Когда я отправляла ему рассказ, я была уверена, что это умный поступок. Мне было девятнадцать, я ходила во второй курс филфака, вела студенческий журнал "Перо", и больше всего на свете боялась, что меня узнают как девочку. Девочка - это та, у которой ещё ничего не было; та, которая пишет про секс с чужого голоса, потому что собственного у неё пока нет; та, на которую старшие смотрят с заранее готовой улыбкой и говорят "ну-ну, попробуй". От этого слова - девочка - у меня сводило живот сильнее, чем от любого другого. Сильнее, чем от слова девственница, которое я внутри себя проговаривала спокойно, как технический термин. Сильнее, чем от слова никогда, которое я к девятнадцати годам уже привыкла оттеснять в сторону.

Рассказ назывался "Тёплый дождь". Он был на пятнадцать тысяч знаков, и в нём девушка двадцати двух лет - никаких подробностей про её прошлое, я нарочно вытерла все следы - теряла девственность с малознакомым в съёмной квартире, под октябрьским дождём. Я писала его три недели. Я три раза переделывала сцену, как героиня раздевается. Я меняла слова. В первой редакции у меня было "он повернул её", во второй - "он положил её", в третьей - снова "он повернул её", потому что мне казалось, что "положил" звучит как мебель. Я сидела в общежитии в Главном здании, мама звонила раз в день, соседка по комнате прятала в тумбочке валидол, и я писала про оргазм, как про взрыв. У меня была эта строчка: "Внутри неё взорвалось, и она вспомнила: вот это, оказывается, и есть оно". Я перечитывала её и думала, что хорошо.

Я отправила "Тёплый дождь" Максиму Андреевичу С., аспиранту кафедры русской литературы XX века, в субботу вечером, в письме с темой "На редколлегию". Это была ложь номер один. Никакая редколлегия в субботу не собиралась. Я просто хотела, чтобы он прочитал. Максим Андреевич - почти что мой ровесник, на семь с половиной лет старше, - был приглашён к нам читать спецкурс "Документальная проза XX века", и я ходила к нему вторым из шести занятий и сидела на первой парте, как девочка, и боялась, что он это видит. На втором занятии он сказал что-то про разницу между правдой текста и правдой биографии, и у меня внутри что-то перевернулось. Я не очень запомнила слова. Я запомнила, как он, объясняя, ходил вдоль доски, и у него были чёрные брюки и серая водолазка, и совершенно невнимательный к себе, к тому, как он выглядит сбоку.

Утром в воскресенье от него пришёл ответ.

Он не написал "спасибо за рассказ", или "с интересом прочитал", или какую-нибудь из тех формул, которыми старшие предохраняются от младших. Он написал: "Аня, я разобрал по строкам. Файл во вложении." И всё.

Я открыла файл. В нём был мой текст с его правками. Красным шрифтом, с врезанными комментариями на полях. Восемнадцать комментариев на пятнадцать тысяч знаков. Я начала читать сверху.

Первый комментарий был про вторую строчку. У меня было: "Она вошла в съёмную квартиру и сразу почувствовала чужой запах". Максим написал: ""Почувствовала" - фильтр. Уберите. Прямо: "В квартире пахло чужим". Дальше - каким чужим? Старая еда? Чужой шампунь? Пыль? Чем именно - мы не знаем. Героиня знает. Покажите."

Я прочитала это и поняла, что меня поймали. Не в одной строчке - во всём. Я не знала, чем пахнет в съёмной квартире незнакомого мужчины, потому что я ни разу в такой не была. Я придумала "чужой запах", потому что мне казалось, что про чужой запах принято писать. Это было общее место, маска.

Двенадцатый комментарий был самый страшный. Про сцену оргазма, ту самую, со взрывом. Максим написал: "Здесь героиня описывает оргазм как взрыв. Это литературный штамп. Спросите у любой женщины - это волна, а не взрыв. Взрыв - это мужская проекция: было/не было, есть/нет, бинарно. Женский оргазм - это амплитуда, она длится, она нарастает и опадает, у неё нет точки, у неё есть форма. Если вашей героине двадцать два, она уже отличает. Если ей пятнадцать - она может ещё не отличать, но тогда это другой рассказ."

Я прочитала эту строчку и сидела минут десять не двигаясь. Соседка по комнате звякала ложкой о банку кофе. За окном моросил октябрьский московский дождь. Меня поймали так точно, что было больно, и одновременно было хорошо - потому что я впервые за месяцы поняла, что меня кто-то читает. Не пробегает глазами, не одобряет, не пишет "интересно". Читает.

Дальше внутри у меня заработали две вещи одновременно. Первая была защитная: написать ему длинное письмо, доказать, что я "понимаю в литературе", что я знаю про штампы, что я нарочно выбрала клишированный голос для героини, потому что она тоже клишированная, и так далее. Это был очень школьный импульс, очень безопасный. Я даже начала такое письмо. Я написала первые два абзаца и почувствовала, как у меня деревенеет голос. Я писала с чужого голоса опять. Я писала про свой текст, написанный с чужого голоса, ещё одним чужим голосом - академическим. Это было смешно и тошно.

