ну а я откуда знаю? Сам ведь над этим голову ломал. Но говорила она со мной, это точно, и я все-все понял...

В голосе его Леньке почудилась легкая обида на старинного дружка. Он внимательно посмотрел на Акимыча и решительно сказал:

- А я верю, что рыбы умеют разговаривать.


НОЧНЫЕ ЗАБОТЫ


Ночью, когда бабушка затихла в своей спальне, Ленька поспешил в кухню на свидание к домовому. Хлопотун явился туда еще раньше, но, как видно, не для того, чтобы вести задушевные разговоры, - доможил был поглощен работой.

- Садись на сундук, - озабоченно скомандовал он мальчику, - а под лавкой я чистить буду.

Ленька не сразу понял, чем занят хозяйственный домовик. Тот меховым шаром не спеша катился по полу, и из-под лап его вырывался какой-то писк и скрежет. Спросить Хлопотуна Ленька не решался: уж больно серьезным и строгим казался тот сегодня. Хлопотун докатился наконец до Ленькиного сундука и мягко ткнулся мальчику в ноги.

- Вставай, - приказал он и отбросил в сторону что-то тихо звякнувшее. Ленька догадался, что это был один из незнакомых ему предметов деревенской жизни, с помощью которого Хлопотуша очищал деревянный пол от грязи.

А Хлопотун тем временем обнял бабушкин сундук-богатырь, всей грудью приналег на него и стал теснить вправо. В ответ сундук недовольно заскрипел, слегка подавшись от усилий доможила. Хлопотун фыркнул, как боевой конь, и снова приступил к сундуку. А тому ой как не хотелось сдаваться! Казалось, что он пустил корни и навеки врос в дубовый пол. Хлопотун совсем осерчал и ринулся на сундук со всей своей хозяйской страстью.

- О-о-ох! - побежденно простонал тот и отъехал в сторону.

- Хлопотун, а бабушка не проснется? - встревожился Ленька.

- Для твоей, уф, бабушки у меня особое средство имеется, - Хлопотун нырнул за печку и выбрался оттуда с растрепанным веником. - "Половица, не скрипи, ты, хозяюшка, поспи!". Скажу это, и целую ночь твоя бабушка спит как дитя и сладкие сны видит.

- А еще есть какие-нибудь... - Ленька запнулся, - поговорки?

- Есть и еще... всякие, - Хлопотун старательно выметал место за сундуком. - Вот еще так говорят: "Коли нету домовушки - нет и счастия в избушке".

- Я знаю, - оживился Ленька. - Мне об этом дедушка Акимыч говорил.

Тут его мысли перепрыгнули на самого деда федора и его вредную старуху.

- Хлопотуша, - с беспокойством спросил он, - и у Акимыча в избушке теперь нет счастья?

- Это что Выжитень в сарай сбежал, что ли? - нехотя переспросил Хлопотун.

- Выжитень? - не понял Ленька.

- Ну да, так доможила их теперь зовут. Это значит, выжили его из дому - вот он и Выжитень.

Леньке показалось, что Хлопотун говорит неохотно и даже с какой-то неприязнью к дедову домовому. И точно, вскоре тот бросил через плечо, не отрываясь от работы:

- А уж я ему другое имечко подыскал бы за то, что на всю округу нас, домовых, опозорил...

- Да ты что, Хлопотуша, - растерялся Ленька, - его ведь и так обидели. Бабка Пелагея невзлюбила его и совсем заругала...

- Ишь ты, заруга-ала, - передразнил Хлопотун жалобный Ленькин голос. - Да знаешь ли ты, что никто не может выжить домового из его дома? Хозяин в избе он! Это сила в нас еще от Светоносца. И Выжитень вовсе не потому деру дал, что глупого бабьего визгу испугался, а затем что старика своего пожалел. Дескать, уйду - старуха и успокоится, и уж деда за меня пилить не будет. Понятно тебе?

Леньке было понятно, но от этого незнакомый Выжитень нравился мальчику еще больше. Между тем Хлопотун вернул веник за печь, сам вспрыгнул на сундук и с расстановкой заговорил:

- Опозорил он всех нас потому, что ушел самовольно из дома, оставил его без присмотра. Хуже этого для доможила и придумать ничего нельзя. Да ты сам посуди: дом, хозяйство - все оставил. А вдруг пожар, вдруг болезнь - ну кто тогда его деду поможет? Иной домовой - уж и хозяев-то на белом свете нету, и дом стоит пустой - а он из него не уходит, до конца его бережет. А разрушат дом - он на развалинах жить остается. А этот при живых хозяевах из родного дома в заброшенный сарай подался!

Хлопотун был не на шутку сердит, его мохнатые уши не знали покоя. Наконец он решил, что негоже серьезному доможилу так распаляться впустую, и махнул лапой:

- А что ему! В карты-то можно и в сарае играть!..

И Хлопотун продолжил свою уборку, нисколько не собираясь вести с Ленькой задушевных разговоров. "Может, мне спать уйти?" - в замешательстве подумал мальчик, но тут другая, простая мысль пришла ему в голову.

- Хлопотуша, давай я помогу тебе, - предложил мальчик.

Хлопотун, напротив, так удивился, что замер на месте и его глаза от изумления сделались круглыми, как у кошки. Домовой не знал, что ответить, ему никто и никогда ни в чем не помогал. Наоборот, это он, следуя своей склонности, всю жизнь тихо и незаметно помогал людям. То, что сегодня человек захотел пособить ему, было ужасно непривычно, неправильно и в то же время приятно.

- Да ты поди набегался за день-то, - тяжело переводя дух, ответил доможил, - ну а я днем сплю. - И нерешительно добавил:

- Может, в другой раз когда...

Ленька не понял смятения Хлопотуна, зато хорошо почувствовал, что настроение его изменилось. И тогда он тихонько спросил:

- Хлопотуша, а много в вашей деревне домовых?

- Много? Какой там... Это раньше много было. А теперь раз, два - и обчелся. Многие за хозяевами в чужие края подались, а остальным и податься-то некуда. В жилых избах только я да Кадило, а прочие - кто где... Кто на пустом чердаке ветру подвывает, кто, опять же, в сараюшке приют нашел. Один домовенок в старом магазине поселился, прямо смех. А что ты ему скажешь, неприкаянный мы нынче народ...

Ленька догадался, что домовенок - это вроде как маленький еще домовой, доможилов ребенок.

- Ну да, дитенок и есть, - вздохнул Хлопотун. - Да еще сирота. Прибился тут к нам с год назад. Буду, говорит, в вашем магазине жить, это, мол, самый красивый дом на всю деревню. Ну живи, какой-никакой, а все угол... А после поймали мы его. Раз ночью слышим: какие-то голоса в магазине. Мы чух-чух туда, окошко там одно выбито было, так мы к нему. Видим, домовенок наш стоит за прилавком и важно так говорит:

- Вам, гражданочка, этот платок не подходит. Потому что он в горох, а в вашем возрасте нужно носить поскромнее. Вот, например, возьмите с цветочками, они маленькие, и никто ничего плохого про вас не подумает. А горох лучше купите своей дочке. Она если в городе оденет такой платок, то все сразу и скажут: ну до чего же красивая и нарядная гражданочка, и станут к ней свататься...

Мы стоим, аж рты пораскрывали, а Кадило вдруг как заржет и все представление испортил. Продавец-то наш с перепугу под прилавок забился, не высовывается, а Кадилу неймется.

- Эй, - кричит, - открывай свою лавку! Желаю и себе горох, чтобы в нем жениться! Га-га-га!

Леньке показалось, что Хлопотун и сам смеется, хотя наверняка этого не сумел бы сказать никто: лицо домового было так густо покрыто черными шелковыми завитками, тесно прильнувшими один к другому, что в лабиринте этих завитков заблудилась бы всякая улыбка. И лишь голос домового безошибочно выдавал его настроение: то сухо и отрывисто шелестел поздней листвой, то ласкал слух лепетом первой зелени.

- Он после того конфуза с неделю на глаза не показывался, - с невидимой усмешкой продолжал Хлопотун. - Думали уже, что совсем сбежал из Песков. Я тогда Кадила чуть самого с деревни не погнал. Ему и всегда-то лишь бы позубоскалить, а малый застыдился... Но ничего, объявился через неделю, а мы сделали вид, что никакой такой торговли в магазине и не видели. А недавно новую штуку выкинул наш постреленок. Тут к нам один дачник наезжает - расфуфыренный, прямо весь в картинках. Так наш выдумщик у него фуражку стянул и сам ее носит. Фуражка такая забавная, разноцветная, и впрямь малолетке носить... За это домовые его Панамкой прозвали.

- А что за Кадило? - решил заодно узнать Ленька.

- О, это громкая личность. Для Песков наших даже чересчур громкая, - загадочно ответил Хлопотун. - А прозвище свое за то получил, что как-то раз большое благочестие выказал... Э, да ты хоть знаешь, что такое кадило? Понятно, откуда тебе... Ну, тогда и говорить зря нечего. А лучше возьму я тебя с собой на наши посиделки, раз ты любопытный такой. Завтра, если к полуночи не сморит, пойдешь со мной, а? - нарочито сурово спросил Хлопотун.

- Пойду, Хлопотуша! - Ленька аж подпрыгнул от радости. - И Панамка туда придет?

- Прибежит, без него у нас ничего не обходится, - хмыкнул Хлопотун. - Ладно, давай-ка прощаться, стану дальше работать.

- Хлопотуша, - остановил его Ленька, - бабушка сегодня очень радовалась крольчатам.

- Как не радоваться, - довольно отозвался домовой. - Я свое дело знаю. А вот кабы и я побежал из избы? То-то и оно. Ты, кстати, бабушке своей скажи между прочим, что на сушиле, мол, яйца куриные видел, в сене, прямо у окошка. Это Рябушка взялась там не у места нестись...


УТРО БЕЗ АКИМЫЧА


С утра в кухне Ленька нос к носу встретился с бабкой Пелагеей.

- А-а, вот и наше солнышко ясное встало! - сладко проголосила она и потянулась к Леньке не то обнять, не то погладить.

- А где дед? - вытаращился тот.

Пелагея Кузьминична сокрушенно охнула:

- Слышь, Тоня, уж я и не гостья для него, деда ему подавай!

Она все-таки ухватила и притиснула Леньку к себе, а бабушка откликнулась:

- Ты Акимыча скоро не жди, он за провизией в Раменье поехал.

Заметив, как мальчик сник от такой новости, она подмигнула Пелагее:

- Вишь, как внучек мой к твоему деду привязался. И с бабушкой родной побыть не хочет. Видать, правду твой Федор говорит, что скучно с нами...

Пелагея сняла с плеч большой, пестрый, как цветочная клумба, платок, основательно перепеленалась им и, усевшись на лавку, сообщила бабушке:

- От деда моего во всю жизнь умного слова не дождешься! Ни умом, ни ростом не вышел...

