# Погоня за артефактом

Владимир Карман

Начинаю публикацию первой части произведения, имеющего общее название "Зыбкая явь сновидений". Главы буду выкладывать по мере их написания. Действие происходит в конце 60-х годов прошлого века.

Обновление

1.


Лёвка подёргал замок. Закрыто. Показалось? А показалось, что висит эта здоровенная загогулина сложной конструкции не так, как обычно. Привык уже за год после смерти отца к тому, что не меняет она положения. Приноровился глаз, и замок от того словно растворился среди других привычных вещей двора. А тут вдруг выделился. Может, мама зачем открывала? Только не была она на даче уже с неделю. Лёвка же приезжал вчера. И тогда замок внимания его не привлёк.

Может, и показалось, только как узнать? Осмотрелся. После дождя земля была влажной, мягкой, но следы были только его - чёткие такие, от новеньких кед. "Ладно, закрыт же. И пробой не взломан", - успокоил он себя. Но тут же устыдился. Вот опять "голову в песок". Прав был отец - характерец хлипковат. Он говорил: "Тренируй волю! Иначе ничего не добьёшься в жизни. Учись противостоять обстоятельствам. Не вечно же я буду рядом". Не вечно. Всего пятнадцать лет.

Их дачный домик, в отличие от соседских - деревянных - только по названию был дачным. Сложенный из красного кирпича, венчался высокой, на скандинавский манер, крышей. Игрушка, а не домик. Но отец старался не ради красоты. Смеялся: "Эстетика - это для мамы, мне - душевный приют, а вам с Юркой, наследникам - перспектива. Обживайте пока, присматривайтесь". Отец всё делал обстоятельно, с дальним прицелом. И дом этот, как он говорил маминому брату Фёдору, с которым они на пару и вели кладку, должен отойти сыновьям и внукам в "приемлемом" состоянии. Потратились Бестужевы, конечно, на строительство больше соседей, но на заводе отец занимал видное положение, и зарплата у него с подработками была "такая, что впору директору в долг давать".

Был у домика секрет. Одноэтажным он выглядел только со стороны посёлка, а если смотреть со стороны огорода, то превращался словно по волшебству в двухэтажное строение. Всё из-за склона. Участок при разделе земли отцу достался никудышный. Потому что поначалу он и не собирался заводить себе дачу. Даже не обратил на ажиотаж вокруг земли внимания. Заниматься копкой и окучиванием ему было некогда, да и не по душе. По душе ему была йога и горные походы, в которых он "очищал чакры". К тому же был он человек сугубо городской и "булок выращивать" никогда не пробовал. Но вот мама... Она провела детство в небольшом городке, где огород и сад были продолжением дома. Узнала о дачном распределении случайно и тут же взяла мужа в оборот. Лёвка был свидетелем того разговора.

- Тебе кроме твоей йоги ничего не нужно! - запальчиво и несправедливо обвиняла она его. - А нам нужны витамины!

- Купим витаминов, - отбивался отец. У меня зарплата...

- Ага... Ты, Евграф, миллионер, - она, когда сердилась, всегда называла отца по имени, полагая, видимо, что его странное звучание придаёт интонации больше обидной резкости. - Что-то не видела я больших денег. Может, ты и правда их директору в долг отдаёшь!?

Это мама, конечно, погорячилась. Денег вполне хватало. И к морю всей семьёй съездить, и отцу одному в горы. Если бы не хватало, мама бы не отбивалась от его предложений перейти на завод. Он и место ей в техотделе подыскал. Но она библиотеку свою любила и менять профессию не собиралась. Потому, чуть поостыв, смутилась, но отступать не стала, а сменила тактику и уже без напора, грустно сказала: - Своя земля, это своя земля. Обо мне ты подумал? Я бы цветы посадила...

- И там цветы? - весело удивился отец, обводя глазами заросли на подоконниках.

- И там! - ответила мама с вызовом.

Отец вздохнул и пошёл узнавать насчёт участка. Осталось несколько, на которые никто не позарился. Один из невостребованных был лучше прочих. Ну да, пологий северный склон, переходящий сразу за границей надела в крутой спуск. Почти обрыв. Но зато вид открывался замечательный: на озеро и дальний лес. И, если спуститься по круче и продраться через заросли хмызника, можно было выйти к ключу с чистой водой. Ключей вокруг посёлка было много, но этот - самый неудобный - был Бестужевым ближе всех. Как говорил отец, находился у них в индивидуальном пользовании.

Мама поначалу была недовольна, ворчала ехидно: "Всё лучшее людям, да?" Но когда появился домик, успокоилась. И в самом деле, надо ли на грядках силы убивать после работы, если разную огородину можно на рынке купить, а то и здесь - в посёлке, что начиналась прямо за садовым товариществом? Да и орудовать тяпкой на жаре не самое приятное занятие. Другое дело полежать с книгой в гамаке, пока муж шашлык готовит. А деревья и кусты принялись хорошо.

В главном этаже домика размещались небольшая кухонька с печкой и комната. Мысленно Лёвка называл её жилой. Но жилой она была только до тех пор, пока жив был отец. После его гибели семейные ночёвки на даче прекратились. В цокольном этаже - не видном с улицы - размещалась мастерская, где у отца стоял токарный станочек, установлены были большие и маленькие тиски, здесь же хранилось всё то, что в квартире уже не нужно, а выкинуть жалко. Для одежды, что "отцы не доносили" - был отведён большой старый шкаф и вешалка. Вдоль стен шли стеллажи с инструментом и разными железками. А у двери стояли два больших сундука, в которые они с отцом собирали "антиквариат" - то, что поселковые выбрасывали на свалку или дарили за ненадобностью.

- Пускай отлежится, - говорил отец. Лет через двадцать красиво разложим вдоль стен и устроим музей, а Фёдор подготовит большой репортаж в свою газету под названием: "Карадищенская старина, сохранённая для потомков наследниками графа Бестужева". Отец гордился своей фамилией и всерьёз считал, что является дальним потомком того самого графа, что был при императрице Елизавете Петровне канцлером Российской империи.

- Да, конечно, - посмеивалась мама, - что-то ничего ценного от графьёв у тебя не сохранилось. Если ты даже из тех Бестужевых, то граф липовый. И вообще, не граф ты, а Евграф. Отец делал вид, что обижался. Хотя с чего бы ему было обижаться на маму? Если на кого обижаться, то на родителей, диковинно окрестивших его согласно святцам. Отец от этого не страдал. А вот Лёвке приходилось не сладко. И от отчества, хотя его из сверстников мало кто знал - у детей как бы и нет его совсем - больше от фамилии. Как только он добрался до классов, в которых изучали российскую историю, то тут же получил прозвище Бесстыжий Рюмкин. Конечно, называли его так не все и не всегда, а только неприятели под горячую руку. И если ему надо было подыскивать слова, чтобы задеть противника, то для них подобных трудностей не возникало. А Лёвка не был бесстыжим, и спиртного в свои шестнадцать лет ещё не пробовал, но какое это имеет значение для тех, кому хотелось его побольней задеть?


***


В общем, воровать в цоколе было нечего, но проверить следовало. Ключа у Лёвки не было: мама держала его у себя, потому что боялась, как бы Лёвка не вздумал начать что-нибудь мастерить на станке или каком другом оборудовании и не покалечился. Можно было вернуться домой, и, пока мама на работе, взять ключ и проверить всё ли на месте. Только брать запрещённое без спроса как-то нехорошо. Если же просить, то придётся объяснять зачем. А вдруг дело пустяшное, что ж зря волновать человека? Был ещё и запасной ключ, но где его хранил отец, Лёвка не помнил. Знал, что есть, а где это потаённое место, никогда не интересовался. Кажется, где-то под застрехой...

Он сначала так и подумал, что накрутил напраслины на пустом месте. Ну если рассудить здраво, когда такое было, чтобы воры за собой замки закрывали? Такого Лёвка в книгах про преступников не читал.

