Лёша уезжал в шесть, и до этого момента Татьяна всё держала в порядке.

Машина Серёги стояла у калитки с открытым багажником, четверо парней грузили в неё рюкзаки, гитару в чехле, какой-то ящик с пивом, который купили вчера, но не открыли. Лёша вышел последним, обнял её - он стал её выше уже два года назад, и до сих пор всякий раз, как обнимал, она чуть удивлялась, что её сын - взрослый человек, а не тот шестилетний, который однажды на этой же террасе уснул в гамаке и она его несла в дом, удивляясь его весу.

- Мам, я тебе позвоню вечером, - сказал он. - Не воюй с шиповником, дорежем в следующий раз.

- Дорежем сегодня. Илья остался.

Лёша оглянулся на Илью, который стоял у крыльца с лопатой, и кивнул:

- Ну, дорежете. У него электричка в одиннадцать сорок.

- Я помню, - сказала Татьяна.

Машина уехала. Пыль на дороге стояла дольше, чем хотелось бы; пахло горячим асфальтом и сухой сосной - этот июль был сухой, и сосна на участке давно отдала всю свою смолу первому солнцу. Татьяна постояла у калитки, помахала вслед, хотя машину уже не было видно - это был жест для себя, не для них.

Потом обернулась.

Илья стоял всё там же, у крыльца, и не делал вид, что её рассматривает. Высокий, худой - такой худой бывает у людей, которые после армии не успели набрать обратно прежний вес и уже не наберут. Серая выцветшая майка, кеды на босу ногу, лопата у ноги. Двадцать пять. На три года старше Лёши, но в общей компании это никогда не звучало - он был просто Илья, один из тех, с кем сын курил на чёрной лестнице журфака.

- С какого конца? - спросил он.

- С того, который к фундаменту, - сказала Татьяна. - Если он не выйдет - поедем завтра в Леруа за пилой.

- Поедете, - поправил он. - У меня завтра защита практики.

Она не сразу сообразила, что он сказал "поедете", а не "поедем", и что это была мелкая, ровная вежливость, а не намёк. Она к ней не была приучена - в их доме разговаривали быстро, перебивали, переходили на ты с первого вечера. Илья этого не делал.

- Тогда поеду, - сказала она. - Дай мне вторые перчатки.

Куст рос у юго-восточного угла дома больше двадцати лет. Татьяна с мужем посадили его в первое лето на этой даче, потом муж пропал из её жизни, а куст остался. Теперь он подошёл к фундаменту вплотную - корень уходил под бетон, ветки выламывали штукатурку. Решение убрать его принималось трижды и трижды откладывалось.

Они работали молча. Татьяна копала вокруг корня, он отрубал боковые ветки секатором, складывая их на тачку. Шиповник колол через перчатки, и колол через рубашку тоже - она чувствовала, как один шип сидит в её плече, под лопаткой, но снимать рубашку при нём она не собиралась. Пахло пыльно - так пахнут лепестки шиповника в конце июля, не цветочно, а как-то по-сухому, как пахнет старый травник в шкафу.

Где-то за лесом, за полем - она знала, что за платформой, - прошла электричка. Девятнадцать сорок восемь, на Москву. Татьяна не подняла головы, но запомнила.

- У вас муравьи в корне, - сказал Илья. Это была вторая его реплика за час; первая была "дайте секатор" сорок минут назад.

- Они уйдут, когда мы куст вытащим.

- Не вытащим сегодня. Корень глубже, чем кажется.

Она выпрямилась, опёрлась лопатой. Спина у неё была мокрая под рубашкой, и она знала, что льняная ткань прилипла; знала и что лучше об этом не думать. Сорок семь - это возраст, когда мокрая под лопаткой ткань больше не "лето", а напоминание о том, что у тебя есть тело.

- У вас под лопаткой шип, - сказал Илья. - Левая сторона.

Она оглянулась через плечо. Действительно - крошечная веточка с двумя шипами, зацепилась за рубашку и торчала, как пёрышко.

