В четверг в шесть вечера ко мне приходила Алёна Каверина. Это была её сорок седьмая сессия за год, и за этот год я успела изучить её так, как изучают чужую книгу при медленном переводе: на уровне любимых оборотов, отказа от некоторых слов, манеры замолкать перед тем, как сказать важное. Алёна сидела в кресле, в которое я кладу шерстяной плед - в кабинете тепло, но мне нравится, когда у клиента есть, чем накрыть колени. Она этим пледом никогда не пользовалась. Просто отодвигала его на подлокотник, как чужой предмет.

- Вчера он пришёл в без двадцати двенадцать, - сказала она. - Принял душ сразу с порога. Поцеловал меня в макушку. Раньше он целовал в губы.

Она говорила ровно, без слёз. У неё была эта особенная сухость интонации, которую я в первые месяцы принимала за защиту, потом - за стиль, потом перестала классифицировать. На столе между нами тикал электронный таймер на пятьдесят минут - тонкий, прямоугольный, я его купила, когда открывала практику. Без таймера клиенты не верят, что время правда заканчивается; с таймером они сами начинают слышать, что у них в запасе ещё десять минут, и торопятся успеть.

Я кивнула.

- Что в этом для вас самое трудное?

Андрей Каверин в без двадцати двенадцать вчера действительно пришёл домой и поцеловал жену в макушку, потому что в одиннадцать без десяти он вышел из моей квартиры, и до его подъезда от моего - десять минут пешком плюс ещё двадцать на метро от Чистых прудов до Маросейки с одной пересадкой. Поэтому он был свежий, недавно мывшийся, и не поцеловал её в губы, потому что губы у него час назад были у меня между ног.

Это надо было сказать ровно, не отводя глаз, не интонируя.

- Самое трудное - что я перестала понимать, что происходит, - сказала Алёна. - Когда что-то ясно - изменяет, не изменяет, любит, не любит, - с этим можно работать. А когда непонятно - это не пустота, это болото. Я в нём вязну каждое утро, когда он уходит на работу.

- Болото, - повторила я.

Это был приём: вернуть клиенту его собственное слово, чтобы клиент услышал его извне. Алёна меня этим приёмом владела не хуже меня самой. Она бы и сама могла его на себе применить, но мы обе делали вид, что не могла.

- Болото, - сказала она. - Я знаю, что не утону, дно близко. Но и идти нельзя.

Таймер показывал двенадцать минут до конца. Сумерки за окном уже сложились - на Покровке в ноябре около половины пятого темно, а к концу нашей сессии включаются жёлтые фонари над тротуаром, и от этого комната становится плотнее, как будто стены ближе к креслам.

- Алёна, - сказала я, - а что бы вы хотели, чтобы он сделал, когда возвращается? Не в губы или в макушку, а что вообще?

Она задумалась. У неё это всегда было настоящее раздумье, не пауза для эффекта.

- Чтобы он спросил, как я.

Тиканье таймера в тишине стало слышнее. Я подумала, что мне самой никто не задаёт этого вопроса последние два года, с тех пор как мы с Костей разошлись, и я не уверена, нужно ли мне это. Алёне - нужно. Это разница между ней и мной, которую я каждую сессию записывала где-то у себя внутри: ей нужно быть спрошенной, мне - нет.

Я провела сессию до конца. Мы говорили про то, как сформулировать к нему фразу, в которой не будет ни обвинения, ни просьбы - просто заявка на разговор. Алёна была способная. К концу часа фраза у неё уже была готова. Она встала, аккуратно повесила плед обратно на спинку кресла - как всегда, ни разу за год не воспользовавшись им.

- До следующей недели, Ева Михайловна.

- До следующей.

Я закрыла за ней дверь и пошла в ванную мыть руки. Это была привычка с первого года практики: после каждого клиента - холодная вода, мыло, тридцать секунд, как хирург. Супервизор когда-то посмеивался: "У вас, Ева, материалистическое мышление, вы воду используете как сепаратор". Я отвечала: "А что ещё у меня есть?"