- Будет тебе плакаться, - перебила ее бабушка. - Зачем замуж за него тогда шла?

Пелагея встрепенулась:

- А по молодости да по глупости! - отрезала она. - Интересно было байки его слушать, совсем заморочил мне голову этими байками. Другим женихи подарки дарят, а Федька мне то цветок всучит, то коряжку из лесу притащит - дескать, гляди, как на медведя похожа. Я, дура, и гляжу... Вот так всю жизнь у меня одни коряжки...

Пелагея вовсе затужила, так что Леньке захотелось утешить ее. Он мог бы рассказать, как хорошо знает Акимыч лесные тайны и умеет ладить с любой лесной живностью, но понимал, что Пелагею это не обрадует, и потому спросил у бабушки:

- Он на машине поехал?

Бабушка рассмеялась:

- Какая там машина! На велосипеде потрясся. Я печку еще растопить не успела, а он уже с улицы в свой звонок звонит: "Какие заказы будут?" Так что, Леня, может, еще и поспеет к обеду твой друг.

- Дожидайся, ага, - насмешливо поддакнула Пелагея. - Он сегодня с кумом до вечера язык чесать будет. Да еще в магазине все перепутает. Каждый раз хоть что-нибудь да забудет. Или того хуже... Ты помнишь, Тоня, чего он мне в прошлом году привез? Баромитор какой-то! Давление, говорит, в воздухе будем мерить, как синоптики. Падает давление - значит, к дождю, а поднимается - так к ведру. Ну и на кой ляд, говорю, мне этот баромитор, если я все это своей поясницей уже двадцать лет меряю? Да еще бесплатно, а, синоптик ты дремучий? А твоя хреновина аж три рубля с лишком стоит. И что мне - сеять, убирать? Завтра же, говорю, чтобы свез ее обратно, и пускай деньги вернут да впредь у себя дураков ищут.

Бабка Пелагея сидела на лавке, завернувшись в свой платок, как большая цветочная копна, говорящая недовольным голосом. Попробуй подступиться к такой! Однако Ленькина бабушка, похоже, и не замечала Пелагеиной суровости.

- А без деда твоего, - вступилась она за Акимыча, - нам и вовсе провизии не видать. Если, конечно, сами в Раменье не поплетемся... Глядишь - к вечеру и доползем.

- Да по мне, - снова всколыхнулась Пелагея, - хоть бы и вовсе из Песков уехать! Какое тут житье - глухомань, на пятнадцать верст одна глухомань! Ни больницы, ни магазина. Здесь только одичалому моему и хорошо, снует по лесу день-деньской, словно сорока. А у меня, опять говорю, поясница. Бывает, так схватит - хоть помирай. Как же мне без доктора?

От этих слов бабушка лишь вздохнула. Грустно было и Леньке. Хотя дед и не обещал, мальчик все же надеялся, что с утра тот придет за ним. А теперь... Впереди был длинный день, но без Акимыча он не сулил ничего интересного. Не бабушкиных же кур в самом деле сторожить Леньке на пару с глупым петухом. Вот если бы сейчас попасть к домовым на посиделки... Но ведь они спят, и Хлопотун спит, умаявшись за ночь.

"А где это он спит?" - подумал Ленька, украдкой оглядывая бабушкину кухню. Нет, в кухне ему спать негде. И в комнатах не спрячешься - найдет бабушка, ведь она целый день суетится по дому. Неожиданно мальчика осенило: чердак! Вот где никто не бывает, вот где самое укромное место для домового. Однако как попасть туда? Ленька завозился на стуле.

- Ба-а, - придумал он наконец, - у тебя на сушиле, около окна, много яиц. Зачем они там?

- На сушиле? Мало им курятника, - проворчала бабушка. - Постой, а зачем ты туда лазил?

Ленька помялся:

- Так... Интересно было, - и добавил поспешно: - А можно, я на чердак слажу?

- О! - вместо бабушки отозвалась Пелагея. - Вот еще челнок, поесть не успел - на чердак ему. Пыли, что ль, не видал?

- Ступай, - отпустила Леньку бабушка. - Гляди, на лестнице осторожнее...

Ленька выскочил в коридор и услышал напоследок:

- А я не пустила бы, нечего там делать!..

...Для мальчишки лестница - пустяк. Ленька взлетел по ней и остановился в полумраке чердачного свода. Всего два маленьких оконца пропускали сюда через мутное стекло немного солнечного утра... Тусклый свет не разбегался далеко от окон, и почти повсюду лежала густая и загадочная темнота.

Когда сумрак стал понемногу рассеиваться, мальчик понял, что ненароком очутился в царстве старых, никому не нужных вещей. Они теснились в беспорядке, громоздились друг на друга, поражая самым невероятным сочетанием силуэтов... Печная труба уходила в крышу прямо посреди чердака, а вниз со стропил спускалась гирлянда березовых веников... Огромный медный самовар восседал на рассохшемся бочонке для солений. В раскинутую дырявую рыбацкую сеть угодило полдюжины худых лукошек. В самом углу оказался сундук, должно быть, меньший брат того, что стоял в кухне. Он и ростом был пониже, и дородностью не вышел. Может, поэтому ему выпала такая незавидная доля - доживать свой век на чердаке среди прочих позаброшенных вещей. Ленька заметил, что на месте прежнего запора на сундуке темнеет дыра, и поднял крышку. Внутри покоилась бесформенная груда тряпья, из которой одиноко торчал стоптанный лыковый лапоть. Мальчику сделалось как-то неловко, что из пустого любопытства он потревожил покой этих отживших вещей. Он тихонько закрыл сундук и собрался продолжить путешествие по чердаку, как вдруг... Тихое лошадиное ржание почудилось за его спиной...

- Хлопотуша! - обрадовался Ленька и завертел головой. - Ты где? Ты поиграть со мной хочешь?

Никто не ответил ему, и ничто не шевельнулось в пыльном чердачном мраке. Ленька принялся искать Хлопотушу среди облезлых рам, разбитых ящиков и обломков дряхлой мебели. Нечаянно он задел этажерку, жавшуюся к балке, - у нее не хватало одной ножки. Этажерка испуганно пошатнулась без привычной опоры и рухнула вниз. Ее деревянные ребра так горестно застонали, что Ленька зажмурился. А открыв глаза, увидел... словно выросшего из-под земли черного коня. Видно, давно вырубили его из дерева, раз и он оказался на этом чердаке. Его седло потерлось под прежним седоком, одно ухо в горячей битве отрубила вражеская сабля, но большие глаза смотрели на Леньку спокойно и бесстрашно.

- Так это ты звал меня? - спросил мальчик, слегка потрепав вороного по загривку, и тот благодарно потерся о Ленькину руку. Позабытый всеми в этом темном стойле, он почти утратил надежду еще послужить человеку верой и правдой. Но вот пробил его час, добрый молодец нашел своего товарища, и невидимые трубы позвали их в дорогу. Ленька прыгнул в седло и приник к буйной гриве вороного: ну, поскакали!.. И тут же тесный свод чердака раздвинулся, исчезла острая крыша, и необъятный ночной небосвод заблистал россыпью голубых звезд. Свежий ветер бросился навстречу и дохнул чистым запахом хвои. Вороной задрожал от нетерпения, и Ленька шепнул ему:

- Пора, скоро пробьет полночь! Спешим на помощь Матвею и Настеньке.

Вороной ответил преданным ржанием, взвился на дыбы и понес своего всадника к темнеющему лесу. Ленька оглянулся на Пески и увидел большую, наполненную жизнью деревню, отдыхавшую в тишине. То была тишина, в которой люди набирались сил на завтрашний день, а не глушь запустения и утраты.

Скоро Пески скрылись из глаз, а конь летел по лесной тропинке, как стрела проносясь мимо вековых стволов. Ленька прильнул к его горячему, переливающемуся телу и больше не понукал вороного, не направлял его бега, а тот мчался с такой быстротой и уверенностью, словно уже видел беду у Чертова озера и понимал, как дорога каждая секунда.

Темнота оборвалась, и конь вынес Леньку к озеру в тот момент, когда оно качнулось, дальний берег его стал расти, и колдовская вода поползла к небу. Тут мальчик увидел Матвея...

Матвей не сделал еще непоправимого шага, но случившееся уже поразило его, сковало ужасом, и лишь мгновение отделяло юношу от бегства.

- Сто-ой!!! - отчаянно закричал Ленька. - Не беги! Вспомни, что говорила Настя!

Матвей повернул к Леньке белое лицо. Быть может, он не расслышал слов, но человеческий голос удержал его на месте и прибавил сил. Вместе с Ленькой он увидел, как озеро поднялось, заслонив собой землю и небо, как ходили в нем мутные воды, ходили и не выплескивались, и внезапно сделались чистыми, как стекло, а стекло это озарилось ярким светом...

- Настя! - воскликнул Матвей и бросился к дивному зеркалу, где вдруг появился облик его любимой. Настя протягивала руки и счастливо смеялась... Затем она вспорхнула как пушинка, отделилась от зеркала, и едва ноги ее коснулись земли, как что-то ухнуло на весь лес, и Чертово озеро устремилось обратно...

Ни Матвей, ни Настя не видели этого. Они зачарованно смотрели друг на друга, еще не в силах вымолвить ни слова.

- Все, - шепнул Ленька своему вороному и тронул стремя, - мы здесь больше не нужны...

Но тут Настенька обернулась к нему и махнула рукой.

- Мальчик! - звонко крикнула она. - Спасибо тебе и низкий поклон! - И в самом деле поклонилась Леньке до земли.

Она хотела сказать что-то еще, но ни коня, ни всадника уже не было на берегу. Они мчались в обратный путь, и один вольный ветер мог угнаться за ними. Он и принес им прощальный Настенькин крик:

- Леня! Ленька-а!

Мальчик очнулся: полумрак чердака, деревянный конь под ним...

- Ленька! - звал его бабушкин голос. - Да где же ты, внучек?

- Я кричу-кричу тебя, - обеспокоенно говорила она, когда Ленька спустился вниз. - Ты не ушибся ли?

- Я там деревянного коня нашел, - ответил Ленька, опуская глаза.

- Коня? Ах, вон оно что... Понравился он тебе? То-то и отец твой в детстве его любил, так любил - ну, не отнимешь. Его дед Иван смастерил, когда Сережа еще карапузом бегал.

- Дед Иван, который с войны не вернулся?

- Да, Ленюшка, пропал без вести. Мы с твоим папкой его долго после войны ждали... Думали, может, в плен попал, может, живой еще, глядишь - и объявится. Не объявился, выходит - убили...

Бабушка помолчала и добавила:

- Так ничегошеньки и не знаем: ни как убили, ни где лежит...

