Летом восемьдесят пятого мне было пятьдесят один, и я уже пятый год как жил один в отцовском доме. Клавдия у меня умерла в декабре восьмидесятого от пневмонии - поехали к дочке в Уфу под Новый год, и там она за три дня сгорела. Сын Пашка тогда уже был в Свердловске, работал на "Химаппарате", приезжал раз в год летом на неделю. Дочка Танюшка родила в восемьдесят третьем, и к ней я обычно выбирался на майские, а всё остальное лето сидел в доме, копал огород, играл с приёмником по вечерам, летом ловил уклейку в пруду за околицей. Инженером я был в межколхозной МТС - зимой чинил тракторы, летом ремонт шёл неспешный, отпуск брал в июле, на весь месяц. Так и жил.

Валера у меня был друг с пятьдесят третьего года. Мы с ним в один день пришли в ремонтную бригаду, оба после армии, и как-то раз на сеновале проспали смену - за что нам обоим влепили выговор. Потом он женился на Ольге из Ольхово, а я на Клавдии - тоже из Ольхово, они друг друга знали. Дети у нас родились в один год: у него - Марина, у меня - Пашка. Я Маринку помню в шесть лет, когда мы у Валерки на пятидесятилетии сидели, а она у него на плече уснула. Валерка тогда мне подмигнул: "мой инженер, - сказал, - и твой".

В восемьдесят четвёртом Валера умер от инфаркта. На сенокосе - жара под тридцать пять, он размахнулся косой, охнул и повалился. Пятьдесят пять лет ему было; я на пять старше, а вот поди ж ты. Хоронили в Ольхово, я нёс гроб. Марине тогда было двадцать семь, она уже жила в Куйбышеве, работала в конструкторском бюро. Приехала на похороны с рюкзаком и мужем-геологом, Витькой. Витька мне сразу не глянулся: рослый, красивый, весёлый, с шутками, которые все были про себя. На похоронах шутил тоже, но после извинился и уехал раньше поминок - сказал, у него самолёт в Магадан. Марина осталась ещё на два дня, потом уехала следом.

Через год я получил от неё телеграмму: "Дядь Коль. Приеду двенадцатого. Автобусом из Пензы, восемь тридцать вечера. Возможно, останусь на месяц. Целую. Марина". Я ту телеграмму сложил вчетверо и держал за приёмником - не понимал, что с ней делать.

Автобус пришёл ровно в восемь тридцать, минута в минуту. Водитель у нас на маршруте был железный, лысый как чугунный шар и в жару, и в стужу. Я стоял на остановке возле "Сельмага", в чёрных брюках и в чистой белой рубашке. Почему в белой - сам не знал, надел с утра, будто на первую встречу. Хотел закурить папиросу, не стал.

Марина вышла последней. На ней было синее ситцевое платье до середины икры, поясок из тонкой кожи, коротко стриженные тёмные волосы, брезентовый рюкзак-"колобок" через одно плечо. Она увидела меня, махнула, спрыгнула на пыльную дорогу - не побежала, пошла спокойно.

- Дядь Коль, - сказала. - Я думала, у меня всё в голове от жары путается, а вот нет, ты правда стоишь.

- Правда стою, - сказал я. - Пойдём.

Дом мой был в конце улицы, минут семь пешком. Мы шли молча. Я пытался тащить у неё рюкзак, она не давала, потом дала. Малина за забором была в самом соке - красные шары висели среди зелёных, и по всей улице пахло малиной и разогретой пылью. Возле калитки я оглянулся: она смотрела не на дом, а на меня.

- Ты крепко живёшь, - сказала. - Клавдия Петровна порядок держала.

- Клавдия у меня умерла пять лет назад.

- Я знаю, дядь Коль. Я и говорю - держала.

