"Быстро деньги, или Как собственника свести в могилу"
Глава первая, в которой горит всё, кроме совести.
Суд загорелся среди бела дня - не крадучись, не стыдливо, а с размахом, как горит только государственное здание: торжественно и с чувством выполненного долга.
Мансарда полыхала синим пламенем, и само советское барокко, некогда украшенное колоннами и барельефами, теперь трещало и стонало, будто вспоминало все решения, которые в нём выносились - от райкомовских постановлений до судебных приговоров.
Прежде здесь сидел райком. Когда СССР упразднили - а вместе с ним и социализм, и колбасу по два двадцать, и уверенность в завтрашнем дне, - здание отдали суду.
Красивое здание, солидное, с широкими лестницами и высокими потолками, рассчитанными на то, чтобы человек, входящий в него, сразу чувствовал: здесь решают судьбы, но не так, как на кухне.
Хотя в народе и назвали этот суд "кухней по-лазаревски", но молва - она всегда необъективна, я лично верю судам, впитала эту веру с молоком матери. Верю! хоть кол на голове теши.
Но почему загорелось здание суда? Пожарные брандспойты в руках судебных приставов работали подозрительно прицельно - не столько на пламя, сколько на стеллажи с делами.
Особенно на те полки, где хранились материалы по строительным спорам. Может, и правда старая проводка искрила с 1953 года и, наконец, не выдержала - столько лет без капремонта, столько судеб, столько жалоб, столько гнева, пропущенного через эти стены, что любой провод взялся бы гореть в знак протеста.
А за нею и дела судебные - пых, пых, пых - и нет дела. Но не все. Мои дела не сгорели. Лежат в архиве, в железном сейфе, который пережил и перестройку, и три начальника архивного отдела, и одно наводнение. За одно из этих дел я уже заплатила судебные издержки, хотя и не моя вина в строительных косяках - но у сильного всегда бессильный виноват, о том в истории не пишут, а если пишут, то мелким шрифтом в самом конце тома.
Короче, суд сгорел, и его перевели в Туапсе.
Глава вторая, в которой Туапсе, электрички и хрущёвки, которые всех переживут.
Туапсе - город портовый, ветреный, с набережной, которая ещё не забита ангарами. В Лазаревском, по решению судьи Трухана, ангары остались и превратили набережную в короткую улицу - такую же короткую, как память системы о правах граждан.
А Туапсе - вполне себе неплохой городок. От вокзала по прямой до суда минут пятнадцать ходу: мимо памятника Ленину, который указывает рукой вперёд, как будто говорит:
"Идите, идите, там справедливость", - мимо хрущёвок и сталинок.
Хрущёвки стоят, как скалы, в отличие от современных МКДов, которые надо сносить через полгода после сдачи. Видимо, качество строительства обратно пропорционально цене квадратного метра: чем дороже, тем быстрее рухнет.
Я тоже, как и сотрудники суда, езжу в Туапсе на электричке. Пенсионеры и судейские - одни рельсы, одни вагоны, одна колея. Разница только в том, что судейские едут решать, а я - быть порешённой.
Глава третья, в которой судья с завитушками и двести тысяч.
Ответчик на суды не ходит.
Зачем? И так решат в его пользу.
Это закон природы: чем крупнее ответчик, тем меньше ему нужно появляться - он существует в системе как тёмная материя, его не видно, но он влияет на орбиту всех остальных.
Судья - не Трухан (тот успел набегаться по Лазаревскому, но ещё не сел тихо), а женщина-брюнетка с завитушками, Корниенко Галина Викторовна. Завитушки у неё были такие тугие и упругие, будто каждое утро она накручивала их не на бигуди, а на судебные прецеденты. Галина Викторовна долго-долго ждала представителя ответчика, смотрела на дверь, на часы, снова на дверь, и в её глазах читалась тоска существа, которое понимает абсурд происходящего, но связано регламентом, как Прометей - цепями.
Наконец она решилась: назначить экспертизу.
Я пишу заяву: оплачивать не имею материальных возможностей. Три кредита плачу, а пенсия - пятнадцать тысяч.
Пенсионеры - нетрудоспособная часть населения, и законы должны охранять их интересы, жизнь и прожиточный минимум.