Вторая мысль была короткая и страшная. Она звучала так: "Спроси, как он узнал."

Я стерла два абзаца. Написала вместо них две строчки: "Вы правы. Я писала с чужого голоса. Можно поговорить?" Нажала "отправить" до того, как успела передумать. И сразу закрыла ноутбук, как закрывают холодильник, чтоб дольше держался холод.

Он ответил через четырнадцать минут. "Приезжайте сегодня. Чистые пруды, 8-15, четвёртый этаж, код подъезда 1957. С шести и до позднего вечера буду дома."

Адрес я набирала на телефоне раз восемь, проверяя, что не перепутала номер дома. Я переоделась в чёрный свитер с горлом, потом сняла его и надела серый. Я не накрасилась. Накрасилась бы - это было бы признанием. Я ушла из общежития без зонта, потому что у нас в комнате был один зонт и он был у соседки, а лезть в её тумбочку я не стала.

Дождь в тот вечер был хороший - мелкий, ровный, без ветра. Я ехала на маршрутке по Чистопрудному бульвару, и за окном мокли липы, и красные стоп-сигналы маршруток впереди расплывались в каплях на стекле, как кровь в воде. Я держала в руке распечатку "Тёплого дождя" с его правками - я нарочно её распечатала, у меня была мысль, что мы будем разбирать дальше, и эта мысль меня успокаивала, как нянька. Распечатка пахла свежим тонером и моим страхом, и я её несколько раз перекладывала из правой руки в левую и обратно, чтобы ладони не потели.

На "Чистых прудах" я вышла и десять минут стояла под навесом у входа в метро. Не курила, потому что не курю, но стояла как курят - упёршись спиной в стекло, глядя через дорогу. Я могла бы сейчас вернуться обратно. Я могла бы написать ему: "Простите, у меня грипп", и он бы знал, что у меня не грипп, но мы оба сделали бы вид, и в понедельник он не посмотрел бы на меня на лекции, и через две недели я бы написала это всё в новый рассказ, и было бы тоже неплохо. У меня уже была фраза для финала такого рассказа: "Она вернулась к себе, сняла мокрые туфли, и больше никогда не написала ничего настоящего". Я постояла под навесом, прокрутила эту фразу в голове, и она мне не понравилась. Слишком романтическая. Слишком я снова сама про себя сочиняла.

Я пошла к дому 8.

Подъезд был старый, с лестницей-колодцем и пожилым лифтом за решёткой. Код 1957 я ввела с первой попытки. На четвёртом этаже было две двери. На правой - табличка "Звонок не работает, стучите". Я постучала.

Максим открыл сразу, как будто стоял за дверью. На нём были те же чёрные брюки, что на лекции, и серая водолазка, и тапки. Я этого не ожидала - тапок. Лицо у него было обычное, не церемонное, и от этой обычности у меня сразу стало легче дышать.

- Заходите, - сказал он. - Снимайте.

Я сняла кроссовки и плащ. Плащ у меня был мокрый, и он повесил его на крючок над батареей, чтоб капало в таз.

В коридоре пахло книжной пылью и кофе. Квартира оказалась однокомнатной, длинной и узкой, в форме буквы Г - кухня и комната соединялись через арку, и всю длинную стену занимали книжные стеллажи, сделанные из неструганых досок, до самого потолка. Лампа над письменным столом тихо жужжала. Окно выходило на Чистопрудный - я видела с порога ту самую липу, под которой я только что десять минут стояла под навесом.

- Вино или чай? - спросил Максим.

- Чай, - сказала я.

Он пошёл в кухню. Я постояла секунду на пороге, потом пошла за ним. Кухня была маленькая, в три шага. На столе лежала моя распечатка. Та же, что у меня в сумке. Только у него - с дополнительными пометками, которые в файле, видимо, не отображались, или он добавил их потом, от руки. Я увидела это и поняла, что он действительно прочитал. Не быстро, не вежливо. По-настоящему, дважды.

Чай у него был чёрный, в кружке без блюдца. Он не предложил сахар. Он сел напротив меня за маленький стол, положил между нами свою распечатку и красную ручку, и сказал спокойно:

- Ну, разбираем дальше?

Я кивнула. У меня в сумке лежала моя распечатка с теми же его правками, но я её не достала. Я слушала.

Он разбирал ещё минут сорок. Он говорил негромко, без академической интонации. Он показывал пальцем строчки и объяснял, почему "он повернул её" - фальшивая фраза. "В реальности взрослые люди - а ваша героиня заявлена как двадцатидвухлетняя - не позволяют, чтобы их "поворачивали". Они либо ложатся как хотят, либо торгуются за позу. "Повернул" - это страдательный залог, это сюжет про неё с ней, а не про неё. Если вы хотели, чтобы героиня была пассивной, она бы лежала, не двигаясь, и думала бы о потолке. Если она в сцене активна, она сама ложится - она выбирает."

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.