К шести я уже трижды переставила вино на столе и трижды убрала его обратно. Маша приходила к семи, и за час между этими делами у меня не было ничего, кроме нарезания. Я нарезала длинный белый хлеб, нарезала пармезан, нарезала зелёные яблоки на тонкие лепестки - слишком тонкие, они начинали темнеть к моменту, когда я выкладывала их веером. Стас сидел в гостиной с книгой, и я слышала, как он раз в десять минут перелистывает страницу.

Две недели назад - никаких приготовлений, никаких хлебов, никакого вина в кладовке - я сказала ему вслух впервые: "если бы я когда-нибудь хотела позвать кого-то третьего, я бы хотела Машу". Я держала в руках чашку с остывшим чаем и смотрела не на него, а в чашку. Стас не сразу ответил. Он сначала отложил книгу. Потом сказал: "зови. Если она против - мы ничего не делаем".

Это было всё. Никакого плана не было. Был только этот разговор и его согласие, и моё согласие на собственное согласие. И ещё две недели тишины между разговором и сегодняшним днём, тишины, в которой Маша как раз ответила на сообщение "приходи к нам в субботу, давно не виделись" - "приду".

Я не знала, на каких условиях она пришла. Я не написала ни строчки сверх "приходи". Я не репетировала, что и как сказать. У меня в голове был только этот стол и этот хлеб, и звук, с которым Стас перелистывает страницу.

В шесть сорок я переоделась в серую водолазку и тёмные джинсы. Не платье, не "к выходу". То, в чём я обычно сижу с ней на её кухне на "Чистых", когда она зовёт меня смотреть новые иллюстрации. Это было моё единственное решение, которое я приняла сознательно: не превращать вечер в событие. Если из этого получится что-то - пусть получится из обычного.

В семь без четырёх раздался домофон.

Маша пришла с холода. Щёки красные, шапка набок, в руках бумажный пакет. Она поцеловала меня в холодную щёку, повесила пальто, разулась, и тогда из пакета достала маленький льняной мешочек, перевязанный шнурком.

- Слушай, забыла отдать с Прованса. Лежал в чемодане с октября. Лаванда. Тебе.

Я взяла мешочек. Он был сухой и лёгкий, и пах сразу - резко, чисто, поле, в которое я никогда не ездила. Я поднесла к лицу.

- У Стаса аллергия на сирень, - сказала я зачем-то. - На лаванду нет.

- Я помню, - сказала Маша. - Поэтому несу тебе.

В прихожей я ещё держала мешочек, и Стас вышел, и поздоровался с ней спокойно, как со старым товарищем. Он умел так здороваться, что человек не чувствовал ни ритуала, ни особого внимания. Это была его манера: тихое место, на которое можно прийти.

Я отнесла мешочек в гостевую и положила на тумбочку у кровати. На обратной дороге я подумала: "если что, спать тут". Я не уточнила вслух, для кого. Никто и не спрашивал.

За ужином мы пили красное Кьянти. Маша рассказывала о заказе на серию иллюстраций к чешскому переизданию Кафки - её попросили сделать "не страшно, но точно". Она говорила: "они хотят, чтобы насекомое было в кадре одним глазом. Не целиком. Чтобы читатель достраивал". Стас задавал вопросы, и Маша отвечала ему через мой стакан - её взгляд шёл на меня и оттуда уже как бы на него. Это не было флиртом. Это было что-то старее: она всегда говорила со мной как с переводчиком, даже когда переводить было нечего.

Я смотрела на её руки. У Маши были руки иллюстратора - короткие ногти, тонкие пальцы, на правой почти всегда чернильное пятнышко у указательного. Сегодня пятнышко было. Я подумала: значит, утром она ещё работала.

- Ирa делает книгу про Лооса, - сказал Стас. - Расскажи Маше про орнамент.

- Не сегодня, - сказала я. - Лоос - это длинный разговор.

Маша улыбнулась мне через стакан, но ничего не добавила. Это была её фишка: оставлять чужой выход открытым. Если я не хотела говорить про орнамент - она забывала про орнамент.

Мы съели сыр. Стас открыл вторую бутылку. К десяти за окном пошёл редкий снег - крупный, медленный. В нашем дворе горел один фонарь на четыре окна; снег падал в его круг, и было видно, как поворачиваются хлопья. Маша смотрела в это окно несколько секунд дольше, чем должна была. Я заметила и не сказала.

- Маш, ты как-то тихая, - сказала я.

- Просто январь, - ответила она. - Длинная зима в этом году.

Это была первая правда вечера, которую я тогда приняла как погоду. Я ещё налила ей вина.

После ужина Стас отнёс часть посуды на кухню и сказал, что заварит чай. Маша встала помогать мне с тарелками. Мы вдвоём оказались у раковины - она мыла, я вытирала. Краном шумела вода, и за этим шумом было удобно сказать то, что нельзя сказать в тишине.

- Слушай, - сказала Маша, не поднимая глаз от тарелки. - Я тебя никогда не спрашивала вслух. Что было в институте. Ты помнишь?

- Помню, - сказала я.

Мы стояли близко. Я чувствовала запах её шампуня - слабая ваниль, что-то ещё. Маша молчала, и я молчала. Тарелки уходили из её рук в мои.

- Я тогда подумала, что мне показалось, - сказала она. - И потом я долго так думала.

- Это был не показалось.

Она кивнула, посмотрела на меня сбоку, как будто проверяла что-то, и снова вернулась к тарелке. Кран шумел.

- Ладно, - сказала она. - Хорошо, что наконец.

Это "наконец" я везла потом с собой весь следующий час. У неё в голосе не было упрёка. Было что-то другое - какое-то тихое подведение черты. Как будто разговор давно ждал, и она наконец-то поставила точку. Я только потом поняла, что точка эта была не "начало", а "успели".

Стас крикнул из гостиной, что чайник.

В половине двенадцатого мы допили чай. Маша зевнула, прикрылась рукой и сказала: "слушайте, я поеду". Стас посмотрел на часы и сказал:

- Метро закрыто. Оставайся.

- Я возьму такси.

- Маш, оставайся, - сказала я. - Гостевая готова. Я обещала.

Она посмотрела на меня. У неё в глазах было что-то одновременно очень спокойное и очень внимательное - как будто она ждала именно эту реплику, и теперь принимала её к сведению.

- Хорошо, - сказала она. - Только я возьму душ, ладно.

Стас встал, потянулся, сказал, что почитает в спальне ещё полчаса, и ушёл. Маша скрылась в ванной. Я сидела на диване и слышала шум воды, и в шуме воды было больше, чем в любом другом звуке за весь вечер. Я не знала, что мы со Стасом договорились. Мы со Стасом не договорились ничего, кроме "если она против - мы ничего не делаем".

Я встала, пошла в гостевую и проверила батарею - она была еле тёплая. Раньше я бы не заметила. Сейчас это стало предлогом.

Когда Маша вышла из ванной - в моём старом халате, с мокрыми волосами, расчёсанными на одну сторону, - я сказала:

- Слушай. Батарея в гостевой полудохлая. Давай я с тобой посижу, пока согреешься.

Она посмотрела на меня внимательно. Снова та же длительность взгляда. И сказала:

- Давай.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.