Но не в Сочи. Здесь пенсионер должен сдохнуть, если осмелился защищать свои права, - и не просто сдохнуть, а желательно быстро, не занимая очередь в поликлинику.
Галина Викторовна почитала заяву, повертела завитушку пальцем и назначила экспертизу.
Кому оплачивать двести тысяч? Угадайте с одного раза.
Правильно - пенсионерке с пенсией в пятнадцать. Логика железная: раз ты подала иск - ты и плати. Раз ты живёшь - ты и виновата. Раз ты дышала - ты и задолжала.
Глава четвёртая, в которой "Быстро деньги" и арифметика безысходности.
В тот же вечер телефон ожил. Сообщения посыпались, как искры из той самой сгоревшей мансарды: "Быстро деньги", "Мгновенный займ", "Деньги здесь и сейчас", "Займ за 3 минуты - только паспорт!" Каждое второе предложение - от микрофинансовых организаций, которые, видимо, имели прямую спутниковую связь с канцелярией суда и узнавали о назначенных экспертизах раньше, чем само дело доходило до архива.
"Всего 2% в день!" - радостно сообщали они. Два процента в день - это 720% годовых. Цифра, при которой даже ростовщики эпохи Возрождения крестились бы и падали в обморок.
Если возьмёшь двести тысяч, то отдать должен - и тут начиналась арифметика, от которой волей-неволей задумаешься о продаже органов.
Двести тысяч под 2% в день. За месяц набежит сто двадцать тысяч процентов - нет, не процентов, а рублей. За два месяца - двести сорок. За год - семьсот двадцать тысяч. То есть за год ты должен отдать в три с лишним раза больше, чем взял. И это без штрафов за просрочку, а просрочка наступит примерно на третий день, потому что отдавать-то нечем - вся пенсия уходит на кредиты, коммуналку и проезд до суда в Туапсе.
Суд, таким образом, загнал дело в сортир, из которого выхода нет. Закон о защите малообеспеченных пенсионеров? Не слышали. Прожиточный минимум? Не знаем. Часть первая статьи 46 Конституции? Это где-то в другом отделе, а у нас тут экспертиза, оплачивайте.
Глава пятая, в которой почка - это плохая инвестиция
И вот тут в голове моей созрел план - гениальный, как все планы отчаявшегося человека. Продать почку. В Китае. Через знакомых.
Логика была безупречна, как судебное решение: у меня две почки - одна лишняя. Пенсионерке две почки - это роскошь. Организм должен экономить, избавляться от парных органов. Почки - долой. Глаза - одного достаточно, второй - на чёрный день. Уши - одно ухо, второе для симметрии - долой. Руки, ноги - по одной, вторые - излишество, тем более что с судом воюешь, а для войны с судом достаточно одной руки - той, что ставит подпись на ходатайстве.
Знакомый знакомого знал человека, который знал посредника, который знал врача в Китае. Цепочка была длинной, как судебное делопроизводство, и примерно такой же надёжной.
И вот я сижу на кровати, листаю переписку, и мне страшно. Не "побоялась" - а именно страшно, по-настоящему, животно, до холодного пота и стука в висках. Потому что операция - полостная. Это не зуб вырвать, не мозоль прижечь. Это разрез. Большой, глубокий, от спины до живота - будто тебя разрезают пополам, как арбуз на рынке, и одна половина остаётся лежать на столе, а вторая - если повезёт - идёт домой.
Холодная операционная. Белый свет. Запах антисептика, от которого тошнит ещё до разреза. Врачи в масках - не видно лиц, только глаза, и в этих глазах ты не человек, а донор, поставщик товара, единица поставки. Ты лежишь, и тебе режут живот, и знают: ты здесь не потому, что хочешь. Ты здесь потому, что суд так решил. Бумага с печатью Галины Викторовны Корниенко оказалась тяжелее скальпеля. Печать - круглая, гербовая, весит граммов двести, а скальпель - несколько десятков граммов, но вместе они режут куда глубже.
Страшно идти на полостную операцию. Страшно резать себя пополам. Но выхода нет - суд решил! Двести тысяч за экспертизу, семьсот двадцать процентов годовых, пятнадцать тысяч пенсии. Выхода нет - есть только вход, в операционную, под нож, под белый свет, под маски безликих врачей в стране, где тебе рады только как набору запасных частей.