Грустные мысли словно враз состарили бабушку Тоню. Что-то такое неуловимое вдруг пропало в ее лице - то ли едва различимая улыбка, то ли ласковый согревающий свет, таящийся под густыми ресницами... Это "что-то" обыкновенно не замечалось, но стоило ему исчезнуть - и бабушкино лицо сразу померкло и сделалось печальным и далеким.

Леньке стало совестно: зачем он спросил про погибшего деда? Как теперь вернуть бабушку из ее горького прошлого?

- Ба, а ты домового видела? - выпалил Ленька и сам удивился, как это у него сорвалось с языка.

- Домового? Ты про что это, внучек?..

- А тебе бабка Пелагея ничего не рассказывала? - Ленька со значением посмотрел на бабушку.

- Да рассказывала, - усмехнулась та, и у мальчика отлегло от сердца. - У них с дедом вечная война, так еще и домового приплели. Пелагея о нем ни сном, ни духом не ведала, со слов Акимыча и начала всю канитель. А Акимыч для забавы чего-чего не сочинит. Что же, всему и верить?

- Так ты не веришь в домовых? - озадаченно пробормотал Ленька.

- Ну, не знаю... Когда я девчушкой была, мне мать рассказывала, что видела домового. Отец как раз на заработках был, она с нами одна. А душа все о муже болит: как он там? Вот однажды ночью проснулась оттого, что кто-то душит ее: навалился тяжелый да лохматый, дух перевести не дает. Все, мамка решила, конец пришел, отжила свое. Но как подумала про нас, так и взмолилась: пощади ты меня, не сироти детей! И слышит: отпускать ее начал лохматый. А потом и вовсе сполз на ноги... Тут она его и сбросила, тут и заметила, как покатился по полу кто-то клубком. А наутро ей соседки растолковали, что то домовой приходил и нужно было спросить - к худу он или к добру? Тот ответил бы да и убрался восвояси. Но видать, к добру был мамкин домовой, потому что отец вскоре вернулся и хорошие деньги привез. Мать того мохнатого часто потом вспоминала, а придумывать она была не охотница...

Ну а мы, дети, и подавно все за чистую монету принимали. Под вечер соберемся на задах и давай друг дружку разными страхами пугать. Бывало, до того настращаемся, что потом спать боязно, все тебе ведьмы да черти в темноте кажутся. Однажды лежу я так, дрожу вся, как вдруг кто-то прыг на ноги! У меня от страха и сердце упало. А это кошка ко мне спать пришла, я ее схватила - и под одеяло! Вот тебе и весь домовой!

- Как же ты раньше верила, а теперь не веришь? - не понимал Ленька.

- Так ведь малый ребенок в самую небывалую небывальщину поверит, главное, чтоб интересно было. Так и мне в детстве. Да ведь детство быстро проходит, а дальше все по-другому...

Бабушка едва приметно вздохнула, словно пожалела, что перестала верить в домовых. "Может, попросить Хлопотушу, чтоб показался ей? - подумал Ленька. - Он бы истории свои ей рассказывал, а она ему - свои..."

- Ба, - встрепенулся он, - а какими это страхами вы друг друга пугали?

- Вот еще! Разве я помню? - отмахнулась та.

- Ну хоть что-нибудь, ну пожалуйста... - тянул Ленька до тех пор, пока бабушка Тоня не сдалась.

- Ладно, слушай. Это не выдумка, Леня, а взаправду случилось, и предание об этом долго потом ходило по округе.

Был когда-то в Песках мужик, хороший, работящий. Ему бы сто лет жить в радости, да счастье отчего-то всегда таких сторонится. Женился он, души в жене не чаял, и она его крепко любила. Детишек не дал им Господь, и жили они вдвоем, как голубь с голубкой. Только недолго: не прошло и пяти лет после свадьбы, как слегла молодая да в одночасье и померла. Тут и затосковал мужик смертной тоской. И запил... Хозяйство забросил, ничего не делает, пьет да слезы льет. Его умные люди предупреждали, что грех так убиваться по покойнице, а он и слышать никого не хотел.

Пришел как-то раз домой и снова взялся пить горькую. Дело было на Сретенье, в самую стужу. Пьет он да Катю свою вспоминает, разговаривает с ней как с живой и зовет, все зовет....

И что ты думаешь? Отворяется дверь, и входит в дом сама Катя, такая же, как была. А мужик до того охмелел уже, что и не удивился этому. Обрадовался очень, совсем голову потерял. Обнимает, целует дорогую гостью.

- Наконец-то, - плачет, - а я без тебя совсем извелся!

- Знаю, - отвечает Катя, - потому за тобой и пришла. Подымайся скорее да идем...

- Куда ж это? - спрашивает мужик. Знать, скумекал, что на ночь глядя идти им вроде как и некуда.

- Да ко мне, милый, и пойдем, здесь близко.

Мужик больше и думать ни о чем не стал. Схватил тулуп, руки в него сует, попасть не может. А Катя торопит:

- Поспешай, родимый, а тулуп оставь, не надобно тебе его.

Мужик и тулуп, и шапку бросил. Вышел во двор: ах ты, мать честная, на улице-то лето, теплынь, и дух стоит, как в пору сенокоса.

А Катя его сперва по темным улочкам вела, потом в поле вышла. А там слышит мужик: колокольчик сзади и конский топот все ближе, ближе... Обернулся - тройка их догоняет, белая, как туман. Остановилась Катя:

- Ну вот, и идти нам не надо больше. Сейчас в карету сядем - и дома!

Мужик на подножку встал да и перекрестился, как это в старину по всякому случаю делали. Не успел руки опустить, как дико заржали кони и точно кто спихнул его на землю. Сразу пропало все: ни коней, ни кареты, ни жены как не бывало. Кругом вьюга, снег в лицо, ни зги не видать.

С трудом разглядел мужик какие-то ворота, а что за ними - не поймет. Вот когда холодом до костей пробрало, стал он соображать веселее и разобрал, что стоит перед кладбищем. Это ночью-то, зимой, и до Песков верст пять будет!

Пустился бедолага домой, да мыслимо ли раздетому в такую даль добежать? Повернул мужик и к Харину кинулся, кладбище-то возле Харина было. Сколько бежал, столько крестился. А в Харине к знакомому достучался, тем и спасся. Тот еще не сразу и пустил - время за полночь, а беглец из Песков, раздетый, страшный...

Видишь, Леня, как оно бывает. Недаром остерегали мужика добрые люди, чтоб не казнился этак... Ой, - вспомнила бабушка Тоня. - Тебе обедать давно пора, а я тебя все сказками кормлю!

- Ба, я ведь недавно завтракал, - возразил мальчик, но бабушка покачала головой:

- Да ты на чердаке три часа просидел. Так заигрался, что и времени не заметил?

Отобедав вместе с Ленькой, бабушка засобиралась во двор:

- Поди скотинка наша тоже проголодалась. Пойдешь со мной, Леня?

Ленька хотел пойти, но такая усталость вдруг одолела его, что не было сил подняться с места. Мальчик опустил голову на руки, закрыл глаза, и немая, холодная темнота обступила его...

...Он шел по пустому, безжизненному полю, а на горизонте чернел неприступный лес. Сердце у Леньки сжималось от тоски и страха, но за лесом, далеко в небе, разгорался удивительно яркий, зовущий свет. Это не был свет зари, и, торопясь навстречу золотому сиянию, Ленька знал, что там его ждет невыразимое, неземное счастье. Он не думал о том, как пройти этот долгий, мучительный, полный опасностей путь. Он просто шел, понимая, что эта дорога - единственная для него и пройти ее нужно во что бы то ни стало. С каждой минутой небесный пламень полыхал все ярче, а идти Леньке становилось труднее и труднее...


С ДЕДОМ


- Ты чего это за столом спишь? - раздался рядом бодрый, звонкий голос, пробуждая Леньку от его видений.

Дед Федор выкладывал перед мальчиком "провизию" - хлеб, спички, кульки с крупой... Послеобеденное солнце щедро позолотило его рубашку, руки и лицо, и казалось, что старик весь пронизан заветным светом Ленькиного сна.

- Акимыч... - прошептал Ленька и, не давая деду опомниться, повис у него на шее.

Дед Федор бросил свои покупки.

- Ну-ну, - бормотал он, неумело обнимая Леньку, - я к тебе во как спешил!.. Да вишь ты, к куму надо заглянуть и купить всего, у меня тут целый список от хозяйки...

- А, благодетель наш прибыл! - появилась в дверях бабушка. - Тут Ленька о тебе все утро вздыхал, не чаял дождаться. Вот нету деда у него...

- Как это нету? - искренне удивился мальчик. - А Акимыч?

После этих слов дед Федор окончательно стушевался.

- Ах ты, память дырявая! - вдруг выбранил он себя. - Я ж тебе, Ленька, гостинца привез!

Порывшись в большой дорожной сумке, Акимыч вытащил стеклянную банку и как фокусник сдернул с нее платочек.

- На припеке насобирал, когда обратно ехал. Это, Лень, первая лесная ягода.

Томясь от собственного аромата, в банке краснела дикарка-земляника.

- Ты вот что, - посоветовал Леньке дед, - ты загадай сперва какое-нибудь желание.

- Зачем?

- А затем! Если первый раз в году чего-нибудь пробуешь и желание загадал, то оно и сбудется.

"Хочу, чтобы Акимыч меня больше не оставлял", - не раздумывая, загадал Ленька и лукаво взглянул на деда:

- Теперь можно?

- Теперь действуй, - позволил Акимыч и опять нырнул в свою сумку.

- Ивановна, тебе тоже подарок полагается.

- Уж не баромитор ли? - прищурилась бабушка.

- Нет, Тоня, - простодушно ответил Акимыч, - привез я тебе кой-чего понужнее. У тебя свекла-то вареная найдется?

- Нету. Картошка вареная есть, морковь...

- Гм-м, - озадачился Акимыч, - мне вообще-то на свекле показывали... Ну ладно, подавай свою морковь, поглядим.

Нужная вещь походила не то на нож, не то на штопор. Ею дед Федор решительно вбурился в морковку, и та лентой зазмеилась из-под его рук, а лента сама свернулась на столе в оранжевые розочки.

- Видали?! - радостно воскликнул Акимыч, а Ленька даже перестал есть землянику.

- Вот это да!

Бабушка Тоня как следует осмотрела дедово искусство и тоже осталась довольна.

- А Пелагее-то купил? - поинтересовалась она.

Акимыч положил розочку себе на ладонь:

- Не... Моя старуха не поймет. Ей надо, чтоб большой кусок рот радовал. Красотой ее не накормишь. Зато ты, Ивановна, будешь как в ресторане готовить.

- Да кому мне готовить-то? Вот разве ему пока, - бабушка посмотрела на Леньку с легкой, не понятной мальчику грустинкой. - А сам-то ты, Федя, не проголодался с дороги? Садись-ка вот, чайку сообразим. А что кум твой? Здоров ли?