- Достанете?

Он подошёл сзади, аккуратно - она почувствовала, как он близок, прежде чем увидела его руку - и снял веточку с ткани. Не задел кожу. Отступил.

- Спасибо, - сказала Татьяна.

- У вас, должно быть, ещё один в самой ткани. Снимите потом - поглядите.

"Снимите потом - поглядите". Она про себя усмехнулась - он строит фразы так, как будто читал журнал "Юность" восьмидесятых годов. Это было новое - она привыкла, что мальчики Лёшиного круга говорят либо как-то по-английски короткими словами, либо матом. У Ильи был третий способ.

- Откуда ты такой?

Он не ответил сразу.

- С Орла, - сказал. - Бабка меня учила говорить.

Прошла кукушка где-то в лесу - далеко, через две электрички. Татьяна посчитала: четырнадцать раз. Хороший знак, если верить.

К восьми стало понятно, что куст они сегодня не вытащат - корень уходил наискось под бетон, нужна была толстая пила. Татьяна воткнула лопату в землю, сняла перчатки.

- Хватит. Пошли есть.

Илья кивнул, собрал ветки в тачку, увёз её к компостной куче за баней. Когда вернулся, она уже была в доме - мыла руки на кухне, и плечи у неё ныли. Шип под лопаткой действительно был - она нашла его и вытащила перед зеркалом в прихожей; на коже остался крошечный след.

Илья помыл руки после неё, постоял у окна.

- Что-нибудь надо?

- Помой огурцы. На подоконнике.

Он начал мыть огурцы, она достала из холодильника холодец с утра, поставила греть картошку. Кухня была старая, девяностых годов, с полированным шкафом-горкой, где за стеклом стояли чешские чашки, привезённые когда-то её матерью; они никогда не использовались, но всегда были там. Татьяна смотрела на эти чашки, потому что не хотела смотреть на спину Ильи, который стоял в двух шагах у мойки.

- У тебя завтра защита практики, - сказала она. - В котором часу?

- В десять.

- А ты у нас тут ужинаешь.

- Я успею. Электричка в одиннадцать сорок. До Москвы час, в час лягу, в десять как огурец.

Она усмехнулась. Огурец у него был в руке.

Сели. Татьяна налила себе бокал белого - у неё была привычка, один бокал летом по вечерам, - Илье предложила чай. Он не возражал. Это её слегка покоробило - она ждала, что он попросит хотя бы пива, и она бы тогда поставила границу: "у тебя поезд". Он не дал ей поставить границу. Он просто не хотел.

Они ели. Холодец был с чесноком, как Татьяна любила, картошка - с укропом. Илья ел спокойно, ровно, как ест человек, который умеет быть голодным.

- Татьяна Викторовна, - сказал он через паузу. - Я у вас здесь уже был. Дважды.

Она положила вилку на край тарелки.

- Когда?

- В феврале и в марте. На день рождения у Лёши. И потом просто на пельмени - он позвал четверых, четвёртый отвалился, я был третий. Вы готовили пельмени, расспрашивали меня про практику, я сказал, что иду в "Огонёк". Вы сказали, что они уже не такие, как в восемьдесят пятом.

Татьяна попыталась вспомнить. Не вспоминалось. Пельмени помнила - то есть знала, что они были; могла бы назвать число. Из четырёх лиц помнила Серёгу и Кольку, потому что они были громкие. Третьего - нет. Лицо, имя, разговор - нет.

- Прости, - сказала она. - Не помню.

- Это нормально, - сказал Илья. - Я был тихий. - Помолчал. - Я к вам потом возвращался в голове.

Она не нашла что ответить и поэтому ничего не сказала.

- И не надо отвечать, - добавил он. - Я просто рассказываю.

За окном прошла электричка двадцать один сорок восемь.

- Илья, - сказала она через минуту. - У тебя через полтора часа поезд.

- Я знаю.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.