Лена прилетела в Венецию вечером девятнадцатого декабря, и пока такси из Местре по обледенелой автостраде везло её через равнину к подножью Доломит, она смотрела в окно, где сначала проносились заводские огни, потом начались тёмные поля, а потом дорога пошла вверх, и за стеклом стало видно, как невысоко висят облака. Водитель почти не говорил по-английски, она почти не говорила по-итальянски. Через полтора часа он остановился у деревянного крыльца с медной табличкой "Albergo dei Larici" и сказал "arrivati". Лена расплатилась, вытащила чемодан и стояла секунду на ступеньках одна, в темноте, в которой пахло сосной, дымом и чем-то ещё, чему названия она не знала.

В холле горел камин. Молодой мужчина в сером свитере встал из-за стойки, улыбнулся медленной итальянской улыбкой и сказал её фамилию с ударением на последний слог. Регистрация прошла спокойно. Он отдал ей ключ - настоящий, с латунной биркой, не карту - и проводил по широкой деревянной лестнице на второй этаж, в номер, где была одна кровать, одно кресло, балконная дверь и шкаф из тёмного дерева. Запах в коридорах стоял густой и сладковатый, как если бы где-то рядом топили смолой. Это была лиственница, объяснил мужчина по дороге. Стены подогреваются изнутри, дерево "потеет". Привыкаешь за день.

Она поужинала одна в почти пустом ресторане. Зал был длинный, с двумя каминами, тёмные балки на потолке, на стенах - старые лыжи и медные кастрюли. За соседним столиком молча сидела немецкая пара лет шестидесяти; они изредка обменивались короткими репликами и пили красное. В другом конце зала ужинала семья из Милана с мальчиком восьми или девяти лет - мать разговаривала с мальчиком терпеливо, отец листал что-то в телефоне. Лена их слушала вполуха, не понимая слов, и это её устраивало. Официант - пожилой, с тёмными бровями и медленными движениями - принёс оленину с поленьевым соусом, картофель, запечённый с горным сыром, и графин рябиновой грaпы. Объяснил пальцем в воздухе, что грaпа здесь местная, не из магазина. Лена пила маленькими глотками, смотрела в открытую плиту, где медленно горело сухое полено, и думала, что наконец, впервые за этот год, она не одинока, а одна. Это была разница, которую она не могла сформулировать в Москве, где "одна" и "одинока" сливались в одно слово, но здесь, в почти пустом зале, под потрескивание дров и низкий гул вентиляции, формулировка нашла сама себя. Одиночество в Москве было обязанностью - ходить на работу, поддерживать друзей, варить ужин, идти на свидание, объяснять матери в телефоне, что у неё всё хорошо. Здесь у неё не было ни одной обязанности. Никто не знал, что она здесь. Даже мать думала, что она в Подмосковье на корпоративном выезде. Это враньё было лёгким и нужным.

После ужина она поднялась к себе. На балконе было холодно и тихо. Облака висели у самых крыш, гор не было видно - только серая взвесь и где-то в её толще угадывался силуэт ближайшего склона. Где-то далеко работал маленький двигатель - может, снегоуборщик, может, генератор. Внизу, под балконом, единственный фонарь освещал расчищенную дорожку, и было видно, как тонкая позёмка стелется по асфальту. Она постояла минуту, ушла внутрь, села на кровать. На прикроватной тумбе лежала открытка с расписанием отеля и приветствием от управляющего, написанным от руки по-английски с лёгкими ошибками. Лена прочитала её до конца, улыбнулась последней строчке - "we hope your stay will be quiet as the mountains" - погасила свет и легла. Уснула сразу.

Второй день был тихий, серый, с густым низким небом. Лена встала поздно, спустилась к завтраку в десять, когда в зале оставались только трое - старик-англичанин с книгой и пара немцев, которые сегодня говорили друг с другом ещё короче, чем вчера. Завтрак был простой и хороший: горный сыр, мёд, тонкая ветчина, свежий хлеб с маленькими дырами от тмина, и кофе. После завтрака она прошла по расчищенной тропе вокруг отеля. Тропа делала петлю по парку, поднималась к смотровой площадке, где сейчас не было никакого вида - облака сошлись плотной серой плёнкой, - и спускалась обратно. Снег скрипел под ботинками, было градуса три ниже нуля, не холодно, а ясно. Она прошла петлю дважды, на втором круге сняла шапку и шла с непокрытой головой. Потом выпила в баре глинтвейн, который тут называли *vin brul?* и который пах гвоздикой и апельсиновой коркой, а под него ела крошечное миндальное печенье из вазочки на стойке. Бармен - молодой, бородатый, с татуировкой какого-то горного силуэта на запястье - расспрашивал её, откуда. "Mosca", - сказала она, и он понимающе кивнул и налил ещё. Потом она сидела в шале у окна и читала. Она привезла с собой третий том Пруста, который купила в Москве два года назад и так и не открыла. Пруст шёл медленно, как и всегда, но в горах он почему-то шёл легче - может, потому что снаружи время тоже шло медленно. После Пруста была долгая тёплая ванна с солями, которые лежали в плетёной корзинке на полке. После ванны она спустилась в холл.

В холле было пусто, только в одном из глубоких кресел у камина сидел мужчина в очках и читал с карандашом, что-то изредка отмечая на полях. Свет от камина падал на левую половину его лица. Лена прошла к креслу напротив, открыла своего Пруста и не читала. Силуэт за камином был ей знаком. Не настолько, чтобы можно было идти и здороваться, но и не настолько, чтобы можно было сидеть напротив и не смотреть.