Акимыч крякнул неопределенно:

- Нельзя сказать, чтоб хворал, а из дому три дня уже не выходит.

- Это как же? - изумилась бабушка.

- А сраму боится, - ответил дед, отводя глаза в сторону.

- Ой, лихо! - испугалась бабушка. - Да что стряслось-то?

Акимыч понял, что про кума придется рассказывать все без утайки.

- Ну так чего, - начал он, - зашел в субботу сосед к куму моему с утречка. Кума в магазине была, они и решили пока медовухой побаловаться. Сидят себе, калякают, то да се... Сосед и жалуется куму, мол, старые мы уже стали, того и гляди помрем, никто и не вспомнит про нас, и не пожалеет. А кум ему отвечает: да откудова тебе знать, что об нас после смерти скажут? А может, коли я помру, так светопреставление начнется, все Раменье в голос завоет? Хе, говорит сосед, чего ж ему выть по тебе, какой ты такой герой-чапаевец? Помер, скажут, Степан, толку от него, правда, не было никакого, ну да уж пускай себе лежит. Ах так, озлился кум, а ну давай проверим, чего они скажут, подымайся! Сосед струхнул да на попятную: брось, просит, Степан, ты что это надумал? А кум уже из-за стола вылез: идем, кричит, да не бойсь, я себя не порешу, я по-умному сделаю...

Кума вернулась, глядит - и медовуха в ковше недопитая, и нет никого. Плюнула да пошла огород полоть.

А кум приводит соседа на речку. Вот, говорит, смотри, чтоб не брехал после, что не видел. Разделся до самых подштанников, одежку на берегу положил, а сам с соседом - в кусты. Тут вскорости приходят две молодухи, глядь - такое дело. Чья же это одежа, одна спрашивает? А вторая отвечает: да Степана Хорохонова, разве не видишь, куда это он подевался? Стоят, головами вертят, вот до одной дошло. Дядя Степан, кричит, дядя Степан, ты живой ли? А кум в кустах сидит и жалобно так себе под нос выводит: "Утоп я, красавица, нету больше вашего дяди Степана..."

Видят бабы, кричи не кричи - не поможешь, подхватили подолы да в деревню. "Ну, - говорит кум, - началося. Эх, зря медовухи с собой не прихватили, а то б выпили за упокой грешной моей души". А соседу и не до медовухи уже. Слышь, шепчет, Степан, покуда нет никого, одевай свои портки да бежим отсюдова, а я тебе и так теперь верю. "Э нет, брат, врешь, - смеется кум, - мне теперича самому интересно, чем оно обернется. А если у тебя душа в пятки ушла, то и дуй себе куда хочешь". Но тут слышат - крики, визг, молодухи вернулись и с ними несколько мужиков, к заводи с бреднем шли. Разделись мужики, стали в воду нырять. Ныряли, ныряли, потом у берега бреднем водить начали, ну и черта с два вытянули, конечно. Унесло его, видать, говорят. Вы бы, бабы, в деревню бежали, позвали народ, да и старухе его надо сообщить.

Те и посвистели. Покуда добежали до кумова дома, все Раменье на ноги подняли, там почитай уже двадцать лет никто утопленника не видел. Нашли куму в огороде, а как сказать - не знают. Потом одна осмелилась:

- Баба Дуся, там возле речки вашего деда рубашка с картузом лежат. И штаны...

- Чего штаны? - кума не поймет. - А где козел-то мой?

- Дык, утонул...

- Чего-о? - у кумы и глаза на лоб полезли. Наконец смекнула кой-что.

- Утонул, стало быть? Ну пойдем поглядим. Только сперва дай прихвачу крапивки.

Подошла к забору и ну крапиву ломать. Молодухи чуть не упали:

- Тронулась баба Дуся!

Евдокия целый веник наломала и - к речке. А там уже вся деревня. Мужики ныряют, бабы орут, детей от воды гонят. Ну натурально светопреставление. Увидели куму - замолкли сразу все, стоят-переминаются. А Евдокия крапивным веником помахивает да осматривается:

- Где ж искать утопленника?

И пошла к кустам, где кум с соседом залегли. Тут Степан как выскочит из кустов да как кинется в деревню, а сосед его - как стрельнет в другую сторону! Никто сперва и не понял ничего, одна кума не растерялась и прямиком за дедом своим. "Ах ты, - кричит, - утопленник вшивый, ах ты пугало раменское! Я вот тя оживлю крапивкой!" Тут и народ в себя пришел и тоже за ними. Спереди, значит, Степан несется в одних подштанниках, следом бабка Евдокия с оружием своим и позади уже вся деревня: кто ругается, кто хохочет. Картина!..

Кум до дому-то добежал, прыгнул как заяц в дом и до сей поры носа из него не кажет. Умру здесь, божится, а насмешек над собой не вынесу. Попутал меня нечистый на старости лет, на весь белый свет опозорил. Брось ты, говорю, Степан, маяться, все уже, чай, забыли, только им и делов - помнить, как ты без штанов по деревне просверкал. Ой, стонет, не напоминай ты мне про те штаны, никто не забыл и никогда не забудет. Буду на этой печке лежать, пока не помру!

- Даст Бог, выживет! - еле сумела сквозь смех проговорить бабушка.

Смеялась она долго и от души... Акимыч ее веселья не разделял, наверное, жалел своего кума. Он то ставил на стол чайную чашку, то вновь брал ее и с неловкой улыбкой вертел в руках. Потом отыскал взглядом свою кепку и сказал бабушке:

- Пойду я, Тонь, а то Пелагея, чай, давно велосипед мой заприметила. Скажет опять, что даром языком мелю...

Дед стал собираться, слез со стула и Ленька.

- Я с Акимычем! - решительно заявил он.

- Пойдем, пойдем, - дед Федор похлопал парнишку по плечу. - Ты у нас в гостях еще не был, посмотришь, как я со своей старухой существую.

...Дом у деда Федора оказался побольше бабушкиного. И окошки, заметил Ленька, были высоко от земли и широко открывались солнцу. Кроме того, избу Акимыча украшали резные узоры, а крыша увенчивалась расписным петухом, который сидел вытянув шею и взмахнув крыльями, точно собирался взлететь.

- Красивый дом, - не удержался Ленька, и Акимыч по-настоящему заволновался от этой похвалы.

- Все своими руками, Леня, все своими. Душу вкладывал в каждую досочку, оттого и красиво... И добротно, само собой. Он у меня считай три десятка лет стоит, а ты погляди - будто вчера соструганный. Я как с войны пришел, сразу и замыслил этот дом, необычный дом, Ленька. В наших краях избы-то все из бревен рубят, а тут бревна только в нижнем венце, что на фундаменте лежит. Все остальное из досок и опилок. Это меня на фронте научили сибиряки: два слоя досок, а между ними опилки засыпаются. Их, правда, лет пять потом приходилось с чердака подсыпать. Зато дом получился монолитный и теплый. Сколько дров я на нем сэкономил! Твоя бабушка, к примеру, за зиму кубометров шесть сжигает, а я тремя обхожусь. И тепло в доме - хоть двери отворяй...

- Петушка тоже сам сделал? - показал Ленька на конек крыши.

- И петушка, и наличники, вон погляди, и всю эту резьбу. Да я, Леня, и в избу все сам смастерил: придумал и сделал...

- Явился-таки, не запылился, - раздался неожиданно зычный голос бабки Пелагеи. Она стояла на крыльце и поджидала деда с Ленькой, по-хозяйски скрестив руки на груди. - Чего так рано? Кум что ли заболел?

- Да вот, к Леньке торопился, - ответил Акимыч.

Бабка Пелагея пригласила мальчика в избу:

- Заходи, Леонид, попотчуем и мы тебя. Не одной твоей бабушке такая радость, позволь и нам хлеб-соль показать.

Внутри дом Акимыча выглядел еще занятнее, чем снаружи. В нем, словно в большой старинной шкатулке, таилось множество чудес, но чудес деревянных. Это была резная и точеная мебель, сработанная руками деда Федора.

Ленька медленно ходил от стула к дивану, от дивана к этажерке, а оттуда - к комоду и буфету, подолгу разглядывая каждое такое чудо. Вот лев, вырезанный на подлокотнике кресла, мирно дремлет под тиканье настенных часов. А жар-птица на буфете будто бы на минуту присела отдохнуть, а хлопни неосторожно дверцей - встрепенется и улетит...

Даже табурет у Акимыча - и тот был не простой. По ножкам его бежал цветочный орнамент, а в сиденье виднелось отверстие для руки - чтобы поудобнее брать табурет. Ленька это приспособление сразу испробовал.

- Что, легкий? - спросил наблюдавший за ним Акимыч. - И прочный, заметь. А ему ведь уже лет семьдесят, никак не меньше. От отца память осталась. Он у меня тоже и плотник был, и столяр - редкий был мастер. Я до него так и не дотянулся, хоть у него и учился всему. И при этом знаешь, как моего отца в деревне звали? Аким-простофиля да Аким-увалень. Он мог последнюю рубашку с себя снять и прохожему отдать. Мог в лепешку расшибиться и соседскую избу так расписать, что после сам диву давался. Зато в своем доме точно гость был. Для себя ничего почти не делал, разве что мать силом заставит. Кажись, и этот табурет так получился. А жалко, ей-богу... - Акимыч погладил старый отцов подарок.

- Я, Лень, почему говорю, что далеко мне до бати-то? Учиться у него я рано начал, с восьми лет. С четырнадцати уже в артели топором махал и все мечтал стать хорошим мастером. К двадцати годам был я настоящим плотником и столяром. Прислушивались ко мне, на ответственные работы приглашали, что правда, то правда. Даже и отец мною гордился. Трезвый, бывало, промолчит, а как выпьет, так и начнет хвалиться: вот, мол, какой мастер из сына получился... Я ведь, Леня, один у него был. Родилось еще до меня двое ребяток, да в детстве и померли.

Слушал я отца, хоть оно и неловко вроде, и радовался. Думал, что догнал, а в чем-то и превзошел родителя. Дурак был, одно слово. Когда еще понял, что отец мне не чета. Я-то как всегда работал? Прежде чем за топор взяться, я в уме все семь раз отмерю и построю. Ночами не сплю, кумекаю, как мне то-то и то-то сделать. Пока до последнего гвоздя все не придумаю - и начинать не стану. А батя инструмент брал и сходу начинал. Легко, не задумываясь работал, по наитию. И выходила у него всегда - сказка!

- Дедушка, а что за артель? - спросил Ленька.