Я уже почти набрала номер посредника, когда пришло сообщение. Не от "Быстро денег". От канцелярии суда.
Глава шестая, в которой всё не так, как казалось, но всё равно плохо.
"Уважаемая истец! Сообщаем, что стоимость судебной экспертизы по делу No [реквизиты] составляет 178 000 (сто семьдесят восемь тысяч) рублей".
Сто семьдесят восемь тысяч. Не двести. Сто семьдесят восемь!!!
Двадцать две тысячи разницы. Двадцать две тысячи - это полтора месяца моей пенсии. Это два с лишним месяца проезда до Туапсе и обратно. Это сорок четыре пачки гречки, если считать по две тысячи за пачку, но я не считаю по гречке - я считаю по почкам.
Сто семьдесят восемь - не двести. Спасло ли это меня от продажи почки? Нет. Потому что сто семьдесят восемь тысяч при пенсии в пятнадцать - это всё равно невозможная сумма. Это как сказать тонущему: "Не волнуйся, вода не на два метра, а на метр девяносто". Спасибо. Большая разница.
Но что-то в этой цифре было... не спасительное, нет - обнадёживающее.
Как будто система, которая давила тебя двести тысячами, вдруг икнула и выдала: "Ну ладно, сто семьдесят восемь". Не от щедрости, нет. Просто, видимо, эксперт тоже посмотрел на дело, на пенсионерку, на судью с завитушками - и чуть-чуть, самую малость, стал стыдиться. Хотя стыд в этих делах - компонент необязательный, как совесть в судебном процессе.
Я сидела и смотрела на цифру. 178 000. И думала: вот если бы я продала почку за двести, а оказалось, что надо сто семьдесят восемь - вышло бы, что я продала орган с переплатой. Переплата за собственную почку. Вот это уже полный абсурд. Продать часть себя, чтобы заплатить за экспертизу, которая решает, прав ты или нет, - и ещё переплатить.
Нет, решила я. Почка остаётся. Обе почки. Оба глаза. Оба уха. Обе руки и обе ноги. Всё, что выросло, - моё. Суд пусть режет бумагу, а не меня.
Глава седьмая, в которой Господь работает в загадочном режиме.
А теперь позвольте отвлечься от моей почки и рассказать о том, что произошло через месяц после пожара.
Приехал пожарный инспектор. Молодой, серьёзный, с папкой и фотокамерой, как следователь из кино. Ему поручили составить заключение: что сгорело, что уцелело, каковы причины. Он ходил по обугленным коридорам, фотографировал чёрные стеллажи, трогал стены, заглядывал в то, что осталось от архива, и лицо его постепенно принимало выражение человека, который смотрит на чудо, но не может его оформить актом.
Картина была такова:
Огонь прошёл по архиву, как горячий нож по маслу. Деревянные полки - в пепел. Картонные папки - в труху. Кожаные корешки дел, толстых, многостраничных, с золотыми тиснениями "Дело No" - обуглены до нечитаемости. Всё горело. Всё должно было сгореть. Температура в мансарде достигала такой степени, что, по расчётам инспектора, даже металл плавился.
Но.
Те дела, которые, так как все очень надеялись, сгорят - именно те, самые неудобные, самые неприятные для суда, - уцелели.
Все до единого! Будто кто-то взял и накрыл их невидимым асбестовым одеялом. Или, точнее, будто Господь посмотрел на эту мансарду, на этот огонь, на эти брандспойты, которые поливали не туда, куда надо, и сказал: "А вот эти - не тронь".
Дело о строительных косяках, где ответчик - крупная фирма, а истец - пенсионерка? Уцелело.
Лежит себе в обугленном сейфе, чуть подкопчённое, но читаемое, со всеми печатями, со всеми подписями, со всеми фотографиями кривых стен и протекающих потолков. Огонь обошёл его, как хозяин обходит дорогой прибор при уборке - аккуратно, с уважением.
Дело о самозахвате земельного участка, где ответчик - муниципалитет? Уцелело. Все 17 томов. Ни одна страница не пострадала. Только угол обуглился, но текст читается - даже лучше читается, потому что от жара бумага стала плотнее, буквы проступили резче, будто сами хотели быть увиденными.