В самом же домике следов чужака не нашёл и немного успокоился. Взял тяпку и, чтобы окончательно отвлечься от тревожных мыслей, пошёл окучивать картошку. Работа нудная, но нужная. Особенно после дождя. На окученных кустах клубни получаются крупней. А значит, урожая на дольше хватит. Теперь без отцовской зарплаты не очень-то на рынке разживёшься. Только прошёл первый ряд, как несколько раз стукнуло о калитку. Звук знакомый - это пришёл соседский старик-инвалид дядя Павел. Покрутился на костылях возле калитки, несколько раз задев её, открывая и закрывая. Лёвка вышел ему навстречу. С дядей Павлом у них была тайная договорённость: Лёвка прятал бутылку вина, которую старик не решался держать дома - жена его не одобряла увлечения мужа, а уж тёща - древняя старуха, слывшая в посёлке ведьмой, что дядя Павел охотно подтверждал - терпеть не могла вина, и зятя держала в строгости. Он же её боялся даже сильней, чем любил вино. И сейчас пришёл за тем, чтобы сделать конспиративно пару глотков из заветной бутылки.

Укрепив костыли под мышками, ждал, пока Лёвка вынесет припрятанную в шкафчике за крупой ёмкость: если дед прятал вино от жены, то Лёвка - от матери. Поди докажи, если будет найден тайник, что бутылка не его!

Дядя Павел от стакана и конфеты отказался. Сделал несколько больших глотков из горлышка и вернул бутылку. Обтёр губы.

- Спрячь до времени, - взялся было за костыли, но обернулся и спросил осторожно, - ты что, Лёвка, ночевал сегодня здеся?

- Нет. А что?

- Так свет у тебя вроде горел. На чердаке. Я ночью встал покурить, смотрю - светится.

Отступившее было беспокойство снова вползло в душу.

- Не было меня.

- Вот я и подумал, что нескладно выходит. Знаю, что не ночуете. Утром проковылял мимо - замок на калитке висит, как и висел...

- По двору тоже кто-то лазил, - сообщил Лёвка. И тут же застыдился. Получалось, что жаловался. Помощи ждал от инвалида.

- Взяли что?

- Нет. В доме ничего. Замок в мастерской потрогали. А открывали или нет - не знаю.

- В мастерскую, говоришь, норовили? Станочки у Андреича хорошие. Только их ведь не вынесешь. Но инструмент могли потырить.

Закрыв за стариком калитку, Лёвка поспешил в дом. Было ещё одно место, о котором он не подумал. Третий этаж. Самый тайный. Хотя, что там брать? Разве воры за книгами приходят? По лестнице в коридоре он забрался на чердак. Здесь было отгороженное от крыши пространство - длинный пенал от одного слухового окна до другого - высотой около двух метров и шириной метра в полтора. А вот здесь явно кто-то порылся. И скрыть следы пребывания злоумышленник то ли не смог, то ли не захотел. Он что-то искал. И главным образом в столе и на книжных полках. Вряд ли искавшего интересовали книги. Зачем бы он тогда шарил в ящиках? Записи? Вот те на арабском языке, что в синей толстой тетради? Ха, фиг ему, а не записи... Отцовскую тетрадь, если, конечно, искали её, найти вору было никак невозможно, потому что она была у Лёвки в портфеле. Он целый год таскал её с собой, потому что очень хотел раскрыть хранящуюся в ней тайну. Прочесть, конечно, вот так сразу не получится, но поначалу хоть узнать, на каком языке написано. Про арабский он предположил наугад.

Ну и что дальше? Идти в милицию? Какой смысл? Даже если приедут и осмотрят дом... Спросят: "Украдено что-нибудь?" И услышав, что ничего не украдено, отмахнутся, дескать, когда украдут, тогда и обращайтесь. Нет, разбираться надо самому. В том числе и с записями. Только вот, как с ними разобраться? Английский Лёвка в пределах школьной программы, конечно, знал неплохо, но восточные языки...


2.


Мастерскую, конечно, надо бы проверить. Хотя, какой вор закрывает за собой замок? Но кто был здесь ночью? Подтверждением тому, правда, только увиденный дядей Павлом свет в окошке чердачного помещения... Но старик и подслеповат, и вопрос ещё, был ли трезв... Мог ведь принять отблеск уличного фонаря за свет в окошке. Но это предположение было настолько нелепым, что Лёвка себя одернул: 'Вытащи голову из песка!' Некоторый беспорядок на книжной полке? А был ли там когда порядок, после того, как отец погиб? В отцовских книгах Лёвка и сам любил порыться, и не всегда после этого возвращал их на место. Вздохнул, подумал зло по поводу очередной отговорки: 'А теперь, голова в песке, или песок в голове?'

На другой день, дождавшись, когда мама уйдёт на работу, достал из тайничка и сунул под блюдечко недельный доход от сдачи бутылок - три рубля, взял ключ от мастерской и, вскочив на велосипед, помчался на дачу. Это очень удобно, когда дача находится всего за несколько километров от квартиры, а у тебя есть велосипед. И не простой - спортивный! Четырёхскоростной, с загнутыми, как у архара, рогами. Конечно, ещё удобней, когда огород прямо за дверью, но в таких домах нет ни душа, ни газа, ни прочих, куда более важных удобств, чем шаговая доступность огорода.

На даче он внимательно осмотрелся. Вроде бы никаких новых следов чужого присутствия. Перед тем, как открыть цоколь, долго изучал замок. Он висел так же, как и вчера. Лёвка, уходя, долго возился, чтобы установить его в неустойчивом положении - чуть тронь и сдвинется. В мастерской всё было на своих местах. А вот в сундуках кто-то явно копался. Видно, из них сначала всё вынули, а потом вернули на место. Два самовара - большой и маленький -как и прежде лежали в самом на дне большого сундука, но не так, как укладывал-прилаживал их в тесное ложе отец. На них навалены были лапти, старинный сапог со шпорой, рукоятка от сабли, потёртая солдатская фуражка с округлой кокардой оранжевого цвета, две кобуры - одна деревянная от маузера, немецкая пряжка от ремня с надписью "гот мит унс", печная дверца с оттиском "Артель Варванка" и с десяток подков разной формы и потёртости. Тут уж не вспомнишь, как что лежало. А вот чугунный утюг, нутро которого для глажки наполняли горячими углями, должен был лежать в самом низу, а был сверху. Унесено ли было что-то, Лёвка определить не смог. Но вроде бы ничего ценного тут и не было. Обычный хлам - бывшие вещи, которыми пользовались в посёлке ещё двадцать лет назад. Их можно в изобилии найти на Карадищенских чердаках и погребицах.


***


Дядя Павел, с грустью заглянув на просвет в недра бутылки, где плескалось уже почти на самом донышке, сделал большой глоток, взглянул на Лёвку с сочувствием и проговорил виновато:

- Ты, Лёвка, вот что... Бабка наша, ну тёща моя, велела тебя позвать. Поговорить хочет.

Дядипашина тёща баба Вера слыла в Карадище колдуньей. Молодёжь в это не сильно верила и искала слухам о ней материалистическое объяснение. Люди постарше, умудрённые опытом и имевшие перед глазами множество доказательств бабкиной антинаучной деятельности, в ответ на пылкие возражения, подкреплённые ссылками на высказывания научных авторитетов, только покачивали головами и доставали "из рукава" новую историю из богатого бабкиного прошлого. Самый железный аргумент был тот, что рожу врачи не лечат, а бабка лечит! Что это за 'рожа' такая, Лёвка не знал, но видел, что людям знающим на это возразить было нечего. После этого убойного аргумента спор обычно затихал, а обе стороны сходились в общем мнении, что многое науке ещё неизвестно и потому некоторые факты пока не поддаются объяснению.

Дядя Павел жил в примаках. Баба Вера отдала дочери с мужем свой дом, а сама поселилась в пристройке, имевшей отдельный вход и свою калитку в переулок-тупичок. Так всем было удобней: и дяде Павлу с тётей Шурой, и бабе Вере с посетителями, которые ходили к ней постоянно. Конечно, такого наплыва народа, как у Ванги, у неё не было, но вниманием и её не обходили. В основном обращались местные, поскольку власти идеологически чуждую деятельность старухи, мягко говоря, не одобряли. А регулярные проверки документов, проводимые участковым, поток некарадищенских визитёров, которые не имели возможности отговориться тем, что зашли по-соседски навестить старушку, сильно уменьшили.