- А-а, это в двадцатые годы было. Крестьянину в то время туго приходилось. Случалось, что на выращенный хлебушек и не проживешь. Тогда, чтобы семью прокормить, сбивались такие мастера, как отец, в плотницкие артели, или бригады. И шли, как говорится, по свету, предлагали свое умение людям. В летнюю пору строили дома, амбары, ремонтировали кому чего. За любой подряд брались, лишь бы платили хорошо.

Я когда подрос, поднаторел в плотницком деле, отец и меня с собой начал брать. Первые два года я, как водится, на побегушках был, зато к шестнадцати вровень с артельщиками встал, а через несколько лет уже опыта набрался, мужики меня зауважали. Вот слушай, с чего это пошло.

Строили мы богатый дом в Перово, и я уже не меньше прочих вкалывал, а все в подмастерьях числился. Однажды замечаю, что Федот Пантелеич, наш старшой, рубит, понимаешь, венец не так. Вернее, рубит как обычно, а я чувствую, что здесь по-другому нужно. Иначе сдвиг получится, перекосится сруб. Меня аж в жар бросило от моей догадки. Что делать? Надо бы подсказать, да с другой стороны как подступиться - ведь это ж мастера учить берешься! Битый час мучился, а потом собрался с духом и выложил все. Мужики, знамо дело, на смех подняли. А положили венец - вот он, перекос, и получился. Пантелеич выругался, но не смирился, стал по-своему переделывать. Бился-бился - ничего не выходит. Уже другие артельщики помогают - и все без толку.

Тут и позвали меня: давай, грамотей, показывай, как надо. Сами стоят, перемигиваются... А я срубил венец, как думал, он и лег тютелька в тютельку. После этого Пантелеич и сказал моему отцу: берем, Аким, твоего сына в артель, вырос он из подмастерьев. С тех пор зарабатывал я деньги наравне со всеми.

Видишь, Леня, как раньше люди ремеслу учились. Никто ни с кем не цацкался. Хочешь стать мастером - гляди на старших, учись у них, никаким трудом не гнушайся. Это тебе не нынешняя система - проучился два года, хорошо ли, плохо, научился чему или нет - тебе все одно разряд. А в артели ты за одни харчи на побегушках мог несколько сезонов пробегать...

- Самовар поспел, - заглянула в комнату бабка Пелагея.

Из кухни, где они чаевничали, одно окно выходило в сад, и там Леньке открылось такое, что он сразу позабыл про пирог и сладкие ватрушки. Прямо в саду у Акимыча в пологих бережках лежал настоящий пруд, и маленький ладный домик нависал над ним.

- Что это?

- Где? - переспросила бабка Пелагея. - Куры что ль в огород зашли?

- Там домик над водой...

- Э-э, - разочаровалась Пелагея Кузьминична, а дед наоборот оживился.

- Дачка моя, - с удовольствием ответил он, обернувшись к окну. - В принципе дачкой я ее так, для себя окрестил, а вообще мастерская у меня там. Вот попьем чай...

- А я уже! - Ленька поспешно отодвинул в сторону недопитый чай. - Спасибо!

Бабка Пелагея посмотрела на него осуждающе:

- Поди не убежит никуда ваша дача! Поел бы по-людски...

Но Ленька уже тянул Акимыча за рукав. Пелагея Кузьминична осталась в кухне одна.

Подойдя к пруду, мальчик увидел, что воды в нем немного и чудесный домик висит над пустотой.

- Лето нынче сухое - обмелел пруд, - объяснил Акимыч. - А так он что надо. В нем даже карась водится. Не веришь? Карась - рыба неприхотливая, в ил забьется - ему и вовсе воды не надо. А тут дно илистое.

- А почему у вас в саду пруд? У бабушки нету.

- Да это я сам вырыл, еще до войны, чтобы огороду и саду помочь. Пруд в сырое лето лишнюю воду забирает, а в сухое, как нынешний год, подпаивает землю. Жаль, сейчас на исходе его силы. А Бог даст, принесет в Пески дождичек, тогда и пруд оживет, и карасю будет приволье.

- Дедушка, а дом над прудом для красоты?

- Для красоты? - не сразу уловил Акимыч. - А ведь ты, Леня, первый так сказал. Обычно как судят: непрактично, хлопотно было строить, быстро сгниет... Но ты правильно заметил: получилось как на картине. А по вечерам летом еще и музыка у меня тут. Я порой заработаюсь допоздна, домой идти - только бабку тревожить. И остаюсь до утра на дачке. Слушаю лягушачьи концерты.

- У нас их тоже слышно, но тихо.

- Это совсем другое, - убежденно сказал Акимыч. - Я когда здесь слушаю, прямо в середке ихнего хора сижу, как на концерте в зале. А издали слушать - все одно что по радио. Приходи сегодня вечером, сам услышишь.

- Сегодня не могу, - Ленька вспомнил про посиделки домовых и ощутил радостное волнение.

...Они зашли в мастерскую, маленькую и в самом деле, как дачный домик. Окна в ней были закрыты ставнями, и Ленька, распахнув створки, выглянул наружу. С высоты пруд, обрамленный с одной стороны деревьями, а с другой изгородью, казался глубже и значительней.

Дед Федор подошел к окну.

- По правде говоря, дачка над прудом с Пелагеиной руки появилась. Я когда строить ее решил, земли свободной уже не было. Пелагея ультиматум поставила: строй где хошь, хоть над прудом. Ну и не стал я с ней за грядки воевать. Подумал-покумекал и взялся над прудом строить. А что, нравится моя столярня?

- Угу... А окна от воров закрыты?

Акимыч хмыкнул:

- В наших краях какие воры! Тут и собак-то никто не держит. Нет, это я своим друзьям отдыхать даю. Ну чего опять удивляешься, вон их сколько, - Акимыч кивнул на стены, где стояли и висели его рабочие инструменты: рубанки, фуганки, ножовки, стамески... "Зачем так много? - подумал Ленька, оглядывая армию дедовых помощников. - И одинаковых полно..."

Дед Федор угадал мысли мальчика.

- Чтобы столярничать, Леня, много чего надо. А для тонкой работы и подавно требуется хороший инструмент. Мне какой по наследству достался, какой сам покупал. Потом вижу: не то, другой нужен. А где его взять? Начал я тогда сам делать и собрал целую коллекцию. Смотри, - Акимыч снял со стены самый неказистый инструмент, - этим рубанком мой отец строгал. Он у меня уже давно на заслуженном отдыхе. Так изредка пройдусь по досочке, чтобы порадовать старичка. А этот топор и вовсе от деда, но до сих пор верой и правдой служит. Теперешние топоры иной раз от крепкого сучка тупятся, а мой ветеран гвозди рубит - и ни одной зазубринки, - Акимыч любовно погладил потемневшее топорище. - Он ведь понимает, Леня, что мы с тобой о нем говорим. И чувствует все, прямо как человек. Попробуй-ка поругай его зазря, а то еще хуже - швырни в грязь по нерадивости. Разобидится так, что потом все бревно тебе испортит. Или поранит даже. Эта повадка каждому ремесленнику известна...

Прочие вещи, если обратишь внимание, так же себя ведут. К примеру, один человек ботинки годами носит, а на другом они за неделю сгорают. Первый-то их любит, бережет, а другой таскает так, без внимания, без благодарности. От этого и умирает обувь раньше срока.

Вот видишь табурет? С ним тоже была история, в ту пору еще, как началось бегство из Песков. Иду я под вечер, уже смеркается, и вдруг слышу: кто-то плачет тоненько да горько. Как будто дитя заблудилось в кустах. Я подошел, кусты раздвинул, а там этот табурет. Ножка у него одна сломана и сам недюжий уже. По мирским меркам, конечно, одна ему дорога - в печку. Видать, уезжали из Песков, а его брать не захотели, было от чего плакать...

Взял я его с собой, принес сюда, разглядел получше. Эх, думаю, бедняга, ну-ка попробую тебе помочь. И до полуночи я, Лень, его ремонтировал. Зато какой друг сердечный с тех пор у меня появился! Теперь как устану или спина разболится, просто сажусь на этот табурет. И все, и любую боль как рукой снимает. Вот какой у меня доктор! Ну-ка посиди на нем немного, а я тебе кой-чего покажу.

Акимыч достал из-за печки обтесанное полено и, подойдя к токарному станку, закрепил на нем заготовку. Он подкрутил, подвинтил что-то, загородил полено железной планкой и снял со стены несколько стамесок. Потом снова приступил к станку, и тот, ухнув, стал набирать обороты. Чем быстрее нажимал Акимыч ногой на планку-педаль, тем стремительней крутилось полено, превратившись наконец в гудящий волчок.

Дед Федор выбрал одну из стамесок, приложил ее к железной планке, и с полена полилась на пол янтарная стружка.

Ленька соскользнул с табурета и подошел ближе, а волчок после нескольких проходок по нему стамеской сделался круглым и ровным. Уже казалось, что он не крутится, а неподвижно висит в воздухе, хотя весь механизм скрипел и работал, а самое большое колесо вертелось быстро, как пропеллер.

- Грубую обработку прошли, - сказал Акимыч то ли себе, то ли Леньке. - Теперь возьмем другую стамесочку.

Она врезалась в деревянный волчок, и тот постепенно стал обретать фигурную форму. Трудно было отвести взгляд от этого превращения, и Ленька смотрел и смотрел, а под ноги ему стелился пахнущий смолой светло-желтый серпантин.

Окончив последнюю операцию, Акимыч освободил из станка то, что еще недавно было простой деревяшкой, и обтер его стружкой.

- Что это? - спросил мальчик, рассматривая новоявленную фигуру.

- Это для будущей этажерки деталь, - дед открыл какой-то ящик, и Ленька увидел в нем уже немало таких же точеных фигур. - Племяннику своему из Харина подарок готовлю, ему на днях пятьдесят стукнет...

...Солнце стояло еще высоко в небе, но природа уж переводила дыхание от послеобеденной жары, и деревья мягко шумели, отгоняя тяжелую дремоту. Ленька не ушел бы от деда Федора дотемна, но появилась бабушка и увела "хлопотного гостя" домой. Мальчик не обиделся и не расстроился, он был в том состоянии духа, для которого не существует ничего плохого в целом мире. Ленька уже хорошо знал эти внезапные приливы счастья, глубокого и беспричинного. "Здесь, в деревне, каждый день не похож на другие, - думал он. - И все время интересно. А если тут жить всегда, то проживешь много-много удивительных дней..."


ПОСИДЕЛКИ ДОМОВЫХ


На посиделки Ленька с Хлопотушей отправились уже заполночь, когда Пески погрузились в короткий летний сон. Темнота не укрыла деревню полностью, и, продвигаясь вперед, Ленька ясно различал по сторонам контуры домов и похожие на призраки груды развалин. Тяжелые ночные бабочки проносились мимо с жужжанием веретена и исчезали в лиловой мгле, а небо то и дело пересекали трепещущие тени летучих мышей.

