Вы как-то сказали, что скука - самый страшный порок, и, кажется, я теперь понимаю, о чём шла речь: светские рауты, льстивые улыбки, бесконечные тосты за "вечную юность" - всё это начинает утомлять до зевоты. Вчера я сидел в ложе театра, слушал, как публика рукоплещет посредственности, и думал: какое нелепое обожествление шума!
Будто гром аплодисментов способен превратить бездарность в искусство или звуками воздушной тревоги можно сделать население здоровым и уверенным в завтрашнем дне.
А между тем жизнь, по Вашим же словам, должна быть дерзкой, как вызов, и изящной, как "Герань".
И я всё чаще ловлю себя на мысли, что люди вокруг боятся даже собственной тени. Они так старательно прячут свои страхи и пороки под маской спокойствия и добродетели, что в какой-то момент сами начинают верить в эту ложь. Забавно, не правда ли? Лицемерие, возведённое в ранг законов и морали.
Продолжая вчерашнюю мысль, не могу отделаться от ощущения, что в нашем обществе сострадание стало чем-то вроде немодного аксессуара - его надевают, когда это уместно, и снимают, едва только оно начинает мешать. На днях я стал свидетелем сцены, которая, признаться, оставила во мне не столько жалость, сколько холодную усмешку.
На углу Бонд-стрит, у самой витрины ювелирного магазина, стоял пожилой человек - сутулый, в поношенном пальто, с лицом, изборождённым годами и заботами. Прохожие обходили его, будто он был не человеком, а каким-то неудобным предметом, нарушающим изящество улицы. Кто-то бросал монету, не глядя, словно стряхивал с перчатки несущественную грязь. А одна дама на роллс-ройсе остановилась, достала из ридикюля мелкую монету и протянула её пенсионеру с таким видом, будто совершала величайший подвиг. "Пенсионеры так благодарны за малейшую милость", - проговорила она своей спутнице, и в этих словах прозвучало не столько сочувствие, сколько удовлетворение от собственной добродетели.
Или хотя бы взять последнюю рекламу пенсионного фонда, что страховые пенсии будут составлять в грядущем году - 29,9 тыс. фунтов, реклама, как и статистика - это одна из форм лицемерной лжи.
Но меня поразило не столько лицемерие и равнодушие, сколько эта странная потребность выставить рекламу напоказ.
Будто милосердие имеет цену лишь тогда, когда его замечают. И ведь самое забавное, что господа искренне верят в свою нравственность. Они жертвуют гроши, чтобы спать спокойно, и считают, что этим исчерпывается их долг перед миром, что построен руками народа, который теперь представляет жалкое зрелище из бедных и голодных пенсионеров.
Я слышал, как кто-то из гостей на приёме вчера вечером разглагольствовал о "тяжкой доле пожилых людей" - и при этом ни на секунду не оторвал взгляда от бокала с шампанским.
В его словах не было ни боли, ни понимания - лишь удобная риторика, которую приятно произносить в приятной компании. Словно страдания пенсионеров - это некая абстрактная идея, которую можно обсуждать за десертом, не испытывая ни малейшего дискомфорта.
И знаете, что меня особенно забавляете вы, лорд Генри? То, как ловко наше общество маскирует презрение под заботу. "Мы должны помогать пенсионерам", - говорят они, но подразумевают: "Мы должны делать так, чтобы пенсионеры не попадались нам на глаза". Благотворительные мероприятия, торжественные сборы средств - всё это не более чем изящная форма самоуспокоения. Мы бросаем им крошки со своего стола и называем это великодушием, приводя в пример Великий Китай, где пенсий нет совсем.
Вчера за ужином некая леди с безупречными манерами и холодными глазами рассказывала о своей благотворительности, а потом, понизив голос, призналась, что терпеть не может встреч с пожилыми людьми - они, видите ли, "портят атмосферу" своими жалобами и рассказами о былых временах.
И при этом она искренне считала себя добродетельной! Я едва удержался от смеха. В её понимании добродетель - это когда ты жертвуешь мелкую монету и не смотришь в глаза тем, кому её отдаёшь.
Вы как-то заметили, что истинная свобода начинается там, где кончается лицемерие. И я всё больше убеждаюсь, что в отношении к пенсионерам наше общество достигло апофеоза этого самого лицемерия. Мы создали целую индустрию рекламного милосердия, где главное - не помочь, а продемонстрировать, что мы "не такие, как все", что у нас есть сердце. Но сердце, дорогой друг, в нашем обществе измеряется количеством монет, брошенных в протянутую руку старика.
Впрочем, возможно, я слишком циничен. Но разве не честнее признать, что большинство из нас просто не хочет видеть эту сторону жизни? Мы предпочитаем закрывать глаза на старость и нужду, потому что они портят нам настроение, нарушают гармонию наших уютных коттеджей и кабинетов.
И в этом, пожалуй, кроется самая горькая правда: мы не столько презираем пенсионеров за их возраст и бедность, сколько боимся той правды, которую они невольно нам открывают.
Мы также на склоне лет станем для общества обузой, ненужными людьми, урезанной на девяносто пять процентов статьёй расходов.
Кстати, на днях я видел Ваш портрет кисти мистера Холлуорда - он вышел на удивление удачным. В нём есть эта Ваша фирменная усмешка, будто Вы знаете какую-то тайну, которой не собираетесь делиться. Пожалуй, это самое точное изображение человека, который предпочитает парадоксы истинам.
Надеюсь, мои размышления не покажутся Вам чрезмерно мрачными. Просто иногда хочется сбросить эту маску светской учтивости и сказать вслух то, о чём все думают, но предпочитают молчать.
Всегда Ваш,
Дориан Грей
P.S. "Тренирую свои умственные способности", пытаюсь писать эпистолярным стилем от имени известных литературных персонажей.
А что сподвигнуло меня на это?
Да, я сегодня 11.10.2026 смотрела вечерние новости.