Рация в кают-компании захрипела в три часа дня. Игнат пришёл с нижней площадки, в синем пыжиковом свитере поверх рубашки, вытер ладонь о штанину и взял трубку. Аня сидела на низкой деревянной табуретке у окна, отогревая пальцы об эмалированную кружку.

- Толбухин, приём.

- Толбухин, это Кронштадт-три. По погоде. Ветер двадцать два, к вечеру до двадцати восьми, волна метр восемьдесят. Лодку не выпускаем. Завтра к девяти - если стихнет.

- Понял. Гостья остаётся.

- Гостья остаётся. Подтверди по форме.

- Подтверждаю. Толбухин закончил.

Он положил трубку, не оборачиваясь к Ане. На стекле у её виска оседала водяная пыль - мокрый снег шёл уже третий час, не сверху, а наискось, с северо-запада. За окном был серый сектор моря, узкая полоса прибрежного льда у самой кладки фундамента и больше ничего - горизонт растворился в снежной мути ещё к полудню.

- Слышала? - спросил Игнат.

- Слышала.

- Ну, значит, ещё ночь.

Он сказал это так, как говорят про погоду - без сожаления и без приглашения. Аня кивнула и отпила чай. Чай был чёрный, грузинский, в железной коробке на полке стояло ещё три таких же коробки и кусковой сахар. Запасы у него были устроены как у человека, который привык к тому, что лодка может не прийти.

В коридоре между кухней и фонарной башней пахло керосином и морским ветром одновременно - керосин шёл из кладовки, где у Игната стояли запасные лампы и канистры на случай, если выключат электричество, а ветер задувал через узкое забранное решёткой окошко над дверью. Запахи смешивались ровно посередине коридора, и каждый раз, когда Аня шла оттуда в кухню или обратно, она проходила сквозь эту смесь как сквозь занавес.

Камера и две запасные плёнки лежали в её сумке у входной двери. За первый день она сняла внешний фасад, нижнюю комнату с медным насосом, лестницу с чугунными ступенями и фонарную - линзу Френеля под потолком, гранёное стекло в кадре. Журналу нужно было ещё два кадра - портрет смотрителя на фоне моря и общий план изнутри. Портрет она планировала снять сегодня. Теперь у неё был ещё один вечер и одно утро.

После рации он вернулся к своему насосу. Аня надела куртку, шарф, ботинки, повесила камеру на шею и вышла на круговую галерею.

Ветер ударил в лицо сразу - мокрый, плотный, с песком и чем-то ещё, может быть, мелким льдом из брызг. Она прошла половину круга, держась за чугунные перила. На северной стороне видно было только серое; на южной - серое и тонкая, прерывистая линия Кронштадта вдалеке, на горизонте, такого узкого, что в видоискатель он не входил. Она сделала три кадра - башня снизу вверх, льдина у фундамента, своя рука в перчатке на перилах. Последний - без задумки, просто проверить, как ляжет свет.

Когда она вернулась внутрь, в коридоре опять стоял тот же занавес - керосин и ветер. Игнат сидел у нижней лестницы, отвинчивал крышку с какой-то железной коробки, на полу рядом лежал маленький разводной ключ.

- Что чинишь?

- Помпа. Подаёт воду из бака на верх. Зимой иногда схватывает.

- И часто такое?

- Раз в неделю. В шторм чаще.

Он не поднимал глаз от железки. Руки у него были крупные, спокойные, с короткими ногтями. На указательном пальце левой руки старый, давно зашитый шрам - поперёк, тонкий. Аня посмотрела на этот шрам секунду дольше, чем хотела, и отвела взгляд.

- Свет когда дашь?

- В пять. Темнеет рано.

Она поднялась на кухонный этаж, разложила камеру на столе, протёрла объектив сухой тряпкой от соли. Через час над крышей наверху что-то щёлкнуло, и где-то в самой верхушке башни тяжёлый механизм начал свой медленный круг - Аня услышала это даже через два этажа. Линза Френеля шла по своим направляющим с глухим, мерным звуком, по полному кругу за двенадцать секунд. Она засекла. Двенадцать ровно.

Ужин был в шесть. Игнат открыл две банки сайры в масле, отварил картошку, нарезал чёрный хлеб. Поставил между ними соль в открытой коробочке и масло в маленькой эмалированной мисочке. Сел напротив. Налил из чайника по первой кружке.

- Тебе как жить тут? - спросила Аня. - Восемь лет, я слышала.

- В августе будет восемь.

- Не скучно?

Он подумал. Подумал не для вида - Аня видела, что он действительно перебирал внутри ответ.

- Бывает. Не каждый день. - Помолчал. - Я двадцать пять лет на лодке. Под водой. После лодки берег непривычен. Здесь - не берег. Здесь между.

- А семья?

- Нет уже. Двенадцать лет.

Сказал он это спокойно, без интонации жалобы, как сообщают факт о погоде в другом регионе. Аня кивнула и больше не спрашивала.

Над ними наверху линза прошла полный круг. Двенадцать секунд. Ещё круг. Аня слушала, и где-то под рёбрами у неё сел этот ритм - медленный, механический, как метроном, заведённый кем-то очень давно.

- Расскажи про лодки.

- Что рассказать.

- Не знаю. Что хочешь.

Он помолчал, провёл ладонью по щеке. Налил вторую кружку.

- На лодке ты не видишь ничего. Только приборы. Иногда в перископ - кусок неба. Здесь я первые полгода смотрел на воду как на чудо. На свет в воде, на лёд, на чаек. - Поднял глаза. - Потом перестал.

- Перестал?

- Привык. Стал смотреть на огни кораблей. На буи. Это работа - буи, корабли, погода. Лица - нет.

- Каких лиц?

- Никаких. Через меня в год проходят человек десять - лодочники, инспекция, ремонтники. Я их вижу глазами, как корабли. Не запоминаю.

Он замолчал, провёл пальцем по краю кружки. Аня налила им обоим третью. Кипяток в чайнике уже остывал, чай шёл темнее.

- А меня?

Он посмотрел на неё прямо. Не как смотрят, когда хотят что-то сказать, а как смотрят, когда уже сказали внутри и нужно только произнести.

- Тебя сегодня смотрел. - Помолчал. - Восемь лет смотрел на огни. Сегодня впервые посмотрел на человека. Не как сделка, не как "давай". Чтобы ты знала. Это надо сказать.

Аня не сразу нашла, что ответить. Внутри у неё прошло что-то тёплое - не возбуждение, а другое: что её увидели целиком, без подвода, без хода. Она была готова к любым другим словам - к тому, что одинокий мужчина на маяке скажет лишнее или, наоборот, начнёт показывать, что ему ничего не нужно. Этого она не ждала. Он сказал и сразу замолчал - и в этом молчании ничего от неё не требовалось.

- Спасибо, - сказала она тихо. - Я тебя слышу.

Он кивнул. Не ждал ответа. Допил третью кружку.

В коридоре между кухней и фонарной башней керосин с ветром встретились снова, когда Игнат пошёл вниз закрыть нижнюю дверь на ночь. Аня сидела ещё минуту одна, и наверху линза провернулась - полный круг, двенадцать секунд.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.