Меня зовут Марина, мне тридцать два. Работаю проводницей. Поезд Вологда - Москва, плацкарт, одиннадцать лет уже. Спросите про эти годы - я вам про них ничего не расскажу. Они все как один.

Ночная посадка. Люди лезут с сумками, с детьми, с водкой. Кто трезвый, кто нет. Я стелю бельё, разношу чай. Титан у меня всегда кипит. Кипяток - это святое. Без кипятка пассажир звереет.

В третьем отсеке всегда кто-то пьёт. Всегда. Это закон. К трём часам ночи там или поют, или спят лицом в столик. Я хожу мимо и делаю строгое лицо. Строгое лицо у меня хорошо получается. За одиннадцать лет натренировала.

А ещё я собираю журналы. Люди их бросают под столик, забывают на верхней полке. Глянцевые, толстые, с красивыми тётками на обложке. Я их складываю в сумку и увожу домой. Читаю про кремы, про то, как правильно держать спину. Про мужчин, которые смотрят на тебя и всё понимают без слов. У меня дома их целая стопка. Такая, что уже под кровать не влезает.

День рождения у меня в октябре. И вот смешно: одиннадцать лет подряд он выпадает на рейс. Одиннадцать. Я его встречаю в тамбуре с сигаретой или у титана с тряпкой. Не жалуюсь. Просто так вышло.

А в этом году бригадир Валентина сунула мне путёвку.

- На, - говорит. - Два дня. База нашего Палыча, на Воже. Октябрь, там сейчас пусто. Съездишь, отоспишься.

Я говорю:

- Валь, да зачем.

- Затем. Не спорь.

С Валентиной не спорят. Это все знают. Валентина как титан - с ней лучше по-хорошему.

Так я и поехала.

Сначала автобус. Долго, трясёт, окно не закрывается. Потом за мной приехал Пал Палыч на "буханке". Старый уазик, весь в грязи. Пал Палыч - муж Валентины. Мужик за шестьдесят, молчаливый. За всю дорогу сказал слова три. По грейдеру нас так кидало, что я держалась за ручку двумя руками.

- Разбитая совсем, - говорю про дорогу.

- Ага, - говорит Палыч.

И всё. Больше ничего.

База стояла на берегу. Двенадцать домиков в ряд, серые от дождя. Озеро тоже серое. Небо серое. Всё одного цвета. Дождь то шёл, то переставал, будто сам не знал, надо ему или нет. Пахло мокрым деревом и дымом. Топился один домик - я видела трубу.

- Твой вон тот, - Палыч показал. - Крайний.

Домик как домик. Печка, кровать, стол. Чисто. У порога стояли резиновые сапоги. Обычные, зелёные. Я посмотрела - вроде мой размер. Сунула ногу - точно, тридцать седьмой, аккурат мой. Удобно. Свои-то городские я бы тут сразу угробила.

Натянула, походила. Хорошо сидят.

- Правило на базе одно, - сказал Палыч. - Свет от движка. Дизель-генератор. Глушу ровно в одиннадцать. Дальше - фонарь. Вон, на гвозде висит.

- Поняла, - говорю.

- Батарейки новые.

- Спасибо.

Он кивнул и ушёл. Я осталась одна. Села на кровать в чужих сапогах и подумала, что вот, отоспаться приехала. Тишина такая, что в ушах звенит. В поезде такой тишины не бывает никогда. Там всегда колёса, храп, чайные ложки в стаканах.

А тут ничего. Только дождь по крыше.

Я пошла к воде. Просто так, ноги размять. Сапоги шлёпали по грязи.

И тут увидела его.

На мостках стоял мужик. Один. Стоял у второго столба, поднял руку с телефоном высоко над головой и не двигался. Как памятник. Телефон над головой держит и смотрит на него снизу вверх.

Я подошла.

- Вы чего? - спрашиваю.

Он вздрогнул. Обернулся.

- Сеть ловлю, - говорит. - Тут только здесь ловит. И то если стоять. И руку вверх.

- А если руку опустить?

- Пропадает.

Постояли молча. Он с рукой вверх, я рядом. Мужик лет тридцати с небольшим, в очках, куртка городская, дорогая, а на ногах - кроссовки, уже все в глине.

- Отправилось, - сказал он вдруг и опустил руку. - Полписьма ушло. Ну хоть что-то.