- Заходи, садись сюда, - баба Вера указала на табурет возле стола, покрытого тяжёлой, бархатистой скатертью с кисеёй по краям. - А ты, Павел, ступай. Привел и ладно.

Павел, постучав костылями, осторожно прикрыл за собой дверь. Баба Вера некоторое время молчала, пристально вглядываясь в Лёвку, потом сказала непонятно:

- И как это я тебя сразу не почуяла?

Кряхтя, встала, зажгла газовую конфорку, поставила на неё турку с водой.

Странное поведение старухи, её угрюмый зловещий вид, помноженные на те кривотолки, которые шли о ней в посёлке и дачном товариществе, смутили и даже немного напугали Лёвку. Баба Вера, видно, почувствовала это. Посмотрела насмешливо.

- Что, наслушался про меня россказней-то?

- Да я не верю...

- Зря не веришь, - отрезала жёстко. - Придумано много, но главное - правда. Ладно, не обо мне речь. Слыхала я, что вокруг вас ходит кто-то, ищет что-то. Знаешь, что ищут?

- Нет, - ответил Лёвка...

- Не знаешь. Что ищет - не знаешь, а уж кто - и подавно... И я вот не знаю. Знаю только, что человек этот не простой, а вещь значимая. Важная. Не для всех, а для тех, кто сведущ. Для меня, например, - посмотрела внимательно, добавила вкрадчиво, - я бы её прикупила. Задорого. Вы деньгами нуждаетесь... Только у тебя её нет, а как придёт - не продашь.

- Почему это не продам? - криво усмехнулся, держа марку, Лёвка. Совсем беспокойно стало ему от рассуждения старухи о какой-то таинственной вещи, которая к нему обязательно 'придёт'. Выходит, что вещь эта рыскает где-то, его ищет. И поспешил избавиться от этой навязчивой вещи хотя бы мысленно. - Если она нам не нужна, продал бы.

- Ты так говоришь, потому что в руках её не держал. - И вдруг, словно опомнившись, сказала примирительно, - да я теперь за неё и биться на стану, мне уж она и ни к чему - что там жизни этой осталось? Вот в молодости...

- Что за вещица-то, баба Вера? - осторожно попытался навести справки Лёвка.

- Вида её тебе описать не могу. Не знаю. Знаю только, что предназначена она тебе.

- Кем предназначена? - удивился Лёвка.

- Как тебе это объяснить? Комсомолец, небось?

- Да.

- То-то и оно. Атеист, стало быть. А ведь есть в тебе сила скрытая. Как-то всё это уживётся? Ты силы своей пока не чувствуешь, а я чувствую. И тот, кто эту вещицу тебе предназначил, это чувствовал. Предчувствовал даже. Небось, отцу твоему она досталась, ещё до твоего рождения.

Баба Вера разлила кофе по чашкам, достала с полки начатую коробку конфет. Тяжело осела на скрипнувший под ней стул и принялась пить, вытягивая губы и аккуратно прихлёбывая. Лёвка долго не решался сделать глоток: боялся, что бабка, которую - как он теперь уверился окончательно, не зря считали ведьмой - собирается опоить его.

- Что не угощаешься? Не обижай старуху, отведай кофию-то. - Не предложила, а потребовала. - Не бойся, не зелье это. Магазинное кофе.

- Горячий, - отвечал Лёвка, понимая, что не открутиться от угощения.

- А ветер-то под носом есть? Вот и подуй...

Он вздохнул и сделал глоток. Ничего не случилось. И кофе оказался вкусным.

- Дай-ка чашку, - потребовала баба Вера, когда Лёвка допил. Долго рассматривала осадок, кивнула. И спросила вдруг, - ты какие сны видишь?

- Никаких не вижу, - признался Лёвка, обрадованный сменой темы.

Бабка вновь кивнула, будто получила подтверждение каким-то своим предположениям. Сказала почти угрожающе:

- Ничего, увидишь. Это уж моя забота... - и, сообразив, что может быть неправильно понята, добавила мягче, - сон - это оберег и от злого действа, и от порчи. Если уметь им пользоваться.

Вот уж чего не хотелось Лёвке, так это, чтобы старуха о нём заботилась. Он даже попытался было возразить как-нибудь поделикатней, но баба Вера остановила его движением руки.

- Сны будешь видеть, а не то... - она замолчала, видимо, обдумывая, как лучше обрисовать нависшую над Лёвкой угрозу, и закончила непонятно, - а не то водить тебя будут и тобой творить во вред тебе. Было мне видение... Будто некто ни злой, ни добрый ищет то, не знаем, что, - тут она хитро сощурилась, видно, понравилось, как применила к месту народное выражение. - Это мы не знаем, а он знает. Вещь некая была у твоего отца, для этого человека важная. Отец думал, что она им найдена, только не может быть найдено то, что никем не потеряно. Просто она ему далась, потому как тебе предназначена. Через него к тебе самый короткий путь.

Вся эта странная, не укладывающаяся в голове тягостная белиберда Лёвку изрядно утомила и даже напугала. Конечно, он знал, что россказни про ведьм и колдовство - выдумки. Так и в книгах пишут, и в школе учат. Но поселковые говорят совсем другое. Не будут же они хором врать про бабку, называя её колдуньей, ворожейкой только потому что она им не нравится! И одно-единственное желание было у него сейчас - поскорей уйти из этой мрачной комнаты. Но он пересилил себя и спросил:

- Ну а кто в домик к нам залазил, не знаете?

- Знаю... И тебе он не чужой, - она как-то странно посмотрела на Лёвку, то ли насмешливо, то ли сочувственно. - А кто это, тебе лучше пока не знать. Но это не тот, который ищет, другой... - и добавила вновь непонятно, - для кого чужой, а для кого и свой...

Потом вдруг замолчала, опустив голову. То ли сказала всё, что хотела, то ли устала от разговора. Через некоторое время произнесла тихо, сочувственно:

- Ладно, иди уже. Живи и не бойся. Я вижу, не герой ты. Но где характера не хватит, умом возьмёшь. А своего не хватит - приходи, спрашивай.

Лёвка выскочил во двор и глубоко вздохнул. Рядом с калиткой, укрепившись на костылях, ожидал его дядя Павел. Поинтересовался осторожно:

- Сказала что дельное Верка-то?

- Да так... - Лёвка пожал плечами. - Я и не понял ничего.

- Ну да, ну да... - покивал головой старик. - А конфеты-то давала есть?

- Давала, - обомлел Лёвка. - И кофе поила. А потом в чашку смотрела...

- Ну кофе - это ладно. Это дело обычное, - он вдруг встрепенулся, будто сказал лишнее и добавил поспешно, - но ты её не бойся. И верь ей... Её люди просят, даже уговаривают, чтоб сказала про будущее, а тебя она сама позвала.

- Дядя Павел, а что ж она тебе ногу не вылечила? - не удержался от желания подорвать старухин авторитет Лёвка. Некрасиво, конечно, получилось, бестактно. Только вся эта кутерьма его настолько напрягла, что сорвался.

Дядя Павел не обиделся. Махнул рукой.

- Да она предупреждала. Я не поверил. Когда у нас с дочкой её, Шуркой-то, закрутилось, она меня отозвала и говорит: "Парень, бросай курить. Ногу потеряешь". Я не послушал. Ноги были здоровые. Не предвещало. Да и подумал, что нога и курево - большая разница. А вот по её вышло. Потом и врачи сказали: из-за курения. Кислорода в ногу мало поступало. И гангрена. Не знаю только, - старик понизил голос и опасливо обернулся на дверь, - предугадала или наколдовала.

- Зачем зятю вредить? - удивился Лёвка.

- Так ведь иначе они не могут. Так им заложено. И мысли она читает. А я о ней думал плохо, надсмехался. С друзьями обсуждал... Хотя, может, конечно, и остеречь хотела, - смягчился он в конце тирады.

