"Но, вспоминая все то, что я пережила с тех пор, всегда спрашиваю себя: да, а что же все-таки было в моей жизни?"
"Холодная осень" Иван Бунин.
Я приехала в Сочи тридцатого сентября двадцать первого года - на две недели, не больше. Расставить мебель в новенькой однушке, оглядеться, да и уехать до весны. В голове всё было просто, ясно, по полочкам разложено: сегодня - шкаф, завтра - диван, послезавтра - чашка горячего чая у окна, а там и дорога назад, к привычному, тёплому, своему. Но ты предполагаешь, а Бог располагает.
Новостройка стояла серая, будто ещё не проснувшаяся, и пахла сырой штукатуркой и чем-то чужим, нежилым. Компания "Артель" доделывала ремонт уже при мне, торопливо и небрежно, словно стыдясь этой своей работы.
Мебель я давно получила, собрала и расставила, но в квартире всё равно было пусто и холодно - не от отсутствия вещей, а от того, что дом не хотел принимать меня.
А погода будто сговорилась с этим домом. Стояла промозглая, дождливая осень, и Сочи, знакомый по детству, вдруг стал совсем другим.
В памяти он был солнечным, звонким, пахнущим солью и нагретым камнем - словно тропический торт, сладкий и яркий.
А теперь небо налилось свинцом, и ливни шли стеной, будто кто-то наверху опрокинул гигантские вёдра. Таких дождей я не видела отродясь: мегатонны воды падали с неба, и город превращался в реку.
Однажды я стояла у окна и смотрела, как вода несётся по улице, унося с собой всё, что не успело прирасти к земле. Мимо проплывали ветки, обрывки пакетов, куски досок. И вдруг - машина. Она сорвалась со стоянки, поплыла, как торпеда, и нашла свою жертву: женщину, возвращавшуюся с работы. Её просто смыло, придавило у забора, и никто не успел помочь. Я видела это из своего окна, и сердце сжалось так, что стало трудно дышать.
Квартира моя тоже поплыла. Стены намокли, и запах сырости стал таким густым, что казалось, его можно потрогать. Через пару дней я подняла обои - изнутри они были чёрные, как сажа, и я сразу поняла: это не просто грязь. Это плесень, тихая и беспощадная, готовая сожрать всё на своём пути. Стахиботрис тартарарум (Stachybotrys tartararum) - слово, которое я потом выучила наизусть, как молитву, только вместо утешения оно приносило страх. Тёплый и сырой микроклимат был для неё раем, и она уже хозяйничала здесь, обещая болезни, астму, дерматиты - всё, что может сделать с человеком невидимый враг.
В квартире было холодно, как в минус двадцать, хотя термометр показывал плюс. Холод проникал в кости, рвал сухожилия, будто без наркоза. Ноги болели так, что каждый шаг был мукой. Но я приехала на две недели, и всё ещё верила, что вот-вот всё наладится. Представителя застройщика, Алексея Борисовича, я слушала, как последнюю надежду: "Подрядчик закупает стройматериалы, при условии сухой погоды - сразу сделают".
Я ждала. Осень сменилась зимой, а я всё стояла у окна, смотрела на серые потоки воды и надеялась. Отец, пожилой, но удивительно бодрый, звонил каждый день: "Ну как там, дочка? Скоро вернёшься?" Щенок, которого я оставила с ним, скулил в трубку, будто чувствовал, что я далеко.
Сыпь от аллергии появилась незаметно, как тихий упрёк. Я чесала руки, смотрела на красные пятна и думала: пустяки, сейчас отремонтируют, и я уеду. В поликлинику не шла - казалось, что если я выйду из квартиры, всё рухнет окончательно.
Как-то раз я всё-таки спустилась к морю - хотелось хоть на минуту вырваться из этой сырой клетки. Но и там не было покоя. Шторм гудел, как разъярённый зверь, и волны с грохотом обрушивались на берег, взбивая пену, похожую на рваные клочья тумана. Море ревело, и этот рёв сливался с шумом ливня, становясь единым, неумолимым голосом стихии.
