Меня зовут Константин Пётрович, мне пятьдесят восемь. Радиолюбителем я стал в четырнадцать, самолично паял приёмник в кладовке. К двадцати я был солдатом срочной службы на маленьком метеорадиопосту за Мончегорском, номер "сорок третий". Позывной - RA1SPM. R-Alpha-один-Sierra-Papa-Mike. Ирка племянница вчера спросила: "Papa-Mike - это что". Я ответил: "Papa - пикет. Mike - брат двоюродный". Она уточнила: "А Sierra?". Я сказал: "Sierra - станция. Хочешь, расскажу, как эта Sierra в моей жизни случилась?". Она села на пол у камина, поджав ноги, и сказала: "Хочу".

Ну ладно, налей чай. Только сначала о том, что такое сорок третий пикет.

Восемьдесят восьмой год, ноябрь. Между Мончегорском и Ловозером, в пятидесяти километрах от ближайшей дороги, - метеорадиостанция. Одна изба-пятистенка на пятерых. Дизельная в пристройке, будка антенн на четырёх лиственничных столбах, туалет - сарай с дыркой в двадцати метрах, ходить туда зимой в одних портянках было делом принципа. Нас пятеро: старлей Аксёнов, начальник; старший сержант Гончар, замполит и печник; я, оператор радио и метеонаблюдения; Ильхам - дизелист, кашевар; Стёпа - на всё про всё, свежий призыв, худой и белобрысый. Кроме нас - двое хаски у крыльца, Гай и Труд, и рация "Р-140" размером с телевизор. И карта Кольского на стене, в которую я до сих пор иногда смотрю.

Служил я к тому ноябрю восьмой месяц из двадцати четырёх. Родом из Кировска - от нас до сорок третьего лететь час пятнадцать по прямой, только прямой ветка вертолёта не гоняла. Так что "в отпуск домой" было понятие абстрактное. Мама писала письма. Мишка, брат двоюродный, служил на соседнем посту "Тумба-два", нас разделяло сто километров сопок, мы иногда через эфир перекликались.

Тем утром пятого ноября запросили аварийную посадку. Стёпе стало худо ночью, живот твёрдый, температура тридцать восемь и восемь. Я передал открытым текстом, санавиация подтвердила: вылет через сорок минут. Аксёнов ругался вполголоса - прогноз давал шторм к вечеру, а "сорок минут" вертолёту в такую погоду не гарантия ничего.

МИ-восьмой сел на нашу расчищенную площадку в четверть первого. Из кабины первым выскочил бортфельдшер - я думал, будет дед в валенках, а вылезла женщина. Тёмные волосы, короткая стрижка, зимняя куртка санавиации, красный вязаный шарф в два оборота. Ей было - тогда я, конечно, не мог угадать - тридцать два. Валентина Никитична, представилась она мне у трапа, вырывая из своей сумки шприц и что-то в ампулах. "Где больной? Ведите".

Стёпе стало полегче от укола через две минуты. Она осмотрела его быстро, показала пилоту большой палец: аппендицит, срочно в Мончегорск. Стёпу вынесли на носилках. Она задержалась на две минуты - расстегнула у крыльца свою сумку, достала журнал и сказала: "Аксёнов, я тебе за квартал третий раз прилетела и ни разу не осмотрела народ. Оставь меня на сутки, я к пятнице освобожусь, за мной вылетят". Пилот из кабины кричал ей в спину: "Валь, синоптики штормовое дают, ты вылетай сейчас". Она ответила через плечо: "Значит, штормовое отсидим, план мне не важнее вашего винта".

Пилот пожал плечами, закрыл дверь. Вертолёт ушёл. Стёпа улетел с ним. Валентина Никитична осталась.

Пурга накрыла нас через два часа. Не сразу как из ведра - сначала ветер поднял снег с сопки за постом, потом видимость упала до десяти метров, потом до двух. К вечеру от избы до дизельной ходили по верёвке, натянутой ещё осенью. Гай и Труд ушли под крыльцо и на трое суток стали частью крыльца.

Изба у нас - большая комната с печкой в центре, кухня с длинным столом, две маленькие клетушки по бокам (одна моя, оператора: там радио "Р-107" и раскладушка; другая старлея). Общий сортир, если что, был на морозе, поэтому ночью пользовались ведром в сенях. Аксёнов, ни секунды не сомневаясь, решил так: Валентина - в мою клетушку, я - в общей у печки, Гончар - с Аксёновым в его комнате, Ильхам - на кухне. Мою радиовахту он не отменял, только сдвинул на общую половину: перетащили Р-107 и раскладушку к печке, я сидел там.

Первый вечер прошёл на удивление обыкновенно. Валентина сняла куртку, оказалась в шерстяной кофте и брезентовых форменных штанах, у горла - тельняшка с голубой полосой, санавиационная. Ходила по избе как своя. Аксёнов достал спирт (у нас был для протирки контактов), развели, налили ей по её просьбе - "медицинский, одну". Мы пили с чаем. Ильхам сварил кашу с тушёнкой и почему-то сушёной черникой (пункт выдачи в Оленегорске выдавал странные наборы). Гончар травил про Афган, где не был, но начитался у племянника-афганца. Валентина слушала спокойно, не поправляла, только один раз сказала: "Гончар, ты бы Мишку, племянника моего, если увидишь, отдельно послушай - он лучше знает". Гончар засопел и переключился на рыбалку.

Радиоприёмник ловил "Маяк" через треск. Валя знала слова. Пела вполголоса, себе, за шитьём - она у меня свою рубашку зашивала на плече, распустился шов. "Только этого мало". Я записывал сводку через каждые три часа - минимальная температура, направление ветра, порывы, снег в миллиметрах. К полуночи в графе "порывы" стояло "34 м/с", это шкала штормового. Я передал в эфир кодом. Мурманск подтвердил. Аксёнов посмотрел журнал, кивнул, ушёл спать.

Второй день пурга крепчала. Из избы никто не выходил больше, чем на десять минут - только по верёвке в дизельную и обратно. Ильхам обморозил щёку до синяка. Валентина отогрела его гусиным жиром из аптечки, показала как правильно, чтоб не было ожога. Днём она подошла ко мне на радиовахту - я делал сводку за пятнадцать. Села рядом на табурет, смотрела как я пишу. У меня почерк был мелкий, круглый. Она сказала: "У тебя чистая рука. Ты после школы или после техникума?".

- После восьмого класса пошёл в радиотехникум в Мурманск. Недоучился, в армии доберу. У меня радиолюбительский с четырнадцати.

- Позывной какой?

- Пока никакой, курсант. После армии буду думать.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.