Ленька торопился за Хлопотуном, ни о чем не спрашивая и не пытаясь заговорить, словно безмолвная ночь наложила запрет на все слова и расспросы. Хлопотун сам прервал тишину, когда они свернули с улицы и очутились в дебрях заброшенного сада. К Леньке сразу потянулись шелестящие лапы разбуженных деревьев, а ноги его запутались в силках высокой травы.

- Ты чего там завяз? - поторопил Хлопотун. - Держись меня, тут тропка есть.

Узкая тропинка смело повела их через буйные заросли, и сотни запахов хлынули на Леньку дурманящей волной. Медовый аромат липы струился с высоких крон, а от земли навстречу ему поднимался густой мятный дух. Черная смородина выдавала себя благоуханием резных листьев, в которых пестовала она терпкие целебные ягоды. И где-то совсем рядом в теплом воздухе то появлялось, то исчезало слабое дыхание ночной фиалки.

Дом для посиделок оказался целым и крепким на вид малышом. Одна-единственная ступенька вела на низкое крылечко. Дверь в избу была ему подстать: только мальчику и домовому впору пройти не нагнувшись. Вслед за Хлопотуном Ленька перешагнул порог, миновал тесные сени и остановился в кромешной тьме.

- Долгой ночи, добрых дел, - сказал Хлопотун в эту темноту.

- Долгой ночи, - глухо ответил чей-то невидимый голос, - это и есть твой Ленька? Сколько помню, люди к нам на посиделки не заглядывали.

- Толмач, - тихо промолвил Хлопотун, - то, что должно случиться, рано или поздно случается. Этот человек пришел к нам не зря. А если ты сомневаешься в мальчике, испытай его сам.

Наступило молчание. Тот, кого звали Толмачом, видимо, задумался.

- Ну будь по-твоему, - произнес он наконец. - Может, ты и прав, Хлопотун. А ты, мальчик, вспомни сначала что-нибудь очень хорошее, а потом очень плохое.

Не успел Ленька сосредоточиться, как в его сознании вспыхнул яркий свет и появился дед Акимыч со своей по-детски наивной улыбкой. Леньку опять охватила горячая волна радости, и захотелось, как давеча, броситься на шею к деду. Но свет неожиданно померк, и вместо Акимыча Ленька увидел бабушку. Она сидела, уронив руки на колени, устремив невидящий взгляд куда-то мимо мальчика, и тот понимал, что ее печаль о погибшем муже не развеется никогда...

- Бабушка, - дрожащим голосом сказал он, - бабушка, не плачь, я так тебя люблю!..

- Успокойся, Леня, - проговорил Толмач, возвращая мальчика в настоящее, - проходи и садись, доброму сердцу все двери открыты.

В этот миг темнота вокруг Леньки сделалась прозрачной, и он увидел горницу и собравшуюся в ней компанию из пятерых домовых. Среди них Ленька без труда угадал Толмача. Тот казался старше других, и его длинная шерсть серебрилась сединой.

Толмач сидел, облокотившись о деревянный стол, и смотрел на Леньку умным спокойным взглядом. Хлопотун подтолкнул мальчика, и Ленька присел на краешек длинной лавки рядом с домовым в пушистой, похожей на кроличью шерстке. Пушистый не медля повернулся к нему и веселым голосом спросил:

- А ты привез из города игрушки?

- Нет... - растерялся Ленька.

- Эх, жалко, вот бы посмотреть!..

- Да, напрасно ты, Ленька, игрушек сюда не навез, - подхватил домовой, сидящий у окна, - а то в нашем магазине одни платочки для гражданочек.

Домовой рядом с Ленькой аж подскочил, хотел что-то ответить, но не нашелся и только нахохлился.

- Ты Панамка? - догадался Ленька. - Ты в магазине живешь?

- В магазине, - нехотя буркнул домовенок.

- А где твоя фуражка?

- Дома осталась...

- Вот, Ленька, тебе и товарищ, - сказал Хлопотун, - а это у нас Кадило, - и указал на сидящего у окна.

- Да-а, кадим понемногу, - отозвался тот, - но больше для собственного удовольствия, чем для пользы дела.

Ленька ничего не понял, тем более, что никто не обратил внимания на реплику Кадила, а Хлопотун уже представлял следующего:

- А этот наш многоуважаемый Пила.

- Меня зовут Запечный, - сердито возразил домовой.

- Звали тебя когда-то Запечным, - поправил Хлопотун, - но с того времени, как испортился твой характер, стал ты настоящей пилой.

- Да еще и ржавой, - в тон Хлопотуну добавил Кадило.

- Ты же еще и подзуживаешь? - взвился Пила. - Думаешь, не знаю, кто мне эту глупую кличку дал? А я все равно Запечный.

- Да какой же ты Запечный, если у тебя печки нету? - невозмутимо спросил Кадило. - Живешь ты в старом курятнике, и правильнее всего звать тебя Насестным.

- Посмотрим, где ты будешь жить, когда твоя бабка помрет, - огрызнулся Пила, - может, еще в нужник судьба загонит. Как мы тебя тогда звать будем?

- Да, - сокрушенно вздохнул Кадило, - с моим именем в нужнике жить нельзя. Придется взять псевдоним - Запечный.

Пила вскочил в ярости, но его слова заглушил всеобщий смех.

- Ну будет вам, - вмешался Толмач, когда веселье немного утихло, - кончай свой балаган, Кадило.

Кадило принял отрешенный вид, а Пила с глухим ворчанием опустился на лавку.

Ленька обратил внимание на последнего домового, с которым Хлопотун не успел его познакомить. Этот последний не обронил еще ни слова и вообще держался как бы особняком. Было похоже, что он думает о своем или о чем-то грустит. Хлопотун заметил Ленькин интерес и подсказал ему:

- А это, Ленька, твоего деда Акимыча бывший доброжил.

- Выжитень!.. - вырвалось у Леньки.

Домовой и тут ничего не сказал, видимо, не желая вступать в разговоры. А может, ему тоже не нравилось теперешнее имя.

Доможил деда Федора был заметно выше прочих взрослых домовых, но сильно сутулился. Его шерсть не вилась, как у Хлопотуна, и не блестела, как нежная шубка Панамки, а висела длинными спутанными прядями. Ленька представил, как зимней ночью Выжитень сидит в своем сарае и мечтает о теплой избе деда Акимыча. В этот момент Панамка дернул мальчика за рукав:

- А ты в школу ходишь?

- Хожу, - ответил Ленька.

- А зачем?

- Учусь там читать и писать...

- Зачем тебе писать? - не отставал домовенок.

- Ну, например, я напишу тебе из города письмо, а ты его получишь и прочитаешь, как я живу.

Панамка хихикнул и отчего-то зашептал Леньке в самое ухо:

- Если ты в городе обо мне подумаешь, я и без письма о тебе все-все узнаю в одну секунду!

- В городе вашем одна бестолока и суета, - вдруг ни с того ни с сего заявил мрачный Пила. - Живете там друг у друга на головах и ужиться не можете.

- Неправда! - вспыхнул Ленька. - Мы хорошо живем!

- Да какой там хорошо, если сосед соседа всю жизнь изводит, - упрямился Пила. - Домовому в вашем городе никогда не прижиться. Слыхали вы, что Куличик позавчера в Харино вернулся?

- Вернулся все-таки? - задумчиво переспросил Толмач.

- И полгода не выдержал! Уж лучше, говорит, где-нибудь в сарае бедовать, чем в ихней чокнутой квартире.

- Чем же ему квартира не угодила? - поинтересовался Толмач.

- А тем, что испортила хозяев его! - и Пила отчего-то недобро посмотрел на Леньку. - Попругиных-то в Харине все уважали - и Василия, и жену. А какой дом был - целый век еще простоит! Куличик говорит, чуть не тронулся с горя, когда уезжал. А Попругин дом продал, да еще и приговаривал, довольно, мол, нам в глуши пропадать, хочется пожить по-человечески, мне на заводе квартиру с удобствами пообещали.

- С какими удобствами? - перебил Панамка.

- А это когда нужник не в огороде стоит, а прямо в доме, возле кухни, - услужливо подсказал Кадило.

- Да ну?!

- Можешь не сомневаться. А печка, наоборот, за версту от дома выставлена, так что и не видать, кто ее топит.

- Врешь ты все, - обиделся Панамка.

- Леня, я правду сказал? - строго спросил Кадило.

Ленька, смутившись, не знал, что ответить, но тут Пила продолжил свой рассказ:

- Прикатили Попругины в город, а им и говорят: отдельных квартир нету пока, поживите в общей.

- Это как же? - опять влез Панамка.

- А так, - поспешил ответить Пила, - что в одной квартире разом несколько семей живет, и у каждой семьи только одна спальня своя, а остальное все общее.

- Это зачем же так жить? - возмутился Панамка.

- Ну сказано тебе, отдельных квартир не осталось! - терял терпение Пила.

- Так зачем было общие делать?! - в отчаянье крикнул домовенок.

- Ты, колун бестолковый, - прошипел Пила, - я тебе сейчас объясню...

- Уймись ты в самом деле, - урезонил Панамку Хлопотун, - слова никому сказать не даешь. Давай дальше, Пила.

- Ну, дальше поселились Попругины в этой квартире, и Куличик с ними. Такая, говорит, теснота была, как в поддувале. А главная беда, что невзлюбили Попругиных соседи и начали выживать потихоньку. В глаза ничего не говорят, а за спиной пакости делают. Жена Василия отвернется в кухне, а соседка ей в кастрюлю плюх таракана и потом причитает: "Вот развелось проклятых, уже сами в суп прыгают!" Или попругинское белье грязью вымажет и охает: "Ой, гляди, милая, простыни-то твои не отстирались!" Ну и жизнь, думает Куличик, тут надо держать ухо востро. И стал следить за соседями. Увидит, что те Попругиным напакостили, и все обратно переделывает. Крутится день и ночь, только этим и занимается, а все одно не успевает. Вот, говорит, в Харине я и дома, и в огороде, и на пасеке управлялся, а здесь за двумя вредителями не услежу.

А однажды ночью слышит Куличик, как Василию жена жалуется:

- До чего эта Анфиса Семеновна надоела! Переколочу ей завтра банки с вареньем и скажу, что кот в кладовку залез.

А Василий отвечает:

- Ну и правильно. Сколько ж нам терпеть? Я тоже завтра проводку так обрежу, как будто сама прогнила. Пускай посидят без света.

Ну дела, думает Куличик, неужто и мои за диверсии примутся? Ну уж нет, варенье разбить не дам, пускай вы и мои хозяева. Взял и перепрятал соседское варенье. Так Любка Попругина со злости раскокала пустые банки и на кота свалила. И пошло-поехало. Такая в доме завелась карусель, что Куличик уже и не знал, за кем следить, чего спасать. И взяла его обида за хозяев. Эх, думает, до чего душевные были люди и в кого превратились! Знал бы такое, ни за что сюда не поехал. И теперь мне тут делать нечего. Вернусь в Харино, в свою избу, буду новым хозяевам служить, а если у них есть доможил, попрошусь к нему в помощники.