- Вы тут живёте?

- Месяц уже почти. Домик снял. На весь октябрь.

- Один?

- Один. Мне так надо. Работа такая.

Я спросила, что за работа.

- Программист. Пишу биллинг для "Вологдаэнерго". Ну, программу. Чтобы за свет считать, кто сколько нажёг. Мне нужно, чтобы месяц никто не трогал. Дома в Москве трогают. А тут вот... - он показал на озеро. - Тут не трогают.

- Понятно, - говорю. Хотя понятно было не очень.

- А вы?

- А я на два дня. Отоспаться.

Он кивнул. Мы опять помолчали. Разговор был какой-то плоский, будто оба забыли слова. Мне стало смешно. И неудобно за сапоги - стою тут в чужих зелёных сапогах перед москвичом.

- Антон, - сказал он и протянул руку.

- Марина.

Рука у него была холодная. Он, видно, долго её над головой держал.

Я решила про себя: этот из тех, кто ездит в СВ. Точно. У меня глаз намётанный, я за одиннадцать лет всех насквозь вижу. СВ - это отдельный вагон, там всё по-другому. Там таких возят.

И я как-то сама выпрямилась. Спину держать стала, как на картинке в журнале. Плечи назад, подбородок чуть вверх. Само получилось.

А сама в сапогах. Смешно.

Вечером собрались в столовой. Столовая - большой сарай с длинными столами. Пал Палыч зажёг свет, погудел где-то движок за стенкой. Я сварила гречку с тушёнкой. На двоих. Чайник электрический старенький, но грел.

Антон пришёл со своей бутылкой.

- Из домика, - сказал. - Взял с собой из Москвы. Всё равно один не пью.

- А чего взял тогда?

- На всякий случай.

Разлили. Он про Москву рассказывал. Про пробки, про работу, про то, как заказчики звонят в час ночи и просят всё переделать. Я слушала. У меня-то в поезде свои заказчики.

- А у меня раз дед один, - говорю, - сел в Данилове. Пьяный в дым. Билет в один вагон, а лёг в моём. На чужую полку. Хозяин полки приходит - а там дед храпит. Я деда бужу, а он мне: "Дочка, я тут живу". Я говорю: "Дедуль, вы в другом вагоне живёте". А он: "Нет, тут". Так и не встал. Пришлось хозяина в другое место класть.

Антон смеялся.

- А ещё, - говорю, - тётка одна везла кота. В сумке. А кот вырвался и по всему вагону. Я его два часа ловила. Под нижними полками. Весь вагон на четвереньках стоял, кота выманивал колбасой.

- Поймали?

- Поймала. Меня коты любят. И пьяные деды. Работа такая.

Он опять смеялся. Хорошо смеялся, не наигранно. И знаете, оказался нормальный. Городской, руками ничего не умеет - я видела, он даже печку растопить не смог, дымил на всю базу. Но не строит из себя. Это я тоже сразу вижу.

Про то, что завтра у меня день рождения, я промолчала. А зачем говорить. Начнут жалеть, охать: как же так, одна, на базе, в глуши. Не надо мне этого. У меня и так хорошо.

Сидели долго. За окном совсем стемнело. Бутылка наполовину опустела. Разговор шёл сам, без пауз уже, легко.

И тут в одиннадцать движок за стенкой чихнул, дёрнулся и заглох на полуслове. Свет погас разом. Стало черно.

- О, - сказал Антон в темноте.

- Правило базы, - говорю. - Палыч предупреждал.

Я нащупала фонарь. Щёлкнула. Луч упёрся в его лицо - он щурился и смеялся.

- Не свети в глаза.

- Извините.

Мы вышли на улицу с фонарями. Каждый со своим. Два пятна света на мокрой земле. Дождь перестал.

- Ну, спокойной ночи, - сказал он.

- Спокойной.

И разошлись. Он в свой домик, я в свой.

А наутро я пришла в столовую. Открыла холодильник - просто воды взять. И там стоял торт. Торт "Сказка". С кремовыми розочками, три штуки, розовые. На картонке.

Я стою и смотрю. Никто торт не заказывал. Откуда он тут, на пустой базе.

Зашёл Пал Палыч. Посмотрел на меня, на торт.

- Валентина передавала, - сказал.

И вышел.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.