Лёвке вариант вредительства не понравился. Что ж выходит, что теперь и мысленно надо будет с бабкой раскланиваться? Потому сказал:

- Предупредить хотела, факт. А вы не послушали.

- Так молодой же был, дурак. Вот и ты не наделай каких глупостей. Прислушивайся... - сказал и поковылял прочь.


3.


Сны Лёвке и правда не снились. Он даже и не знал, как это бывает, чтобы снилось. То есть знал понаслышке, конечно, что смотрят все по ночам что-то вроде кино, но сам никогда ничего такого не видел. Просто засыпал и тут же просыпался. Ночи как бы и не было вообще. В детстве он даже старался подольше не засыпать, потому что знал - стоит заснуть и мгновенно наступит утро. Придётся вставать, идти в школу, делать всякие дела.

Но дня два назад, заснув, не отключился, как обесточенный прибор, а словно бы оказался в тёмном пространстве. Было это непривычно и странно. Чудилось ему, что он куда-то несётся, спешит. И ещё слышал голос. Мужской, глухой, как из бочки. Слов не разобрать. Проснувшись, удивился этим новым обстоятельствам его ночной жизни, но тут же и забыл о них. А вот после разговора с бабой Верой вспомнил. И много чего ещё вспомнил, на что раньше не обращал внимания. Вспомнил, что возле домика остались отпечатки только его ног, хотя такого быть никак не могло, потому что был он на даче до дождя, а отпечатки оставлены на раскисшей земле. Но раз его не было, значит, натоптал кто-то, кто ходит в таких же кедах, как и он! Совпадение или сделано специально, чтобы сбить Лёвку с панталыка? Если так, то кто мог это сделать? Только тот, кто хорошо его знает, кому известно, в какой он обуви ходит. Но зачем? А если первое? Тоже вариант. Полгорода ходит в таких кедах. Китайских. Их накануне летних каникул завезли в спортивный магазин.

И тут вспомнил Лёвка, что утром после той ночи, когда дядя Павел видел свет в дачном окошке, мама, пока он спал, вымыла его кеды и вынесла их на балкон сушиться, а вечером отчитала его за то, что не ухаживает за обувью. Ну да, не очень ухаживает. С этим никто не спорит. Не в отца, чем она часто его попрекает. Но мыть-то самой зачем? Да и не такие уж они были грязные. Или такие? Такие только в том случае, если следы, оставленные на даче, от его кед. Но ведь абсурд же! Кто мог ходить ночью в его кедах по даче? Из всех самых невероятных вариантов, самым вероятным был бы тот, что это сделал Игорёнок. Но, во-первых, во-вторых и в-третьих - братишка этого сделать не мог, потому что он сейчас в лагере. Нет его дома. Мама? Конечно, кеды ей великоваты. Но, с другой стороны - удобная обувь и не жалко в ней по грязи ходить. Однако, с чего это вдруг она среди ночи отправится на дачу? На чём и зачем? Чтобы переворошить вещи в сундуках? Днём это сделать намного удобней. А если срочно надо было? Или здесь какая-то тайна? Если так, то понятно тогда, почему кеды сама помыла. А выговаривала ему вечером, чтобы отвести от себя подозрения.

Нелепое объяснение, но всё разумней, чем мистические бредни бабы Веры. Его можно было бы принять, если бы грязными были только кеды. Но и велосипед был весь в грязи! Но мама на велосипеде! Он представил себе эту картину и не удержался от улыбки.


***


Лёвка проснулся среди ночи. От грохота. Он стоял на табурете возле шкафа с поднятыми руками. На полу возле табурета лежал старый чемодан. Получалось, что Лёвка, сам того не помня, подвинул табурет к шкафу, снял чемодан, но не удержал его. Чемодан грохнулся об пол и... разбудил Лёвку. И что из этого следовало? Как минимум то, что он стал лунатиком... От этой мысли захолодело внутри. Он прислушался: если грохот разбудил маму, то надо будет или врать, или рассказать всё честно. Врать Лёвка не любил, да и не умел, а сказать правду, означало признаться в неприятной болезни. И не известно, что хуже. Но в соседней комнате было тихо: мама, на его счастье, не проснулась.

Лёвка слез с табурета, уселся на него и задумался. Лунатизм - болезнь. Её надо лечить. Мало ли куда в таком состоянии забредёшь. Говорят, что лунатики любят ходить по крышам. Он читал об этом совсем недавно. В книжке про остроумного разгильдяя Вацлава Кобзикова. Правда, книжка эта была весёлой, и над приключениями симулировавшего лунатизм Вацлава он вдоволь насмеялся. А вот сейчас ему было не до смеха. Повздыхав, Лёвка, принялся собирать рассыпавшееся вещи. Странно, что в тот чемодан он раньше никогда не заглядывал, хотя стоял тот на шкафу в его комнате. Стопка писем, перевязанная бечёвкой. Среди почтовых конвертов - фронтовые треугольники. Переписка родителей. Лёвка знал, что познакомились они ещё до войны в пионерском лагере. С той поры и переписывались. Мама ждала отца пока он воевал, пока дослуживал в Польше после войны. Дослуживал, правда, не долго. Националисты заминировали дорогу, по которой возвращалась колонна. Их танк был головной. После контузии отца комиссовали. Были в чемодане ещё и переплетённые вырезки из журналов. Оказывается, в доме хранился запрещённый рассказ Солженицына про Ивана Денисовича, напечатанный в "Новом мире" во время борьбы с пережитками сталинизма. На дне чемодана лежала пухлая картонная папка. Лёвка развязал тесёмки и обнаружил стопку отпечатанных на машинке упражнений по йоге с карандашными рисунками, сделанными рукой отца, и потрёпанную книжку - учебник стенографии! В том, что книгу недаром называют "источник знаний" Лёвка убедился, открыв учебник.

Оказывается, тетрадка, заполненная отцовской рукой, которую он носил в портфеле, была исписана не восточными письменами, как он думал. Нет! Она была испещрена скорописью. И теперь, чтобы расшифровать написанное, не надо учить арабский или какой другой экзотический язык, а достаточно применить в качестве ключа к шифру этот учебник. В том, что в тетрадке содержится зашифрованная информация, Лёвка никогда не сомневался. Очень уж походило заполнение страниц на оформление дневника. Короткая строка сверху, вроде заголовка. И брусок строк под ней. Вторые "иероглифы" в этих заголовках повторялись. Ну чем не месяц? И то, что числа были написаны не цифрами, а буквами, прямо указывало на желание ещё больше засекретить информацию. Учебник стенографии поставил на полку, чемодан сунул в угол. Поднимать на шкаф не поостерёгся: второго падения мамин сон, скорей всего, не выдержал бы.

Хотел было улечься досыпать, но вспомнил о лунатизме, и побоялся. Вдруг снова примется ходить по дому, или того хуже, полезет на крышу? Достал из чемодана фотоальбомы и принялся рассматривать фотографии. Их было много. Довоенные, военные, послевоенные. Вот отец с мамой на море. Это сразу после свадьбы. Молодые, счастливые. У отца на шее цепочка с каким-то странным медальоном. Медальон этот на снимке ярко светится, словно отражает солнечный луч, и это странно, потому что солнечный луч как раз на него и не падает. Лёвка пригляделся. Медальон показался ему знакомым... Смутно знакомым, будто видел он его в раннем детстве. И даже играл с ним, но потом красивая эта вещица куда-то делась, и он забыл о ней. Тогда он принялся перебирать фотографии, чтобы найти такую, где вещица эта будет видна лучше. И нашёл. На фото медальон виден был отчётливо, даже лучше, чем всё остальное. Будто его специально впечатали в снимок. Небольшой треугольник с чуть закруглёнными углами. В каждом маленькое отверстие. В одно из таких и вдета цепочка. Лёвка взял лупу и присмотрелся к изображению на медальоне. То ли надпись, то ли просто орнамент - не понять. Красивая вещица. Не её ли ищут неизвестные? Когда подумал об этом, настроение испортилось совершенно. Ну что за жизнь! Почему всё на его голову? И лунатизм ещё этот примешался! Время приближалось к шести. Улёгся на свой на диванчик. Закрыл глаза, но сон не шёл. Как тут уснёшь, если мысли дурные сон гонят? Где теперь проснёшься? Хорошо, если на табуретке, а не в седле мчащегося среди автомобилей велосипеда.