Пляж был неузнаваем. Мокрые камни, отполированные водой до тусклого блеска, казались чужими, холодными, будто выточенными из льда. Перевёрнутые шезлонги валялись, как сломанные игрушки: их каркасы покосились, ткань обвисла, пропитанная водой и солью. Поломанные зонты торчали из гальки, словно обломки мачт после кораблекрушения. Всё вокруг кричало о беспорядке, о том, что природа не признаёт человеческих планов.
После шторма берега выглядели разорёнными. По склонам ползли сели, неся с собой грязь, ветки, куски асфальта и мусор, будто город сам сбрасывал с себя шелуху, обнажая уродство под нарядной оболочкой. Потоки воды врезались в набережную, подмывали опоры, тащили всё, что плохо держалось. Хаос на берегу перекликался с тем хаосом, который творился в устройстве города: с отписками, с закрытыми дверями, с равнодушием, прикрытым канцелярскими штампами.
Казалось, что рев моря вторит бардаку в головах администрации, сливается с шелестом взяток и тишиной, которой затыкают рты.
Всё звучало в унисон: и грохот волн, и скрип бюрократических шестерёнок, и тишина, в которой тонули мои просьбы о помощи.
Наконец, четвёртого июля застройщик решил заклеить багеты на фасадах. Все квартиры плыли под багетами и рядом с ними. Но вода находила новые пути, новые жертвы.
А я всё ждала, всё надеялась, всё верила, что справедливость - это не пустое слово.
Восьмого июня две тысячи двадцать второго года умер мой щенок. Он тосковал, ждал меня и не дождался. Я узнала об этом по телефону, и мир на мгновение остановился. Потом снова пошёл, но уже без той лёгкости, без того тепла.
Пятого декабря того же года я подала в суд. Судья Трухан принял заочное решение в мою пользу - адвокаты застройщика не ходили на заседания, будто всё это было для них неважной мелочью. Но потом решение отменили, назначили экспертизу. Трухан выбрал экспертом свою знакомую, Марину Владимировну, и я сразу почувствовала неладное. В этом посёлке все друг друга знали, и дружба порой значила больше, чем правда.
Экспертиза получилась на пятьдесят страниц, и каждая строчка в ней была ложью. Я читала и чувствовала, как внутри всё сжимается от бессилия. Но отец, любопытный и дотошный, попросил почитать. Скинула ему в WhatsApp, не думая, что это может его ранить. Он прочитал, и через неделю умер - скоропостижно, будто что-то внутри него сломалось от этой несправедливости.
Для застройщика и суда это не было аргументом. Моральный ущерб? Ст.109 УК РФ? Да кому он нужен, когда есть отчёты, подписи, печати. "Сдох Максим - и хрен с ним", - казалось, говорили все вокруг. Хотя вроде бы и убийство, но смерть не каждого человека попадает в уголовные дела. Хотя я и обращалась в УВД г.Сочи 3 раза. Странно как-то, если крыша в краевом ФСБ, то можно и убивать безнаказанно?
В июле 23г я закрыла иск и уехала на похороны. Не застала отца живым, не успела сказать самое главное. А потом были ещё суды - три, долгих, изматывающих, закончившихся ничем. Ливни всё шли, а ответы приходили одни и те же: отписки от администрации, департаментов, прокуратур, следкомов. Все стояли у кормушек застройщика, расталкивая друг друга, хватая подачки.
И вот, спустя пять лет, я уезжала из Сочи семнадцатого апреля две тысячи двадцать шестого года. Изношенная стрессами, с безысходностью в глазах. Приехала с надеждами, с оптимизмом, с верой в людей. Уезжала - с пониманием, что мир не такой, каким я его себе представляла, он изменился, но когда... я не заметила, вокруг было только равнодушие и жестокость по отношению к себе подобным.
Пожила, порадовалась... Скоро мне уходить, туда, где меня ждут в вечности отец и мать. Только я вспомнить не могу ни одного дня, в котором жила и радовалась. Неужели у меня такой мрачный, пессимистический характер?
Нет, не характер. Просто детство моё было другим: небо - высоким, люди - надёжными и ответственными, и вера в них была настоящей.
А сейчас всё это казалось далёким сном, который я боялась забыть.
Я села в самолёт, посмотрела в иллюминатор на уходящий город и подумала: пусть эта холодная осень моей жизни останется позади.