Маша поставила тарелку с яичницей в раковину и услышала, как в трубке у самого уха её мать переходит к делу.

- Машунь, к тебе на пару дней Тёма заедет. Из Екб через Челябинск на Сочи. Я Ире обещала, что ты примешь.

- Когда?

- Завтра вечером. Автобусом, поздно. Подойдёт?

- Подойдёт, - сказала Маша.

- Он постарел.

- Кто постарел?

- Тёма. Я к ним зимой ездила, ты ж знаешь. Он вырос, конечно.

- Ему девятнадцать.

- Вот именно.

Маша положила трубку, посмотрела в окно. Кировка была пустая в этот будний восьмой час, июньский свет ложился наискось через двор, на брандмауэр напротив. У неё в квартире - двух смежных комнатах с высокими потолками, выкрашенных Игорем в светло-серый три года назад, - было тихо.

Игоря не было год и две недели.

Тёму она помнила худым семиклассником, у которого над бровью был шрам от велосипеда. Лет пять назад на их общей даче под Миассом - пять родительских пар, общий дом, две собаки, картошка в мундирах - он сидел с её отцом и разбирал что-то с проводами, а Маша носила кружки с компотом. Она тогда уже жила с Игорем, и Тёма был для неё высоким ребёнком в спортивном костюме с дыркой на локте.

Машины родители и его были знакомы с восьмого класса школы. Сорок один год. У Маши не было слова, которым он ей приходился, кроме "Тёма". Двоюродным, троюродным, сводным - ничем. Просто - Тёма из дома, в котором все Машино детство было ясно, как пол под босой ногой летом.

Он приехал в четверть одиннадцатого. Маша открыла дверь - и не сразу его узнала.

Шрама над бровью не было видно: его закрывала мягкая, плохо отращённая бородка. Тёма стоял на пороге с рюкзаком за плечом, в серой толстовке с растянутыми манжетами, и пах он одновременно автобусом и ещё чем-то, что Маша узнала раньше, чем поняла.

- Тёть Маш, - сказал он. - Можно.

- Можно, - сказала она и отступила.

Он зашёл, поставил рюкзак, разулся. Маша на полсекунды задержала вдох. Запах от его толстовки был запах "Лотоса" - синего порошка, которым его мать Ира двадцать лет стирает всё подряд, и которым стирали на даче общую кучу, когда Маше было двенадцать. Запах не его. Запах общей детской белой простыни, развешенной во дворе между двух яблонь.

- Ужинал?

- Нет, в автобусе перекусил. Не голоден.

- Чаю?

- Чаю, тёть Маш, да.

Они сели на кухне. Он рассказывал про экзамены, про общагу, про девочку с потока, которая ему "нормальная вообще, но не моё". Маша спрашивала про Иру, про Серёжу. Тёма отвечал коротко, без жадности к слову. Между ответами он смотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы услышать.

В половине первого Маша расстелила ему диван в гостиной. Принесла подушку и плед. Тёма уже стянул толстовку, остался в футболке. Шея у него была загорелая до ключиц, ниже - белая.

- Спокойной ночи.

- Спокойной, тёть Маш.

Она закрыла за собой дверь, легла к себе и долго смотрела в потолок. За стеной он не ворочался.

Второй день они провели в городе. Гагаринский парк, кофе в "Цвилинге", пельменная на Кирова с керамическими тарелками, кино в "Урал-Сити" - какой-то итальянский фильм про мать и сына, который Тёма выбрал, посмотрев в афишу полминуты. В кинозале они сидели через одно кресло, как раньше сидели на дачной веранде - он и она и пустое между ними, заполненное родителями за круглым столом.

На выходе он сказал:

- Хорошее кино. Грустное только.

- Грустное.

- А ты грустишь часто? - спросил он и сразу: - Извини. Глупый вопрос.

- Иногда.

- После Игоря?

Маша посмотрела на него.

- Мама сказала?

- Сказала, да. Я не спрашиваю просто так, тёть Маш. Я не хочу лезть.

- Я знаю.

Они шли по проспекту Ленина к набережной Миасса. Вечер парил, асфальт держал дневной жар. Над миасской поймой на западе уже стояла серо-чугунная стена облаков.

- Гроза будет, - сказала Маша.

- К ночи.

Они дошли до парапета. Миасс был мутно-зелёный, неподвижный. Тёма опёрся локтями на перила, и она увидела сбоку: у него на скуле дёрнулась мышца.

- Тёма.

- Да.

- У тебя кто-нибудь есть?

Он посмотрел вперёд, не на неё.

- Нет.

- Совсем?

- Совсем. Я не спешу.

- А было?

- Один раз. На первом курсе. Не считается.

Маша не стала спрашивать, почему не считается. Они постояли молча. Над поймой ударила первая зарница, без звука. Потом вторая. Гром пришёл через десять, наверное, секунд - далёкий, как будто катился по ту сторону холма.

- Пойдём, - сказала она.

Дома гроза догнала их в одиннадцать. Маша заварила чай в чёрных эмалированных кружках с мелкими трещинами - её бабушкиных. Они сидели на кухне с одной лампой - той, что над столом, абажур из соломки, советская. Молния - пауза - гром. Через семь секунд. Гроза стояла над городом.

- Тёма, - сказала Маша. - Расскажи мне про дачу. Я редко езжу. Что там сейчас.

Он рассказал. Что Машин отец перекрыл крышу прошлым летом, что собаки умерли обе с разницей в полгода, что Ира посадила малину вдоль забора и она пошла. Маша слушала и смотрела на его руки на кружке. Большие, с длинными пальцами. На указательном - белая полоска шрама от ножа. Он перехватил её взгляд.

- На рыбе. На юбилей дядь Вить.

- Помню.

Молния. Пауза. Гром.

- Тёть Маш, - сказал Тёма негромко. - Я тебе одну вещь скажу.

- Скажи.

- Сейчас не скажу. Не хочу за чаем. Просто - будет, и я скажу.

- Хорошо.

В полпервого они допили. Тёма встал, сполоснул кружки. Маша смотрела ему в спину. Толстовку он снял ещё на кухне, остался в той же футболке. На правой лопатке у него была родинка, которую Маша смутно помнила - мокрая после купания, у него тогда лет десять было. Сейчас он был на голову выше неё. Родинку она узнала.

- Спокойной ночи, тёть Маш.

- Спокойной.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.