Подумав, он открыл шкаф, достал рюкзак, покопавшись, извлёк из него кусок верёвки. Улёгшись, привязал один конец к руке, а другой к ножке дивана. Подумал, надёжна ли верёвка свяжет его с материальным миром? Способен ли лунатик сообразить, что узел можно развязать и сможет ли это сделать? Но представив, как это всё будет выглядеть, если утром в комнату заглянет мама, развязал лунатика, снова подсел к столу и принялся листать учебник стенографии.

Однако, хватило его ненадолго. Минут через десять задремал, улёгшись на учебнике, как на подушке. И впервые не отключился, а погрузился в сон. И было ему во сне даже какое-то видение в виде мелькающих теней неясных очертаний, слышались неразборчивые голоса. Тени эти и голоса были как-то связаны между собой, но разобрать как в густом тумане было совершенно невозможно. Как и невозможно было определить, кто отбрасывает эти тени, и что значат звуки, напоминающие журчание воды.


4.


- Лёвчик, - позвала мама утром, заглянув к нему комнату. - Ты спишь?

- Уже нет, - ответил он и облегченно вздохнул, сообразив, что лежит в постели, а не стоит где-нибудь на табуретке или, что ещё хуже, на карнизе дома.

- Лёвчик, ты как - не устал отдыхать?

- Сейчас встаю... - ответил он и удивился, чего это мама так рано его будит. Ещё только восемь часов. Имеет право человек на каникулах поспать подольше или не имеет?

- Я не о том. Она присела на кровать рядом с ним. С удивлением посмотрела на лежащую на полу верёвку. - Это зачем?

- Да узлы учился вязать вчера. Морской узел трудный. Никак не запомню.

- А, - понимающе кивнула мама. Она подумала, чтобы ещё спросить, чтобы затянуть начало разговора, но не придумала и сказала без обиняков, - Лёвчик, ты как насчёт помочь семье материально?

- Всегда за, - ответил Лёвка и это была истинная правда. Но мамино вмешательство его насторожило. Он по мере сил и по собственной инициативе добывал денежку. Ещё осенью прошлого года приноровился собирать бутылки. А на велосипеде объезжать места их скопления было много удобней, чем обходить пешком. Скорость и знание обстановки давали преимущества перед конкурентами. Но доходы были нестабильные и небольшие. В мае, с учётом праздников, удалось выручить аж тридцать рублей - это треть от маминой зарплаты, в июне же за прошедшие полмесяца наскреб только пятёрку. Если с майских оставил себе пару рублей на мелкие расходы, то всю июньскую выручку вложил в домашний бюджет.

- А что делать-то надо? Улицы мести? - спросил осторожно. Согласился бы и на это, конечно, но лучше не надо.

- Да ну тебя! - смутилась она. - Видно, представила себе Лёвку с метлой и в фартуке. И, вспомнив, очевидно, бросающиеся в глаза таблички на стенах домов: "Участок дворника такого-то" даже потрясла головой, отгоняя подальше эту никчёмную мысль. Не хватало ещё, чтобы на видном месте обозначена была фамилия её сына-отличника! - Сегодня Фёдор приедет, он тебе что-то нашёл.

Это было очень кстати. Приезду дядюшки Лёвка обрадовался не только потому, что соскучился, а он соскучился, но и потому, что с ним можно будет обсудить случившееся. А поговорить с кем-то ему было очень нужно. Потому что Лёвкино душевное состояние было близким к паническому. Для того, чтобы в одиночку справиться с ситуацией, он не имел ни сил, ни опыта, а мать во всё это втягивать не хотел. Стыдно было мамкать. Всё-таки шестнадцать лет. Скоро. На улице, спрашивая время, к нему уже года два обращаются не "мальчик", а "парень". Часы отцовские - красивые, крупные - он носит на виду не то, чтобы напоказ, но и не без того, чтобы немного пофорсить. Но ценит их не только как дорогую вещь, они ему дороги как память. Глядя на них, словно видит отцовскую руку - сильное, мускулистое запястье. Когда-нибудь и у него такая будет. Надёжная, уверенная. Нет, мать в эти проблемы окунать никак нельзя. У неё своих полно. Но оставаться один на один с происходящим не было сил.

Федор приехал на редакционном газоне. Районный городок, где он редактировал свой "Вестник коммунизма", был в часе езды от областного центра. Выслушал Лёвкин рассказ - тот про бабу Веру предусмотрительно ничего говорить не стал, рассказал только про лунатизм и предполагаемого жулика, - отвез Лёвку на дачу, долго там всё осматривал, уточнил ещё раз, правда ли что ничего не взяли. Потом поговорил с дядей Павлом и поехал искать участкового. Участковый с интересом просмотрел дядифедино редакционное удостоверение, прикинул в уме, что за район и с радостью сообщил, что видел газету, когда приезжал к в гости к тёще и даже прочитал в ней колонку "Криминальная хроника". Воспользовавшись возможностью продемонстрировать профессиональный подход к прессе, похвалил подборку за информативность и правильное использование специальных терминов. "А то даже в областной газете воровство грабежом могут назвать, а задержанного преступником", - объяснил он назидательно.

На месте старлей всё осмотрел внимательнейшим образом, поговорил с людьми. Дяде Феде он объяснил смысл производимых оперативным мероприятий так: "Пошумим немного, остерегутся в другой раз лезть. Если, конечно, и в первый раз кто-то лазил. А заявление писать - только бумагу портить. Да вы не волнуйтесь, я возьму на заметку дачу вашей сестры. Если что - сразу ко мне. Но всё это пустое. Показалось старику."

- Хочу тебя спросить, Лёва, - сказал дядя, пока мама убирала со стола после праздничного ужина, - как ты насчёт того, чтобы месяцок поработать? Я созвонился с товарищем и нашёл тебе дело.

- Денежное? - Лёвка изобразил солидный интерес, с каким уважающие себя люди отвечают на деловые предложения.

- Это смотря с чем сравнивать! - Усмехнулся дядя Федя. - Если с двенадцатью копейками, то весьма.

Лёвка пропустил мимо ушей обидный намёк на стоимость пустой бутылки.

- Самому-то не стыдно? Комсомолец... - отвлёкся ради воспитательного назидания от деловой темы дядюшка.

Всё понятно, мама, не сумев переубедить сына, рассказала братцу о Лёвкином промысле. Он ничего не стал отвечать, упёрся взглядом в пол.

- Ну и много ты на бутылках зарабатываешь?

- Когда как. Рубль в день всегда, - приврал он, - я места знаю. На велосипеде быстро...

- Рубль. Десять порций дешевого мороженного.

- Мы на мороженное не меряем. Мы на хлеб меряем, - прозвучало пафосно, но против истины Лёвка покривил не сильно.

Фёдор об этом знал. Не то, чтобы Бестужевы бедствовали, но на небольшую зарплату матери не пошикуешь. Потому, приезжая в гости, он всегда привозил пару сумок, набитых "дарами сельских угодий и плодами личного подсобного хозяйства". У них с тётей Наташей на огороде всё было по-настоящему: даже теплицы для помидоров. А тёща держала кур и поросёнка. "Дары" же ему иной раз подкидывали знакомые председатели колхозов. Районка, по сути своей газета сельская, а председатели дядю Федю уважали. Дядя кивнул, помолчал, что-то обдумывая. Спросил:

- Ну так что, согласен поработать?

- А где?

- В газете, например.

- Я? - удивился Лёвка.

- Ну не я же! - дядюшка хохотнул по поводу своей шутки. - Но особо не радуйся: в этом году вакансий редакторских нет. А есть, племянничек, вакансия курьера в многотиражке автозавода. Их курьер в отпуск уходит. Ну так что, согласен?

