С электрички я вышла последней, потому что всю дорогу не могла закрыть в сумке молнию - она заедала на четвёртом зубчике, я тянула её обратно, ловила, снова тянула. За окном плыл июль. Плоские поля, потом сосны, потом опять поля с бело-жёлтыми полосами борщевика по краю. В Гусе-Хрустальном на перроне пахло разогретой доской. Пожилая женщина в халате с бидоном спросила, не еду ли я на "Мичуринец-три", я сказала, что да, и она сообщила, что муж её должен был встретить, но не встретил, и не могла бы я одолжить её пять минут телефон.

Такси я взяла с обычной точки за автостанцией. Молодой водитель включил радио с рекламой про кухни, потом убавил и молчал до самого поворота на Городище. За поворотом была прямая гравийка, длинная и белая, с чёрными пятнами свежего гудрона. По обочине шёл мальчик с ведром, в ведре у него позвякивали железные крышки. Мы обогнали его, он не обернулся.

Наш участок стоял третий с краю. Мамина дача. Мама умерла в марте, я приехала сюда впервые с зимы. Дверь открылась легко, только в сенях пахло старой газетой и мышиным углом. Я поставила сумку, вышла на задний двор, встала у забора и посмотрела на соседский сад.

У Николая на его половине всё было в порядке. Аккуратные грядки, три улья под яблоней - я помнила их с прошлого лета. От ульев тянуло тем самым запахом, который я запомнила ребёнком: пыльный, лакричный, немного восковой. Пчёлы шли плотным потоком к летку. Николай сам был во дворе - стоял к забору спиной у бочки с водой, отжимал синюю тряпку.

- Оля? - сказал он, не оборачиваясь.

- Услышал?

- Машина у ворот.

Он повернулся, вытирая руки о штаны. Тёмная майка, седая щетина в два дня, крупные жилистые запястья с белыми мелкими шрамами от рамок. Пятьдесят два. Мы дружили с ним и с его женой Валей одиннадцать лет - как раз с той весны, когда мы с мамой первый раз сюда приехали. Валя умерла три года назад. С тех пор он один.

- Я тебе банку поставил, - сказал он. - В сенях у меня. Свежая качка, июньская. Тебя первой.

- Мне неудобно.

- Мне удобно.

Он ушёл в дом, вернулся с трёхлитровой банкой, приподнял её над забором. Мёд был жидкий, светлый, как разведённое сливочное масло. Я протянула руки. Банка перешла с тёплого его - тёплой мне.

- Спасибо, - сказала я. - Как вы тут?

- Никак. Живу. Пчёл кормлю. Ты одна?

- Одна.

- Володя как?

- Володя в Москве. Он до конца июля.

Николай кивнул. Не как понял, а как принял к сведению. Мы поговорили ещё минуту про дорогу и про то, что старый колодец у пятого участка снова засорился, а потом я извинилась и пошла в дом. Банку поставила на кухне на стол. Она стояла крепко, свет из окна падал на её бок, и внутри мёда было видно тонкие пузырьки - они не двигались.

На второй день я сходила в магазин у станции за хлебом и чаем. Обратно шла пешком, потому что автобус был через два часа. Гравийка, поля, потом просёлочная. От жары у меня заболел затылок. Я вошла в дом, села на кухне, поставила чайник и долго смотрела на банку.

Мне сорок семь. Я преподаю биологию в средней школе. Замужем двадцать один год. С Володей мы познакомились на кафедре - он тогда сам был аспирант, я недавно защитила диплом. Мы вырастили дочь, Соня закончила бакалавриат, живёт в Питере. У нас квартира на Академической, дача от мамы, две машины, привычка ложиться в одно время, привычка молчать за завтраком, потому что оба не любим утренний разговор. Володя хороший человек. Я тоже хороший человек. У нас правильная спокойная жизнь.

Уже несколько лет я замечала за собой странное - тело как будто перестало помнить, что оно тело. По утрам я одевалась, не глядя в зеркало. Ходила в бассейн два раза в неделю, потому что "полезно". Кожа под пальцами других людей отзывалась спокойно, знакомо - как своя. Ничего не хотелось, потому что и так всё было. Я не жаловалась. Я даже не задумывалась. Просто это шло. И шло уже, наверное, лет пять.

Вечером я пошла к забору. Николай был у улья, в белой сетке. Я стояла и смотрела на его руки. Он не делал ничего особенного - вынимал рамку, легонько встряхивал пчёл щёткой, ставил обратно. Руки двигались уверенно и без спешки, как будто выполняли давно отработанную партию. У основания большого пальца у него был длинный шрам - я помнила его ещё с той весны, когда Валя рассказывала про несчастный случай с циркуляркой. Шрам от солнца отсвечивал розовым.

- Оля.

- Извини. Я не хотела мешать.

- Не мешаешь. Иди сюда.

Я перелезла через низкую доску - забор у нас чисто символический, две горизонтальные жерди, - и остановилась в двух шагах от улья.

- Дай руку. Не бойся. Они сейчас сытые.

Я протянула. Он снял сетку, взял мою ладонь в свою, поднёс к рамке. По медовым сотам ползли две пчелы, важные, спокойные. Одна перешла мне на кончик указательного пальца, посидела и улетела.

- Она бы тебя ужалила, если бы что-то было не так, - сказал он.

- Что должно быть не так?

- Резкое движение. Страх. Пчёлы страх слышат. Прополис пахнет иначе, когда мы боимся.

Я усмехнулась. Он посмотрел на меня одну лишнюю секунду. Не мужским взглядом - просто одну лишнюю секунду. Отпустил руку.

Я вернулась к себе. Долго стояла у зеркала в прихожей, и там впервые за долгое время посмотрела на себя внимательно.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.