В тот вечер я думала, что у меня было ещё кое-что, чего у супервизора не было. Я знала про Алёнин брак больше, чем сама Алёна. У меня были две точки наблюдения - её и его. Это была лучшая позиция, в которой я когда-либо находилась относительно чужой жизни.

С Андреем мы познакомились в августе, на конференции по гештальт-подходу в гостинице "Метрополь". Я выступала с докладом по работе с парами, у которых отсутствует общий проект. Андрей не был участником конференции. Он привёз свою тогдашнюю коллегу, которая выступала с докладом по применению когнитивно-поведенческой терапии в реабилитации после инсульта, и которая - позже выяснилось - приходилась ему сестрой, а не любовницей, как я по инерции себе сначала решила. Сестра была занята своим выступлением; Андрей сидел в холле гостиницы и читал бумажный "Коммерсант". Когда я спустилась в перерыве, он поднял глаза, мы встретились взглядами, он чуть-чуть улыбнулся - без задней мысли, как улыбаются человеку в очереди, - и я села напротив.

Через два часа я знала, что он архитектор, что его сестру зовут Лена, что он только что бросил курить, что у него мать в Воронеже и что он женат восемь лет. Имя жены он назвал - Алёна. Я тогда не сделала связи. Алён в Москве - десятки тысяч.

Через две недели мы выпили кофе на Покровке. Через месяц - он впервые пришёл ко мне на квартиру. Через полтора месяца я листала у него в кухне фотографии на холодильнике - он показывал, какой у них вид с балкона, - и я увидела жену с букетом перед большой стеклянной дверью какого-то университета. Букет был из тёмно-красных и белых хризантем, перевитый зелёной лентой, и я знала этот букет. Алёна когда-то на пятой нашей сессии рассказала, как муж принёс ей цветы на защиту кандидатской - она тогда плакала, потому что это был один из немногих моментов, в которых он сделал ровно то, что нужно, без её подсказки.

Сначала я подумала: совпадение, в Москве хризантемы и зелёные ленты не редкость. Потом я посмотрела на лицо женщины в стекле и поняла, что это лицо я знаю в живом виде, во всех его поворотах, мимике, в тех двух морщинках между бровей, которые появляются, когда она думает. На холодильнике у Андрея жила моя клиентка.

Я не сказала ему. Я постояла перед холодильником ещё минуту, потом отвернулась и спросила, что он будет делать к мясу - белое вино или красное. Он сказал красное, и мы сели ужинать.

В ту же неделю я была у супервизора по плановому случаю - другой клиентки, не Алёны. Про этот случай я промолчала. Я сказала себе, что нельзя выходить на обсуждение, не оформив сначала собственную позицию: что я с этим делаю как терапевт, что я с этим делаю как женщина, и как я планирую развести две роли. Я приняла решение, что разведу. Я не прерву с Алёной работу - это будет резкий обрыв без объяснения, она поймёт, что что-то случилось, и начнёт искать. Я не прерву с Андреем отношения - потому что мне с ним хорошо и потому что у меня в принципе есть на это право, у нас взрослые, добровольные отношения, и его брак - не моя зона ответственности. Я буду вести Алёну добросовестно, я не буду использовать с ней информацию, полученную через Андрея, и наоборот. Это был мой план. Я уговорила себя, что это разумная конструкция.

К тому моменту, как я доходила домой с супервизии, я уже знала, что план неисполним. Не потому, что я нечестная - потому что границы между "информацией, полученной от Алёны" и "моим знанием о её муже" - нет. Я знала, что Андрею не нравится, когда жена планирует за него выходные. Я знала, что у Алёны есть привычка проверять его телефон, когда он в душе, и что она ни разу ничего не нашла, потому что Андрей в это время выходит из ванной с телефоном в руках под полотенцем. Я знала, что у них раз в три недели секс по инициативе Алёны, и что Андрей в эти моменты - её слова - "отсутствует".

Я знала всё, что Алёна не знала. Это знание дало мне в постели с Андреем странное, тёплое чувство, которое я долго не могла назвать. Потом - назвала. Это было превосходство.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.