Лёвка хотел было тут же выпалить: "Согласен!" Но вовремя спохватился, помедлил с ответом и спросил солидно:

- А зарплата какая?

- Восемьдесят рублей тебя устроит? - спросил дядя серьёзным голосом, но глаза его смеялись.

Лёвка, помолчал, словно прикидывал, достаточно ли это выгодное предложение и кивнул. На самом деле, не говорить же, что его устроит любая цифра.

Только много позже ему довелось узнать, с какими трудностями сопряжено было трудоустройство несовершеннолетнего Лёвки в заводскую газету. Но редактор многотиражки - дядифедин бывший однокурсник - человек влиятельный, и он как-то вопрос решил. Сыграло роль и то, что Лёвкин отец ещё год назад работал на этом же заводе и был здесь человеком известным.

Через день Лёвка, чуть растерянный и напряжённый, предстал пред светлые очи редактора. Тот был весь в делах - первый день работы Лёвки пришёлся на газетный день, это когда редакция работает в напряжённом темпе, и заниматься ничем другим, кроме написания и сдачи материалов в номер, сотрудникам некогда. Но редактор ненадолго отвлёкся. Усадил Лёвку напротив, коротко объяснил обязанности, вручил проездной на троллейбус - от завода до типографии было шесть остановок. Сказал, что завоз будет готов к часу и в первый раз в типографию он съездит вместе с работавшей последний день перед отпуском штатным курьером. Она ему на месте всё и объяснит.

- Пойдём, я тебя в люди выведу - познакомлю с журналистами, - сказал он, вставая с места и вдруг, вспомнив что-то, вновь опустился на широкий мягкий стул - почти кресло - и повернулся к стоящему рядом сейфу. - Постой-ка, у меня для тебя кое-что есть.

Покопавшись в бумагах, извлёк из недр железного ящика кожаную папочку - очень знакомую папочку - протянул её Лёшке.

- Это Евграфа. Он во время заводской спартакиады, пока волейбол судил, мне её сунул, а забрать в тот день забыл. Потом уехал. А потом...

Что было потом договаривать редактор не стал, да оно и так было понятно.

После процедуры знакомства, на время которой журналисты лишь на несколько секунд оторвались от своих бумаг и, исполнив долг вежливости, снова вернулись к недописанным строкам, Лёвка, раскрыл папку. В ней оказались шариковая ручка в четыре цвета, красивый блокнот, фотографии - мама, они всей семьёй. Полистал блокнот, который был до половины заполнен цифрами и пометками, явно связанными с производством, собрался было уже сунуть его в папку, как вдруг меж страниц вспыхнуло, словно на мгновение включился фонарик. Будто кто-то посигналил ему, привлекая внимание. Так отреагировала на свет тонкая металлическая пластинка размером с пятикопеечную монету - треугольник с закруглёнными концами и отверстиями в каждом из них. Красивая вещичка, вся покрытая гравировкой то ли узорами, то ли знаками. Та самая, что он видел на фотографии! Присмотревшись, Лёвка различил и то, что не получилось увидеть прежде. Оказывается, надписи на пластинке были не только надписями, но и элементами рисунка, которые, если настроиться определённым образом, превращались в изображение совы или филина. Но стоило чуть ослабить внимание, как рисунок распадался, и, чтобы его увидеть, требовалось снова сосредоточиться. Он покрутил в руках вещичку, полюбовавшись ею, а потом сунул в нагрудный карман: пускай полежит там, пока он подберёт к ней цепочку.

5.


По поводу лунатизма дядюшка обещал поговорить со знакомым врачом, узнать у него, кто специализируется на этом заболевании и тогда уже заняться проблемой всерьёз. Но Лёвка решил не ждать. В субботу утром, достав с дальней полки, где хранился особо ценный НЗ, банку растворимого кофе, сел на велосипед и поехал к бабе Вере.

Баба Вера на банку даже не взглянула, ткнула пальцем в угол, где приютилась потёртая этажерка:

- Туда поставь. А сам садись. Что пришёл?

Лёвка сбивчиво рассказал про табуретку, грохнувшийся о пол чемодан, который он, сам того не осознавая, зачем-то снял со шкафа.

- Что в чемодане-то было? - заинтересовалась вдруг старуха.

- Письма, фотографии, вырезки из журнала, - сообразив, что баба Вера может понять как-то не так насчёт вырезок, добавил, - рассказ. Запрещённый.

- Вещи были какие-нибудь?

- Какие вещи? - насторожился Лёвка.

- Ну разные... - буркнула старуха.

- Да нет, не было... - ответил он.

- Вот и хорошо, что не было. Хотя, - одернула она себя, - если ты проснулся, то он рассмотреть и не успел ничего. Дай-ка руку.

Лёвка не стал уточнять про таинственного "он". Старуха больше того, что сказала, не скажет. Да и углубляться в эту тему было тревожно. Баба Вера меж тем перевернула его пятерню ладонью вверх, и, нацепив очки, долго вглядывалась в линии, потом, отодвинула руку, словно вещь, и сказала ворчливо :

- Не лунатизм это никакой. Я тебе давеча сказала, а ты не вслушался. Ходят тобой. Ищут. Пользуются, что ты сновидений лишён. Влезают в сон. А почему лишён, ума не приложу. И я тебе тут не помогу.

Лёвка было приуныл, но старуха, выдержав паузу, продолжила:

- Есть один человечек, к нему сходи. Погодь-ка, поищу телефон.

Она долго рылась среди бумаг на этажерке, на верхнюю полку которой Лёвка поставил банку с кофе, выудила наконец откуда-то растрёпанную записную книжку, повернулась было, чтобы вернуться к столу, но не удержалась от любопытства, взяла банку кофе, всмотрелась в надпись.

- Растворимое... Дорогое, небось?

- Да не очень. Шесть рублей.

- Дорогое. А где достал? В магазине-то не очень купишь.

- Подарок. Дядя подарил.

Старуха подковыляла к столу, тяжело уселась на своё место, поставила банку перед Лёвкой.

- Забери.

- Да ну, баба Вера. Вы мне помогаете.

- Нельзя! - ответила она коротко. - Подаренное нельзя. Не положено. - Почему это?

- Чтобы дарителю не навредить. Он в наших делах - сторона.

- У меня нет денег... - промямлил Лёвка и, спохватившись, добавил, - с собой.

Старуха отмахнулась от него, и занялась записной книжкой. Долго мусолила странички, пока не нашла нужную.

- Вот, пиши. Есть куда?

Лёвка достал записную книжку. Старуха вцепилась в неё взглядом. Подняла глаза на Лёвку. Сказала в раздумье:

- Отцовская. Недавно возвращённая. Что там ещё было?

- Ручка, - ответил Лёвка. - Фотографии.

Про медальон почему-то он говорить не стал. Почему - и сам не знал. Она же, пристально посмотрев на него, перевела взор на нагрудный карман, задержалась на нём, пошевелила губами, но, пригасив взгляд, ничего не сказала и принялась диктовать телефонный номер. Задумалась, перед тем, как назвать имя:

- Спросишь Ирину. Как по отцу - не знаю. Да тебе и не надо, - и взглянула на него как-то по-особому, с весёлостью, ей не свойственной.

- Спасибо. А что сказать ей?

- Скажи, от бабы Веры. Небось, не забыла ещё. А дальше она сама говорить будет.

Взглянув на огрызок химического карандаша, выпавшего из записной книжки, протянул ей призовую шариковую ручку.

- Возьмите...

- Дарёная?

- Ну... Выигранная. На конкурсе. За лучшее сочинение. - Лёвка не то, чтобы приврал ради бахвальства - ведь получалось, если не разбираться, что за первое место, а место было второе, - просто так было короче объяснить.

Баба Вера кивнула, покрутила в руках подарок, спросила:

- А как кончатся чернила-то?

- Паста? Я заряжу. Тут у нас в КБО станок поставили. Заряжают, если с металлическим стержнем. А у неё металлический. Да там ещё своей много. И кофию, - и сам не понял, как это слово выскочило, - себе сделайте. Угоститься ведь можно?