Он поднял голову, и она увидела его глаза.

- Лена, - сказал он. Не вопросительно, а как будто проверял, помнит ли он то, что и так знает. - Лена Корецкая.

Она не сразу нашла слова. Кивнула. Он встал, подошёл и сел в свободное кресло у её камина, на расстоянии двух метров. Двенадцать лет - он постарел; виски почти полностью седые, оправа очков другая, тоньше и легче, чем у того Мамедова, которого она помнила. Но глаза те же, и голос тот же, и манера сначала молчать секунду, а потом говорить - та же.

- Аркадий Витальевич, - сказала она наконец.

- Просто Аркадий, - он улыбнулся, не широко. - Сейчас, я думаю, уже можно.

Они говорили минут пятнадцать, не больше. О книге, которую он читал, - это был ранний Бродский, чьим-то подарочным изданием, тяжёлое тиснёное "Brodskij" на корешке. Он показал ей карандашные пометки на полях: где Бродский цитирует Цветаеву, где - Заболоцкого, где обходится без цитат, но узнаваем ритм. Это была работа, которая никогда не превратится в статью; он делал её для себя. "Я когда?то перестал писать, - сказал он. - Сейчас просто читаю". О том, что она в IT теперь, продакт-менеджер в большом банке, не имеет почти никакого отношения к филологии, что Москва за двенадцать лет успела стать совсем другой, а она вместе с ней, и что она не уверена, нравится ли ей это "другая". О том, что он профессор, заведует кафедрой, что у него двое учеников сейчас, оба умные, оба ленивые. Что приехал на конференцию в Падую, прилетел заранее, чтобы побыть в горах: "В Москве в декабре я задыхаюсь". Что приехал один, потому что один уже четыре года.

- Жена, - сказал он, и это было всё, что он сказал. Лена кивнула. Он понял, что она поняла, и не стал продолжать. Она вспомнила его жену, которую видела дважды - на каком-то факультетском мероприятии и один раз случайно в коридоре. Маленькая женщина с тонким лицом и удивительно прямой спиной. Лена не сказала, что помнит.

Она не сказала и про развод. Это можно было оставить на другой раз - Лена в этот момент уже допускала, что другой раз будет. Странно было, что она это допускает спокойно, без той внутренней сирены, которая обычно у неё включалась при встрече с чем-то "значимым".

Они пожелали друг другу спокойной ночи. Поднимаясь по лестнице, она прошла мимо двери его номера и услышала, как с обратной стороны он открыл балкон. Тёмное дерево пахло смолой, и в этот раз она это заметила - раньше запах был в коридоре фоном, теперь он стал её собственным, как будто за один разговор она научилась его узнавать.

В номере она легла и долго лежала. Думала о том, что её удивляет не то, что он здесь, а то, что встреча её не оглушила. Она представляла эту встречу - не в Доломитах, а в общем виде, в течение многих лет - и в её фантазиях встреча всегда была драматической: дрожь, потеря слов, тяжёлое сердце. А получилось пятнадцать минут спокойного разговора с человеком, которого она хорошо знает. Считала, сколько раз за двенадцать лет вспоминала его. Сбилась на десятом и поняла, что считать дальше нечестно - потому что не каждое воспоминание было полноценным, иногда это была только тень имени, мелькнувшая на полминуты. Уснула под утро.

Третий день начал её обездвиживать.

К полудню облака опустились настолько, что окно стало серой стеной, в которой ничего не было видно. К пяти часам пошёл снег, и это был не московский снег, который падает медленно и большими хлопьями, а альпийский - мелкий, плотный, летящий горизонтально. К ужину фуникулёр был закрыт. После ужина в холле появилось объявление, написанное от руки по-итальянски и по-английски, и в нём было сказано, что дороги в долину закрыты как минимум на сорок восемь часов и что отель просит постояльцев не выезжать.

Их было в отеле, считая её, двенадцать человек. Две пары немцев, которые держались своей компанией. Семья из Милана с ребёнком лет восьми. Старик-англичанин с книгой стихов Йейтса, который сидел в библиотеке с утра до ночи. Молодожёны из Праги. Она. И Мамедов.

Так начались дни, у которых не было сюжета.

Завтракали они вместе - это получилось само на четвёртый день, без приглашения, просто она спустилась, увидела его за столиком у окна, он показал глазами на свободный стул, и она села. Они пили кофе и ели сладкую булку с мармеладом и говорили о том, как назывался корпус, в котором она защищалась. "Первый гуманитарный, - сказала она. - Та аудитория в торце, где окно выходило на сосну". Он помнил. Помнил название работы - "Поздняя ахматовская лирика и категория свидетельства". Помнил, какие вопросы ей задал Гаспаров на защите. Помнил, как она отвечала, и даже - как она замолчала на двадцать секунд после одного из вопросов, и как все думали, что она не знает ответа, а потом она ответила в три фразы лучше, чем любой из её сокурсников. "Я тогда очень тобой гордился, - сказал он, и Лена опустила глаза в чашку. - Я никогда тебе этого не сказал". "Не сказал". "Сейчас говорю". Она кивнула, не подняв глаз. Лена удивилась, насколько подробно он помнит, и удивлению не показала, но он, кажется, увидел всё равно - поморщился, как будто от лишнего слова, и сменил тему. Спросил, что она делает в банке. Она рассказала про продукт, над которым сейчас работает - кредитное приложение для самозанятых, - и обнаружила, что ей легко рассказывать ему про IT. Он слушал внимательно, не делая вид, что понимает больше, чем понимает, и не делая вид, что понимает меньше.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.