- А что, кто-то есть? - спросил Хлопотун.

- Нет, с новоселами никто не приехал, а харинские решили в свое время не занимать избу год. На случай, если Куличик вернется... Он и вернулся.

- Радуется, наверное, - подал голос Панамка.

- Радуется!.. Да он совсем голову от счастья потерял. Вот что ваш город делает! - со злостью закончил Пила, адресуя последние слова опять же Леньке.

- Ну чего ты к нему пристал? - заступился за мальчика Хлопотун. - Все что ли в городе такие, как эти Попругины с соседями?

- Все! - с вызовом бросил Пила.

Хлопотун махнул лапой:

- Ну, пошел пилить...

Должно быть, в это время Кадилу показалось, что становится скучно.

- Удивительно, как это некоторые в курятнике живут и все про харинские дела знают, - ни к кому не обращаясь, заметил он.

Пила недовольно поморщился:

- Что же мне, безвылазно там сидеть? Я вчера в Харино ходил...

Кадило как будто с неохотой повернулся к нему:

- А может, тебе это приснилось? Ты же с тамошними домовыми дружбу не водишь, харинскими шишигами всех называешь.

- А я ко всем и не ходил. У меня там знакомая домованя...

- У тебя? - неподдельно изумился Кадило. - Да ты, однако, вострая Пила. Стой, уж не жениться ли ты собрался?

Пила понял, что снова попался на удочку к Кадилу, но было поздно.

- Собрался я или не собрался, тебе знать незачем! - отрезал он.

- Как так незачем? - резвился Кадило. - Очень даже зачем. Могу дельный совет дать. Ты ей не говори, что живешь в курятнике, как петух, а ее вместо наседки взять хочешь.

- Тьфу ты! - в сердцах плюнул Пила. - Да не нужен ей мой курятник, у нее дом есть!..

- А-а-а, - протянул Кадило, - так ты, значит, в ее дом переселишься, среди харинских шишиг жить будешь... Пора, тебе, Пила, возвращать прежнее имя, будешь у нас опять Запечным. Только как с нынешнем быть? Очень оно тебе подходит. Давай мы тебя будем величать Запечной Пилой. Не обидишься?

Пила немного поразмыслил.

- Слушай, Кадило, отчего ты ко мне без конца цепляешься? Чем я тебе не угодил? - спросил он вдруг мирным, почти дружеским тоном.

- Не угодил? Да как ты мог такое подумать? - загорячился Кадило. - Я же люблю тебя, Пила! Как я буду жить, когда ты нас покинешь? Нет, без тебя я здесь не останусь. Возьми меня с собой, Пила, я тебе пригожусь!

- На что ты мне пригодишься? - с презрением ответил тот. - Кадилом дымить?

Кадило скорбно поглядел на него:

- Э-эх, предательская ты Пила!.. Да без меня ты в Харине через три дня прокиснешь и сверху паутиной обрастешь!

- Оставь его в покое, - в другой раз осадил Кадилу Толмач, - этак до утра в своей любви не объяснишься. Вон, Ленька, чай, думает, что мы ради ваших петушиных боев только и собираемся. Как тебе, Леня, это безобразие нравится?

- Очень нравится, - признался мальчик, и все засмеялись.

- А еще что-нибудь нравится?

- Еще дом нравится. А чей это дом?

Он уже успел между делом осмотреть горенку, где они сидели. В ней все было просто, слишком просто даже для деревенского уклада. Лавки, стол и лежанка - немудреная мебель этого жилища - были вытесаны грубо, как будто в спешке. Оконца по малости своей обходились без крестовины. В углу стояла печь, узенькая, словно сложенная для забавы. Украшали комнату пучки сухой травы и связки кореньев, щедро развешанные на стенах и низком потолке. В доме не пахло человеческим жильем, но не замечалось и признаков запустения - сырости, паутины и пыли.

- В этом доме мой хозяин шестнадцать лет прожил, а строил себе времянку, - сказал Леньке Толмач. - Потом часто смеялся, что нет на свете ничего постояннее, чем временное...

- А где этот хозяин?

- Умер, - как будто через силу проговорил Толмач. - Уже пять лет тому.

- И никто здесь не живет?

- Нет, он один был, семьей так и не обзавелся, - с грустью и сожалением ответил домовой, - и не передал никому своего дела.

- Расскажи ему про Егора, Толмач, - внезапно нарушил молчание Выжитень, и его голос прозвучал как отдаленный раскат грома.

- Расскажи, расскажи, - поддержал Кадило без обычного озорства, но Толмач отчего-то медлил.

...Жизнь Егора Сеничева пронеслась перед ним как порыв весеннего ветра, дохнувшего свежестью и умчавшегося куда-то вдаль. Толмач знал эту неспокойную жизнь от начала до конца и хранил в памяти как бесценный клад. Домовой обвел взором последнее пристанище Егора на земле и остановил взгляд на мальчике.

- Ну слушай, Леня, - согласился он.

...Долгое время на месте этого дома стоял другой - хороший, крестовой. Выстроил его еще дед Егора. Потом он к Егорову отцу перешел, и в нем Егорка родился. Отец его был печник неплохой в Песках, а мать на всю округу известность имела, потому что лечила людей ото всякой болезни, никому не отказывала.

А Егор никак не мог свою дорожку найти. С детства, как водится, отец его к печному ремеслу приучал, но Егору оно не полюбилось. Нанялся он работником на мельницу и там долго не пробыл. После того определил отец Егора в плотницкую артель, но тот через месяц домой явился. Тут уже не выдержал отец. Ты чего же, говорит, позоришь нас, мечешься туда-сюда, руки что ль не тем концом прилажены? Да не руки, отвечает Егор, а душа не лежит. Отпустил бы ты меня, батя, в город, может, я там себя найду. Тот отпустил, и устроился Егорка помощником кочегара на паровоз. Сначала ему жизнь на колесах понравилась, но вскоре знакомая тоска опять к нему вернулась. Был он потом и почтальоном, и водовозом, и дворником... Один человек посоветовал пойти на завод, там де работа для молодых. Пошел Егор учиться на токаря и чувствует, что снова не туда попал. Неужто, думает, прав был батя, не гожусь я ни на что? Но ведь чует сердце, что где-то есть такое дело, для которого всей жизни не жалко.

Вскорости пришло ему известие из Песков, что мать занемогла и зовет Егора. Поспешил он домой, к матушке, а она обняла сына и спрашивает:

- Ну что, Егорушка, нашел ты дело по себе?

- Не нашел, мама, - повинился Егор, - напрасно вас одних оставил.

- Не горюй, сынок, - утешает мать, - у меня для тебя приспела работа. Я свой путь на земле кончила, дальше ты будешь вместо меня людям помогать.

- Что ты, мама! - вскрикнул Егор. - Ведь я не умею!

А мать ему свое:

- Лечат, милый, не умением, а любовью, и в твоем сердце для всех любви хватит. Остальное придет к тебе, Егорушка. А когда уйду от вас, не тужи обо мне шибко, мы с тобой скоро свидимся...

В тот же день остался Егор без матери. Горько сделалось ему жить на свете. "Хотя бы еще разок увидеть тебя, матушка, - мечтает он, - все бы легче стало..."

А через несколько дней, когда отец Егора в отлучке был, постучались в их дом пришлые люди - старик и девушка.

- Здесь ли Таисия Сеничева проживает?

- Нет, - отвечает Егор, - на прошлой неделе схоронили матушку.

Снял старик шапку и заплакал:

- Вот ведь беда какая!.. Даром, выходит, мы пришли. А окромя ее никто нам не поможет!..

- Что у вас за беда? - спрашивает Егор.

Старик подвел девушку поближе, платок с нее снял, а под платком на шее - какая-то припухлость.

- Вот, - жалуется старик, - завелась в горле хвороба, ни есть, ни пить не дает, а теперь уже и дышать мешает. В больнице лечили, да не вылечили. И бабки тоже - у кого не получается, а кто и не берется. Прослышали мы случайно про вашу матушку, вот Оленька и загорелась: пойдем да пойдем к ней, она меня исцелит. А оно вон, значит, как... Извиняйте уж за беспокойство, пойдем мы с дочкой.

- Куда же вы пойдете? - не отпустил их Егор. - С дороги да снова в путь? Зайдите в избу, передохните у нас...

Усадил Егор нежданных гостей за стол, стал потчевать. Старик ест, а дочка и не притрагивается к угощенью. Разглядел ее Егор получше и подивился, как она на такой путь отважилась, ведь в ней и жизни-то почти не осталось: не человек, а чахлая былинка. Тут Оленька кружку с молоком взяла, хотела выпить, да лишь поморщилась и обратно поставила. Зашлось у Егора сердце от жалости. Встал он, подошел к девушке и положил руку ей на шею. Как это случилось, Егор и сам не понял, а девушка глаза закрыла, обмякла вся и уронила голову.

Старик перепугался:

- Что это? Помирает она?

- Да нет, - отвечает Егор, - уснула вроде.

Положили они больную на лавку. Старик рядышком присел:

- Сейчас начнет метаться и кричать, что душат ее...

Коротают они время невесело, а девушка спит себе тихонько, как младенец. Уже и свечерело.

- Ложись и ты, дедушка, - посоветовал Егор.

- Как же я голубку свою оставлю? - не соглашается старик. - Да ты гляди, она просыпается.

А дочка его открыла глаза и лежит - к чему-то прислушивается. Потом и говорит:

- Тятя, мне не больно совсем.

Старик чуть не упал.

- Дак может, ты молочка выпьешь, доченька?

- Выпью.

Выпила она молоко и улыбается. Тут старик заплакал вновь и Егору в ноги упал:

- Милый ты человек, да как же благодарить тебя за такое чудо?

А Егор сам ничего понять не может, стоит столбом, на Оленьку во все глаза смотрит, а та смеется:

- Говорила я вам, тятенька, что надобно идти в Пески!

И у Егора спрашивает:

- Можно мне еще поспать?

...Уснула она, и Егор со стариком в передней легли. Старик, было слышно, до полночи не спал, то молился, то ворочался, наконец затих. А Егору не спится: сердце колотится, и мысли путаются, как в горячке.

В какой-то миг заметил он в темноте бледное сияние, и на глазах у Егора выткался из него женский облик.

- Матушка!.. - узнал он.

- Вот, сынок, я и пришла к тебе, как обещалась, - говорит Егору покойная мать, - ты ведь хотел меня повидать?

- Неужто это ты? - не верит Егор. - А почему ты вся как лунный свет?