Дело о незаконном сносе гаража? Уцелело. Дела о зарплатах, которые не платили полгода? Уцелели. Дела о пересмотре кадастровой стоимости, которую завысили так, что пенсионеры платили налог за землю, как за нефтяную вышку? Уцелели. Все.
А вот что сгорело?
Сгорело дело о нарушении пожарной безопасности в том же здании суда - иронично, не правда ли? Сгорели материалы внутреннего расследования по жалобе на судью Трухана. Сгорел журнал учёта посетителей за последние три года - тот самый, в котором фиксировались явки и неявки ответчиков, которые, как мы знаем, не ходят на суд, потому что и так всё решат. Сгорели накладные на "ремонт" - тот самый "ремонт", после которого проводка и стала старой. Сгорел, наконец, документ о стоимости нового пожарного оборудования, закупленного в прошлом году и, по странному совпадению, отсутствовавшего в день пожара.
Инспектор стоял посреди этого пепелища и чувствовал себя человеком, который нашёл на огороде клад, но не может его выкопать, потому что земля чужая. Он записал в заключении: "Причина пожара - короткое замыкание электропроводки". А что не записал - то не записал. Потому что не записываемое - не существует. Так положено.
Но я-то знаю. Все, кто ходит в этот суд, знают. Жизнь предсказать невозможно. Неисповедимы пути Господни. Ты думаешь - всё сгорит, исчезнет, забудется, и система снова начнёт с чистого листа, как пожар, который всё списывает на старую проводку. А выходит наоборот. Именно то, что должно сгореть синим пламенем, - уцелевает. Именно то, что система прятала в самой глубине архива - выживает в огне, обугленное, но неубитое, как правда, которую МОЖНО ЖЕЧЬ,
но НЕЛЬЗЯ СЖЕЧЬ.
И я думаю: может, и в моём деле так же. Может, и моя экспертиза, и мои сто семьдесят восемь тысяч, и моя пенсионерская арифметика - всё это не бесконечно. Может, где-то наверху, в тех кабинетах, куда не доходит ни огонь, ни брандспойт, ни регламент Галины Викторовны с завитушками, - там кто-то смотрит на весь этот абсурд и говорит:
"А вот эту - не тронь".
Глава восьмая, последняя, в которой электричка уезжает.
Я подала ходатайство о рассрочке. Написала: пенсия, кредиты, прожиточный минимум. Приложила справки. В конце добавила строчку, которая наверняка канула в архив, как камень в море, но мне от неё стало легче: "Прошу не вынуждать граждан ПРОДАВАТЬ СВОИ ОРГАНЫ для оплаты судебных издержек".
Галина Викторовна прочитала. Повертела завитушку. Поставила отметку.
Электричка пришла и ушла. Я смотрела, как Туапсе удаляется за поворотом, и думала: система гротескна, абсурдна, местами откровенно бесчеловечна.
Но пока в ней есть щель, куда можно просунуть бумагу, - сдаваться рано.
А "Быстро деньги" пусть звонят кому-нибудь другому. У меня одна почка лишняя, а нервов лишних нет. И знаете что? Дела, которые должны сгореть, - не горят.
Может, и я не сгорю. Поэтому "Да здравствует наш суд, самый гуманный суд в мире!', как сазал Георгий Вицин в фильме Леонида Гайдая 'Кавказская пленница'. Судьи в Сочи таки источают "человеколюбие", вот только почку никто не решается продать, чтобы расплатиться с судебными издержками, которые вам не вернут однозначно, опять что-нибудь сфальсифицируют, изобретут, ошибутся, потеряют, обанкротятся, но платить не будут.
Пенсионеров вообще не должно быть в судах, также и других малообеспеченных граждан, так решила система, сделав их элитарными. Просто юристов с 2028 года там также не будет, нишу займут адвокаты. Статус адвокатский станет обязательным, плата адвокатам повысится в разы, госпошлины также пересчитают по уровню инфляции.
Кажется мне, что космический корабль с инопланетным разумом в головах управленцев уходит с околоземной орбиты, отрывается от реальности. Да, и новости такие же - пенсии в среднем 50 тыс, зарплаты у большинства населения - 180 тыс.
Но я хожу по земле и знаю, что зарплаты - 35 тыс. и пенсии - 15 тыс.
Космический корабль управленцев оторвался от своего народа и вышел в открытый космос.