Старуха задумалась, а потом вдруг совсем не по-ведьмински махнула рукой, мол, была-не была:

- А отсыпь малость. Раз угощаешь, то можно.

И Лёвка сыпанул - щедро. Чуть ли не полбанки.

Выкатив на центральную улицу посёлка, затормозил возле увитой диким виноградом калитки. Телефонную будку во дворе этого дома он приметил давно. Сначала удивился, почему это она во дворе, а не на улице, но отец объяснил, что, когда телефон-автомат во дворе, то шпана опасается трубки резать. Потому что одно дело на ничейной территории, другое дело - на хозяйской. Да и собака предупреждает о каждом визитёре. И хозяину от телефонной станции, хоть небольшая, но приплата.

Велосипед заводить не стал, прислонил у штакетника, толкнул калитку. Собака из загородки дежурно его облаяла. Старушка в белом платке выглянула в окошко и, увидев его нерешительность, замахала рукой, мол, заходи, не стесняйся. Лёвка выудил из горстки мелочи двухкопеечную монету, запустил её в прорезь, дождался гудка и набрал номер.

- Алло, - откликнулись с той стороны.

И Лёвка обомлел. Он ожидал услышать старческий голос подруги и подельницы бабы Веры, а это был юный, звонкий и очень приятных голос, который мог принадлежать только юной красавице.

- Здравствуйте, - сказал он, засмущавшись. - Мне Ирину бы услышать...

- Вы её слушаете, - ответили из трубки.

- Тут такое дело. В общем, баба Вера посоветовала к вам обратиться... Ну по одному вопросу. Видите ли... - он сбился, не представляя себе, как всё это будет объяснять по телефону. Но Ирина его остановила. Голос её стал серьёзным.

- Постойте. Баба Вера сказала, что я смогу вам помочь?

- Ну да... - замялся Лёвка, потому что уже сильно сомневался, что старуха не ошиблась в своих предположениях.

- Вы где? Так, в Карадище. Садитесь на третий троллейбус, доезжайте... Нет, лучше на десятку... Если на Карадищенском повороте...

- Да мне... - начал было Лёвка, но опомнившись, одернул себя, и произнёс фразу в приличном варианте, - мне всё равно: я на велосипеде!

- А, ну тогда доезжайте до парка Толстого, возле стадиона, знаете?

- Знаю, конечно.

- Я буду ждать вас на скамеечке возле "Чёртовой мельницы".

- А как я вас узнаю?

- Увидите красивую скромную девушку без журнала в руке - это и буду я, - она явно развлекалась.

- Ну вдруг там будут ещё и другие красивые девушки? - заартачился Лёвка, почувствовав, что упускает инициативу.

- Выбирайте самую красивую, это и буду я! Заодно проверим и ваше чувство прекрасного.

- Чертовски красивую? - взбрыкнулся в ответ Лёвка.

- Можно сказать и так... Да не волнуйтесь вы, - засмеялась она. - Я сама вас узнаю.

- Как это? - удивился он.

- По велосипеду!

Подловила... Ну уж по велосипеды ты меня не узнаешь, - подумал Лёвка.


***


Возле входа в парк он спешился и приковал велик к пруту железной изгороди. Авось не угонят. Ну вот пусть теперь попробует узнать. Он прошёл главную аллею, вышел к большому, выполненному из дерева фонтану, где забавные черти усердно лили из бадеек воду на медленно вращающееся колесо мельницы. По кругу располагалось несколько скамеек. Все они были заняты. Субботний жаркий день, что вы хотите! Всё живое ищет место, где можно укрыться от жары.

Одиноких девушек было две. Обе симпатичные. Лёвка немного растерялся: не станешь же после задиристого разговора по телефону спрашивать у них по очереди, не она ли Ирина?

Но взял себя в руки и бодрым шагом направился к фонтану, косясь то на одну, то на другую. Ни одна внимания на него не обратила. Он дошёл до фонтану, подставил руку под струю воды, смочил лицо, пригладил волосы с таким видом, будто именно для этого и пришёл. Огляделся. Девчонки время от времени осторожно поглядывали на него. Однако совсем не так, как должна была бы смотреть Ирина. Положение становилось глуповатым. И вдруг откуда-то сзади его окликнули:

- Лёва! - и уже настойчивей, но явно не без иронии, - Лев Евграфович!

Он оглянулся. Чуть поодаль - не на самом кольце, огибающем фонтан, а на скамеечке, расположенной на отходящей от кольца аллее, сидела девчонка - светловолосая красавица в кремовой юбочке и белой блузке. Вот уж, действительно, самая! И Лёвка поплёлся на зов, поняв, что первый раунд проиграл.

- Я же сказала, что узнаю вас. Потому что я волшебница. Разве вам баба Вера не объяснила?

- Тоже ведьма? - отважно нагрубил он. Не по злобе. Из-за смущения.

- Пока ещё нет. Пока только фея! Но с возрастом... - она улыбнулся. Так улыбнулась, что Лёвка понял - волшебство началось.

Однако голова пока ещё работала, и он просчитал ситуацию. Знает не только имя, но и отчество. Откуда? Позвонить бабка не могла. Он докатил до телефона за две минуты. Может быть, раньше имела разговор о нём с Ириной? Тоже вряд ли - очень уж долго искала телефон. Телепатическая связь? Впрочем, какая разница - мысленно ли бабка передала информацию Иринке - почему-то называть её хотелось именно так - выловила ли та её из астрала? Лёвка читал о таких вещах. Он вообще очень много читал.

- Как вы догадались, что я это я? И как имя узнали? - решил он спросить напрямую.

- Подумаешь бином Ньютона! - Отвечала она насмешливо. Это были не просто слова. Это был какой-то знак, на который он должен или не должен был отреагировать. Что-то типа проверки. Но сигнала Лёвка не распознал.

Иринка немного выждала, и продолжила.

- Сейчас я ещё раз обращусь к магическим силам и расскажу вам кое-что из вашего прошлого и будущего. Например...

Она закинула голову, забавно сведя брови, закрыла глаза. Лёвка воспользовался этим, чтобы внимательно к ней присмотреться... и залюбовался... Она же неожиданно открыла глаза. Поймав его на любовании, улыбнулась, но не насмешливо, а с сочувственным пониманием. От этой улыбки Лёвке стало грустно и даже немного тоскливо, потому что он понял - с этой девушкой у него никогда ничего не завяжется.

- Итак, - сказала она таинственным голосом, - Лев Евграфович Бестужев, ученик десятого класса десятой школы, нет, нет, не был. Орденов и государственных отличий не имеет, но в апреле этого года работа Льва Бестужева была отмечена грамотой Союза журналистов... И ещё он имеет склонность к предсказыванию будущего...

- Чего? Какого ещё будущего? - этому в Лёвка удивился больше всего.

- Ну как же? А кто предсказал будущее страны и своё будущее через двадцать лет?

И тут Лёвка сообразил, что речь о его сочинении, том самом, отмеченном областным отделением Союза журналистов. Тема конкурса как раз и звучала: "Моя страна и я через 20 лет".


6.


- А, - догадался Лёвка, - всему причина конкурс. Вы знаете о нём. Имя и отчество мои редкие, зацепились в памяти... Вот и всё предсказание.

- Вы удивительно догадливы, Лёва. Скажу вам больше. Я тоже участвовала в конкурсе, но, увы, не попала даже в десятку. И во время награждения находилась в зале и аплодировала победителям. И вам тоже. Меня- то вы, конечно, не заметили.

- Ну хватит уже насмехаться, - смутился Лёвка. - Просто повезло.

- Нет. Я читала ваше сочинение. Действительно, замечательная работа. Взрослая. Мне потом было стыдно за то, что я написала. Стандартный набор правильностей и олитературенных лозунгов. Вы же подняли проблемы. Пытались с ними разобраться. Вы молодец.

- А вы дадите мне почитать вашу работу?

- Не дам, - отрезала она... Потом посмотрела на него изучающе и добавила мягче, - а вам зачем?

- Ну, интересно было бы обсудить. Поговорить... - Лёвка сбился.

- Наговоримся ещё... Мне надо разобраться с вашими проблемами.