- А я теперь живу там, где светло, легко и прозрачно.

- Хорошо там жить?

- Хорошо... Только больно глядеть на грешную землю. Но сегодня у меня радость: пришла пора, Егорушка, и тебе на свою тропу становиться.

Егор аж задохнулся от волнения:

- Так значит... Оленьке я помог?..

- Да, сынок, и так с тобой отныне всегда будет. Никто эту силу у тебя не отымет, если сам от слабых да больных не отвернешься. Что ж, возьмешь себе такую ношу?

- Возьму, мама, - отвечает Егор.

- Тогда слушай. Много тебе нужно узнать, сынок, чтоб помогать каждому, кто нуждается, и все, что сама умею, я тебе передам. А ты никому ничего не говори и жди меня снова.

- Матушка, - позвал Егор, - отчего ты раньше мне этого не сказывала?

- Раньше время тебе не пришло. Ну, Егор, до скорого свидания.

И растаяла, будто в серебряную пыль рассыпалась. А Егор вздохнул легко и крепко уснул.

Поутру проснулась Оленька веселехонька, и следа на шее от болезни ее не осталось. Старик на нее не нарадуется и все Егора благодарит.

- Ты прямо чудотворец, парень. Давно этому научился?

- Не учился вовсе, - признался Егор, - и не помышлял об этом никогда. Само собой все получилось.

- Ох ты!.. - заморгал старик. - Стало быть, Господь одарил тебя благодатью. Будешь заместо матушки нас, убогих, пользовать.

Вернулся домой отец Егора и, узнавши новость, растрогался:

- Благо, что материна сила не в землю, а в тебя ушла. Это справедливо Творец рассудил, - и благословил Егора.

Старик с дочкой еще два дня у Сеничевых погостили и обратно засобирались.

- Надо нам домой спешить, своих обрадовать, - объяснил старик, - а то ить не знают, жива иль нет наша младшенькая.

Дочка его поклонилась Егору и говорит:

- Всю жизнь буду помнить тебя и рассказывать, как ты меня спас.

...А ночью опять пришла к Егору мать. Села у изголовья, озарив горницу неземным светом, и сказала:

- Скоро, Егорушка, к тебе еще придут. Ты не тревожься, я научу, что делать. А ты помогай всем, кто попросит. Какой бы ни пришел человек - прими его с открытой душой. А теперь гляди - принесла я тебе с лугов и болот целебные травы, в которых таится сила матушки-земли...

И стал Егор учиться премудрости исцелять. Между тем слухи о нем быстро разошлись окрест, и потянулся к Егору больной люд. Никому не отказывал молодой знахарь, лечил всех с охотой, с улыбкой. Кого за один раз на ноги ставил, кому с собой снадобье давал, а иных оставлял у себя в доме и сам выхаживал. За труд ничего не требовал, что дадут - за то и спасибо.

Люди, Егора знавшие, почитали его чуть не за святого. Был он в самом деле очень прост, славой своей не гордился, со старшими обходился почтительно, с младшими - приветливо. Многие песковские девчата заглядывались на Егора, да он никого не выделял, и сердце его было занято другим - билось оно навстречу страждущим людям с такой неудержимой силой, будто хотело всех обогреть своим огнем.

А один раз случилось неладное. Привели к Егору, точнее сказать, принесли, древнего деда Кокошкина. Было ему столько лет, что уже дети его состарились, и принесли его внуки. Этот Кокошкин шустрый еще был дед, даром что старше всех в Песках, а вот свалился в прорубь и занемог.

Увидал его Егор, и дрогнуло в нем что-то, будто кто шепнул со стороны: не жилец он уже. И в первый раз опустились руки у Егора. Кокошкин-внук и спрашивает:

- Что ж, обратно его нести?

- Снимайте с него тулуп и кладите на лавку, - говорит Егор.

Стал осматривать деда, а тот пытает:

- Ну чего, отбегал свое Прохор Кокошкин?

- Нет, дедушка, - отвечает Егор, - побегаешь еще, дай только подлечу тебя немного.

- Ну гляди, коли так... Прямо здесь меня воскрешать станешь, или мне домой ехать на своих конях?

- Здесь, дедушка. А коней этих отпускай, назад своим ходом пойдешь. Давай-ка я тебя для начала разотру.

Достал нужную мазь и так взялся за деда, что бедный Кокошкин закряхтел:

- Ох, сломаешь ты меня, Егорка! Я ж не молодой, чтоб так меня мяли. Мне уже давно пора помереть...

И опять мелькнула у Егора странная мысль: "А что если и впрямь поздно уже?" Но сейчас Егор этой мысли устыдился, а деду сказал:

- Неужто тебе жизнь надоела, Прохор Аверьяныч?

- Ох, милок, порой кажется, что и надоела, а нынче вот до того не хочется с белым светом расставаться...

- И не надо расставаться. Выпей вот и поспи, проснешься - тебе легче станет.

Укрыл Егор деда тулупом и чувствует, что самому прилечь охота. А когда лег, начало его морозить. Потом в жар бросило, и тело сделалось тяжелым, как чугун. "Что со мной? - подумал Егор. - Надо бы и себе отвар приготовить..." Но ничего не успел: в голове зашумело, горница, наливаясь мраком, поплыла перед глазами, и провалился Егор в черную бездну.

Сколько пробыл он там, не живой и не мертвый, Егор не знал, а очнувшись, увидел рядом мать.

- Ну, здравствуй, сынок, полегчало тебе?

- Сил нету... - прошептал он.

- Силы придут, - успокоила матушка и улыбнулась так кротко и светло, как живые люди не улыбаются.

Догадался Егор:

- Мама, это ты вернула меня из темноты?

- Я узнала, что с тобой худо, и поспешила сюда...

...И вспомнилось вдруг Егору, как он мальцом упал в колодец во дворе, вымок до нитки и потонул бы в ледяной воде сразу, если б не уцепился за подгнившее бревно. Егорка знал, что дома нет никого: отец в другой деревне, а мать ушла в лавку. Соседей кричи не кричи - не дозовешься, да он и не мог кричать: тело свело и зубы у Егорки не разжимались. "Сейчас сорвусь", - подумал он и тут услышал:

- Сынок! Сыно-ок!

- А-а-а! - закричал он что было сил.

- Держи, сынок!

Загремела над Егоркой цепь, и бадейка шлепнулась в воду. Егор оторвался от бревна и упал на бадейку животом, руками ее обхватил. Так его мать и подняла. Оттащила она Егора на солнышко, на горячий песок и все твердила:

- Господи, спасибо тебе за сыночка!.. Господи, спасибо...

А после рассказала Егору:

- Я в лавке болтаю с бабами-то, вдруг сердце у меня как затрепещется да враз как оборвется!.. Я и поняла, беда с тобой! Лечу домой, не знаю, где тебя искать, тут колодец на глаза попался...

Егорка мать слушал, но ответить ничего не мог - лежал на солнцепеке и дрожал, как народившийся щенок.

...Давно это было, а вот увиделось Егору так ясно, словно он и теперь еще лежал на песке под жарким солнцем.

- Опять ты, мама, меня спасла, - промолвил Егор.

Мать погладила его невесомой рукой.

- Сынок, мы часто помогаем живым, да они не примечают. А то бы многое людям по-иному виделось... Да чего уж, о другом хочу сказать. Когда нынче принесли к тебе Кокошкина, дважды ты усомнился, выживет ли. Этим и накликал на себя беду. Не поверил в свою силу, дрогнул ты, Егор, перед болезнью. А ей того и надо: почуяла в тебе слабинку и тут же вошла чрез нее. Ведь это, Егорушка, твой враг, ты ее победить хочешь, а она тебя. Но твой-то дар от Бога и посильнее всех недугов будет. Тебе ли с такою силой да сомневаться?

- Прости ты меня, мама! - покаялся Егор. - Никогда больше не допущу себя до такой слабости.

- Это хорошо, милый. Я уйду теперь и ночью тебя тревожить не стану, а завтра жди меня, как и всегда.

...Вот так. Деда Кокошкина Егор отходил, и тот еще войну пережил и умер через год после победы. А с матерью виделся Егор почитай каждую ночь еще целых два года. Научился он различать всякие недуги, узнал целебные свойства трав и деревьев и когда те травы собирать, чтобы сохранить их силу, постиг тайны заговоров и молитв. И наступила ночь, когда мать сказала Егору:

- Ну, сынок, больше мне учить тебя нечему. Дале ты один пойдешь и слушать будешь только свое сердце. Скажу тебе напоследок, что близятся тяжкие времена и страшная война ожидает людей. Но ты и тогда будешь лечить и спасешь многих. Немало лиха выпадет на твою долю - и несправедливость, и неволя, и одиночество, когда поддержит тебя лишь твой дар от Господа. Вот его и береги. Ну, прощай же, сынок, теперь уже надолго, - и поцеловала Егора с такой нежностью и печалью, что он на миг онемел от горя, рванулся к матери, но она уже растворилась в темноте, словно серебряный луч погас... И лишился Егор матери во второй раз. Эй, мальчик, Леня, да ты спишь...

Ленька даже не понял, что эта фраза обращена к нему. Голос Толмача уже давно доходил до него откуда-то издалека, и мальчик скорее чувствовал, чем понимал, смысл его слов. Он пребывал в том грезовом состоянии меж сном и явью, где рассказ домового сам собою оживал, и Ленька отчетливо видел Егора и его мать - призрачную, как подлунное облачко, с лицом, затененным кручиной...

Потом голос Хлопотуна долетел до него, как шелест ветерка:

- Пора нам домой, хозяин, а вам долгой ночи...

Когда заботливые лапы Хлопотуна укладывали Леньку в постель, мальчик открыл глаза и сонно спросил:

- Это ты меня сюда принес? Я ведь тяжелый...

Хлопотун фыркнул:

- Тяжелый, как голубиное перышко. А вообще-то не дело тебя по ночам морить. Ну, ничего, мы это поправим.

- Хлопотуша! - вскинулся Ленька. - Мы про Егора не дослушали!

- Спи спокойно, Толмач без тебя не станет рассказывать, - и доможил укрыл Леньку лоскутным одеялом.

Ленька повернулся на бок, чувствуя, как сон снова забирает его в свои сладкие объятия, и пожелал Хлопотуше:

- Спокойной ночи.

- Это тебе спокойной, а мне долгой, - усмехнулся домовой.

Затем он наклонился к мальчику и негромко произнес над ним:

- Там, где всегда сияет свет и горит огонь радости, где родной и вечный дом наш, - там ты теперь отдохнешь, там придут к тебе силы...

Однако Ленька не слышал этих таинственных слов, он уже спал глубоким сном.


Весь роман-сказку "Солнечная тропа" можно скачать с нашего сайта http://www.vargin.ru/


* Светоносец - Люцифер (с нем.), сатана.( Прим. авт.).