Дома я налил ей на терраске чаю, поставил в глиняной миске малину, разогретую в сметане с сахаром - так у нас в бригаде летом делали. Мы сидели, я смотрел, как она ест - быстро, по-детски: ложкой не хлебала, а прижимала к нёбу и облизывала. Пальцы у неё были в красном соке.

- Как мама? - спросил я.

- Мама переехала к бабушке Клаше в Пензу. Дом папин пустой. Я туда заезжала утром, недолго. Забрать нечего. Ольхово теперь не мой город. Меня в него отпускали, пока папа был. А без папы - я там чужая.

- И как же ты ко мне попала?

Она посмотрела на меня прямо, ложка застыла у неё в руке.

- Дядь Коль, - сказала. - Я тебе позже скажу. Хорошо?

- Хорошо, - сказал я. И налил ей ещё чаю.

Она уснула быстро - я ей постелил в маленькой комнате, где раньше жил Пашка. Я долго не мог заснуть, лежал, слушал приёмник - вечерний "Маяк", Магомаев, "Синяя вечность". Спать пошёл, только когда уже начало светать.

Утром она встала раньше меня - я сплю чутко, но она поднялась ещё чутче. Когда я вышел на терраску, у неё в косынке было полведра малины, а на плечах - моя старая клетчатая рубашка, поверх ситцевого платья. Ноги босиком, на щиколотках свежие ссадины: тонкие красные линии, будто провели карандашом. Малинник у меня за забором стоит стеной метра три высотой. Кто ходит босиком - тому и попадает.

- Ты чего без обуви, - сказал я.

- А у меня туфли пыльные, я их не хотела в малиннике портить, - она засмеялась. - Не ругайся, дядь Коль. Я и в детстве босиком любила.

- Мне не малинника твоего жалко, а тебя, - сказал я.

- Не жалко, - сказала она.

Мы весь день провели в доме и в саду. Я показал ей, где сохранились Валеркины письма - я их держал в жестяной коробке из-под ландрина, в верхнем ящике комода. Она их не открыла. Просто подержала коробку в руках, положила ладонь сверху, вернула на место.

- Позже, - сказала. - Не сейчас.

К вечеру мы устали. Приёмник у меня стоит на этажерке - Валера подарил на пятидесятилетие, "Океан-209", хороший, ловит и "Маяк", и "Свободу", если антенну вытянуть на подоконник. В восемь часов началась "В рабочий полдень" - по повтору Магомаев, снова "Синяя вечность". Марина в это время босиком стояла у умывальника на крыльце и мыла ноги - плескала из ковша.

Я налил в таз тёплой воды из ведра, что стояло у печки, взял пузырёк йода и мохеровое полотенце.

- Иди сюда, - сказал.

- Дядь Коль, я взрослая. Дай сюда таз.

- Я всё равно поужинал. Сиди.

Она села на краешек стула, вытянула ноги. Я поставил таз, опустил её ступни в воду. Ссадины были неглубокие, но их было много - вдоль щиколоток и по подъёму. Я взял её за пятку и повернул, чтобы посмотреть с внешней стороны. Кожа у неё была прохладная от вечера. Я почувствовал, как сзади шеи стало горячо. Ступня у неё была узкая, длинная, с высоким подъёмом - Валеркина, точь-в-точь.

Я налил йода на ватку, пошёл по ссадинам, одну за другой. Она смотрела на меня сверху вниз, я на неё не смотрел.

- Ты когда сюда сегодня встал, - сказала, - я подумала: сейчас скажет "Марин, поезжай домой". А ты не сказал.

- Не сказал.

- Ну и хорошо.

Я закончил с йодом, вытер ей ступни полотенцем и положил его на подлокотник. Она не отдёрнула ногу. Мы посидели так с полминуты - я на корточках, она на стуле. Приёмник играл "Синюю вечность". Потом я встал, взял таз и пошёл выливать во двор. Через плечо посмотрел - она сидела, смотрела мне вслед, лицо у неё было спокойное.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.