- А давай на "ты"? - предложил он, несколько воодушевившись после её ответа, из которого следовало, что общение их одной встречей не ограничится.

- Давай, - легко согласилась она...

- Странно, - сказал Лёвка через некоторое время, решившись на комплемент. - Странно, что я тебя не запомнил.

- Почему это? - подыграла ему Ирина, для которой его оговорка была вполне ожидаемой.

- Ты красивая. Я должен был заметить! - бойко выпалил он и смутился, ожидая реакции.

- Да я знаю... Мне говорили, - усмехнулась Ирина, в отличие от него совсем не смутившись. - Но давай поговорим о деле. Очень интересно, с чем это сама баба Вера не смогла, а я должна справиться?

Лёвка задумался. А действительно, что-то тут не вяжется. Ну чем она сможет ему помочь? И рассказывать этой юной красавице о своих ночных страхах, значит, жаловаться... Искать защиты у девчонки... Ну пусть девушки. Он ведь тоже уже не мальчик. Или в её глазах ещё мальчик? Похоже на то.

- Что с твоими снами, Лёвка? - спросила она, произнеся его имя так, словно хотела подтвердить его предположение. - Я же вижу, что тебя что-то мучит. Тебе как лучше, мучиться и дальше, или же немного помучаться сейчас, рассказывая мне? А вдруг я помогу?

- Ты? - он посмотрел на неё и вздохнул, - как ты мне поможешь?

- А рекомендации бабы Веры тебе мало?

- Мало. А что такого необычного она мне сделала?

- Ну хорошо. Дай руку.

Лёвка посмотрел удивлённо и подчинился. Не без удовольствия. Она охватила тоненькими пальцами его запястье.

- Закрой глаза.

Он пожал плечами и закрыл.

- Спи! - приказала она строго. Он даже не успел удивиться тому, как уверенно она сказала это, потому что мгновенно отключился. Но тут же словно всплыл в густом, вязком пространстве. Ощущение того, что он проснулся, было совершенно реальным, но в то же время он отлично понимал, что сейчас он не на лавочке в парке, а где-то совсем в другом месте. И только кромешная темнота вокруг мешала ему понять, в каком. Тишину нарушил далёкий Иринкин голос.

- Лёвка, ты где? Темно как! Подай голос.

Он попытался что-то проговорить, вышло плохо.

- Слышу! - ответила Иринка. И скомандовала, - просыпайся!

Лёвка проснулся. Он по-прежнему сидел на скамейке рядом с красивой девушкой, которая держала его за руку. И хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше.

- Ну как? - спросила она, явно радуясь удаче. Видно, не очень-то часто приходилось ей проделывать подобные процедуры.

- Как это ты? Гипноз?

- Ну, пусть гипноз, - ответила она, отпуская его запястье. - Теперь слушай меня внимательно. То, что происходит с тобой - не просто так. Я тебе сейчас не стану объяснять почему, всё равно не поймёшь... Пока не поймёшь, - улыбнулась она в ответ на его недовольную гримасу. - Успокойся. Все знают, что мальчики умней девочек, а уж ты и подавно!

- Издеваешься?

- Немножко.

- А потом, пойму? Потом ты мне разъяснишь?

- Потом - обязательно. Я думаю, мы будем теперь часто встречаться, если ты это имеешь в виду...

- Это... Только... Я тебя побаиваюсь. - После её слов о том, что знакомство их этой встречей не закончится, он осмелел. - Ты...

- Фея, - ответила она почти серьёзно, пока он думал, как назвать её. - Слушай заклинание. Теперь, когда тебе надо будет заснуть, ты просто будешь устраиваться поудобней и произносить кодовую фразу. Это будет ключом.

- Куда ключом?

- На твой сноучасток. У тебя редкий дар. Дар снохождения. Ты можешь жить в сновидениях такой же жизнью, как и в яви. Представляешь? У тебя две жизни. И у тебя там - во второй жизни - есть свой уголок. Своё прибежище. Пока в нём запустение. Но это пока.

- А ты тоже? У тебя есть такой уголок?

- Тоже, - засмеялась она... - Мы с тобой товарищи по счастью. И должны друг другу помогать. Придумывай фразу. Хорошо бы что-то связанное со сном.

- А чего придумывать. Ты же сама только что сказала. "Стоит только закрыть глаза", - подойдёт?

- Вполне. Сейчас мы её активизируем.

Несколько раз он под её присмотром повторил упражнение, проваливаясь в густую черноту и возвращаясь из неё на скамеечку.

- Молодец, - сказала она. - Ты способный. Выходить из сна для многих значительно трудней, чем входить в него.

Они посмотрели друг на друга и неожиданно возникла неловкость. Разговор как-то сам собой заглох, и Лёвка, воспользовавшись этой заминкой, сбегал до мороженщицы, расположившейся со своим ящиком на соседней аллее. Вернулся с двумя эскимо.

- Спасибо, люблю эскимо, - обрадовалась мороженому Иринка. - Она аккуратно откусила краешек, прикрыла от наслаждения глаза, повернулась к Лёвке и спросила:

- Слушай, Лёвчик, а где твой велосипед? - она, кажется, нашла удобную для себя форму обращения, которая сразу подчёркивала, что ничего серьёзного между ними возникнуть не может, что он для неё что-то вроде младшего брата.

- К забору пристегнул, - буркнул он, уловив её настрой. - В парк же на велосипеде нельзя.

- Сказал тоже - нельзя. Это ехать нельзя, а на руках катить можно. Хотел меня провести?

- И сейчас хочу... - скаламбурил Лёвка. - Покатать в смысле.

- Ещё чего... Ты лучше меня научи кататься...

- Давай, - согласился он. - Доедим мороженное.

Она засмеялась:

- Ну не в платье же! - И провела ребром ладони по короткой юбочке. Потом. Это ведь чудо какое-то! Как можно ехать на двух колёсах, и не упасть?

- Кошка тоже, наверное, думает: как эти люди ходят на двух ногах и не падают?

Иринка улыбнулась шутке и тут же посерьёзнела.

- Давай поговорим о твоих проблемах. Расскажи мне всё.

И Лёвка рассказал. Она внимательно, ни разу не перебив, выслушала его, потом сказала:

- Ты говоришь, что мама вымыла утром твои кеды. Значит, они были очень грязные. Она часто их моет?

- Ну, бывает, - признался он. - Я иногда с дачи возвращаюсь поздно, усталый. Думаю, утром вымою. Ну, она тогда и моет.

- А велосипед твой, ты же на нём на дачу ездишь, чистый был тем утром?

- Грязный.

- Но ты ведь перед дождём вернулся?

- Ну да. Перед самым.

- А когда ты вернулся, он был таким же грязным?

- Вечером-то? Да нет. С чего бы ему быть грязным? Ну, запылённым, конечно, немного.

- А утром грязным... Значит, в твоих кедах и на твоём велосипеде кто-то ночью ездил куда-то...

- На дачу ездили, - тоскливо подтвердил Лёвка. Что обманывать себя? Он понимал, к чему всё идет. - Там в грязи следы моих кедов.

- Ну, предположим, что кто-то выкрал у тебя кеды и ключ от подвала, взял твой велосипед, надел твои кеды и поехал к тебе на дачу. Там он полазил по дому, потом вернулся на твоём велосипеде, поставил его в подвал, кеды снял в прихожей и босиком отправился... Ну куда ему там надо было... Не сложно ли? Предположим ещё один нелепый вариант - это был не чужой человек, а твоя мама.

Она просто читала его мысли. Но в её устах это прозвучало так комично, что Лёвка фыркнул. Он представил маму в кедах на три размера больше её ноги, тащащую из подвала велосипед. Да она-то и днём одна в подвал ходить боялась - всегда Лёвку посылала, а тут - ночью! Ну, а чтобы поехать... Не умела она на велосипеде ездить!

- Остаётся только один человек, - сказала Иринка, - и этот человек...

- Лунатик! - с тяжёлым сердцем добавил Лёвка.

- Не знаю насчёт лунатиков и марсиан. Но всё, Лёва, на тебе сходится.