Туфли я могла бы забрать в среду. Лукас написал во вторник: "Готовы, заходите когда удобно". А я подождала до пятницы - потому что в среду побоялась, а в четверг знала, что побоюсь снова, и сказала себе: значит пятница.

В мастерскую Лукаса я ходила четыре месяца. Сначала по работе - мы делали с музеем выставку "История обуви": прусская обувная фабрика "Hufen-Schuhwerk", паспорта рабочих, лекала, две пары женских ботинок 1912 года из частной коллекции. Лукас консультировал по реставрации. Молодой по сравнению со мной - тридцать восемь, мне сорок один, - но с тяжёлой манерой человека, который умеет долго смотреть на один предмет. Светловолосый, балтийский, фамилия немецкая, говорит по-русски без акцента, мать русская, отец из Тильзита. Семейная мастерская в нижнем этаже виллы двадцать восьмого года в Амалиенау, отдельный вход с боковой улицы, заросшей акацией. Я приходила вечерами, под предлогом проверить лекало или согласовать подпись к экспонату. Уходила с кофе, который мы пили из его старых чашек с тонкой каймой.

Я не говорила ему - про себя. Пятнадцать лет в браке я не говорила и мужу. Когда мы развелись два года назад, я думала, что теперь смогу сказать тому, кто будет следующим. И знала, что не скажу. Я не из тех женщин, которые объясняют свои фиксации словами. Я искусствовед - я объясняю чужие, а свою прятала внутри так глубоко, что даже сама её называла "странностью с обувью", как будто это какая-то особенность вкуса.

Странностью это не было. Я смотрела на мужские руки, когда они держали ботинок. Смотрела на мужские стопы, когда мужчина снимал носок. Смотрела на каблук, когда мужчина сидел нога на ногу. Это шло у меня с одиннадцати лет, именно с того лета на даче, когда дядя соседской семьи - кажется, его звали Артём, или Артур, - снял ботинки в их саду и поставил на траву, и я тогда впервые поняла, что у меня внутри становится горячо не от чего-то снаружи, а от чего-то внутри меня, и это совершенно отдельное.

С Лукасом я смотрела на его руки. Он работал с кожей, и от его рук пахло кремом - не парфюмерным, а производственным: ланолин, воск, что-то ореховое от орехового масла, которым он смягчал старую подкладку. Я учуяла этот запах в первый же визит, в январе, когда он наклонился над лекалом, и помнила его все четыре месяца. Он сидел в моём носу как сигнал, который я не имела права слушать. В пятницу вечером я вошла в мастерскую и снова его услышала.

- Они здесь, - сказал Лукас, не поворачиваясь. Он стоял у станка, в брюках и в рубашке с подвёрнутыми до локтя рукавами, и держал на ладони деревянную колодку. Я её видела раньше - она лежала на верхней полке, тёмное буковое дерево, тридцатые годы, с клеймом "K-berg" сбоку. Тогда он её не трогал. - Я их закончил вчера, - добавил он. - Каблук был сложный, его раньше прибивали косыми гвоздями, а я хотел вернуть оригинальную посадку.

Он положил колодку и достал мои туфли - лодочки тёмно-вишнёвой кожи, материнские, тысяча девятьсот семидесятого, я их хранила, как другие хранят брошки. Поставил на бумагу. Я наклонилась и не наклонилась - посмотрела, не подходя. Туфли были как из магазина: пятка вернулась в правильное место, бок не висел, подмётка ровная.

- Прекрасно, - сказала я. И услышала, как у меня сел голос на втором слоге. Лукас услышал тоже. Не отозвался. Он подошёл к полке, взял колодку обратно - медленно, тем движением, которым берут не вещь, а пример. Поставил передо мной на стол.

- Колодка - это форма ноги до того, как нога её получит, - сказал он. Сказал спокойно, как мастер ученику, не как мужчина женщине. - Сначала появляется форма, потом нога её занимает. У хорошего мастера обувь делается под колодку, а не под клиента. Клиент потом подстраивается.

Я смотрела на колодку. Дерево было тёплое - он её только что держал. На пятке стёртость, как след чьего-то долгого ношения, хотя колодка никогда не носилась.

- А если форма не подходит? - спросила я.

- Подходит, - он смотрел не на меня и не на колодку, а в окно. - Просто иногда позже, чем хотелось бы.

Окно у него было открыто. С улицы пахло каштаном - в конце мая Амалиенау пах каштаном, мокрой брусчаткой и чьей-то кухней через два дома. Я слышала, как где-то далеко звенел трамвай. На полке за его спиной было ещё пять колодок, одна детская. Я подумала, что я зашла слишком далеко, чтобы уйти просто так, и одновременно подумала, что я недалеко зашла - туфли на столе, разговор о форме, всё ещё можно встать и пойти.

Но я уже считала. Считала, как с ним было все эти четыре месяца. Считала, сколько раз он наклонялся над станком, не глядя на меня, и сколько раз - глядя. Считала, как он держал чашку. Считала, в какой момент он начал держать паузу после моих фраз. И знала уже неделю, что в пятницу приду и скажу. Слов не репетировала - знала, что они придут.

- Лукас, - сказала я.

Он наконец повернулся.

- Я смотрю на ваши руки, когда вы держите колодку, - сказала я. - Я смотрю на ваши ноги, когда вы стоите у станка. У вас левая нога стоит чуть впереди, и брюки на ней касаются ботинка по-другому. Я смотрю на ваш каблук, когда вы сидите. Я делаю это уже четыре месяца. Я не пришла за туфлями.

Я замолчала. Сердце у меня шло ровно, не быстро, - я знала, что я знала.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.