Директор круиза - это не должность, это часы. Не наручные, а те, что тикают у тебя в голове с шести утра до последнего пьяного, которого швейцар вынес с музсалона. У меня всё было в клеёнчатом блокноте, потёртом на углах, и всё карандашом. Карандашом, потому что на теплоходе ничего не бывает по плану дважды. Завтрак в восемь, но кок проспал - стираю, ставлю восемь пятнадцать. Стоянка два часа, а капитан говорит полтора - стираю. За три навигации я исписала два таких блокнота и половину третьего.

Правило номер один я знала лучше, чем расписание. С пассажирами - нельзя. Никак. Поймают - спишут на берег в ближайшем порту, и всё, конец сезону. А сезон - это мой год. Одиннадцать суток тут, двенадцать там, с мая по сентябрь, и деньги за всё лето в одном конверте. На берегу я никто, а тут я расписание. Так что руки при себе, глаза в блокнот.

Этот рейс выкупили целиком. Нижегородский завод "Волгоприбор", шестьдесят лет, сто тридцать человек заводских от Нижнего до Астрахани и обратно. Гуляли с первого дня. Ещё трап не убрали, а в музсалоне уже хлопнуло шампанское, и толстый мужик в галстуке кричал, что за шестьдесят лет завод пережил всё и ещё этих переживёт. Я стояла у трапа, отмечала посадку, а сама уже слышала, как в четырнадцать ноль-ноль надо кормить первую смену, а они все пьяные, а вторая смена придёт злая, потому что первая не встанет из-за стола.

Одиннадцать суток гулянки. Жара под сорок, Волга плоская, как стекло, а на кормовой палубе - магнитофон, кассеты, "Ласковый май" вперемешку с чем-то заводским под баян. Я это всё держала карандашом. Кто где, во сколько, что налито, кому уже хватит.

В Казань пришли на второй день. Стоянка до семнадцати, все на экскурсию в кремль - я построила их у трапа в четырнадцать двадцать, пересчитала, отдала гиду. Сто с лишним человек потекли вниз по трапу, в панамах, с фотоаппаратами, кто-то уже с бутылкой "Балтики" в кармане.

И против них, вверх по трапу, шёл мужчина.

Один. С брезентовой сумкой через плечо, тяжёлой - плечо повело. В гражданском, серая рубашка, рукава закатаны. Шёл спокойно, будто ему не сюда наверх, а домой. Люди расступались, он их не замечал.

Поднялся, встал передо мной.

- Вторая смена во сколько? - спросил.

Не "здравствуйте", не "девушка". Сразу по делу, будто мы уже полдня работаем вместе.

- Обед в четырнадцать и в пятнадцать, - сказала я по-рабочему. - Ужин так же. Расписание на доске у ресторана. Вы сейчас гуляете или обедаете?

- Понял, - сказал он. И всё. Не гуляю, не обедаю.

Пошёл мимо меня к нижней палубе. Я его отшила взглядом - некогда, у меня ещё гид не увёл группу, и кто-то уже потерял свою жену на набережной. Но руки я запомнила. Короткие ногти, обломанные ровно, не грызеные - стриженые коротко. Поперёк большого пальца порез, свежий, тёмная полоска. И на запястье с внутренней стороны - ожог, розовый, гладкий, старый.

Руки как руки. Я вернулась к блокноту. Группа ушла в четырнадцать двадцать шесть, на шесть минут позже, и это я записала. Всё, что позже, я записывала.

Юбилейный банкет был в тот же вечер, в двадцать ноль-ноль, в музсалоне и на кормовой палубе разом - сто тридцать человек в один зал не входят.

Тамаду завод привёз своего - Семёныча, из профкома, с папкой тостов и голосом, как у диктора. Шампанское стояло в ведёрках со льдом, лёд я выбивала из рефкамеры сама, потому что матрос, которого послали, застрял на кормовой у магнитофона. В двадцать ноль пять Семёныч встал:

- За завод! Который делал приборы, когда другие делали вид!

Заводские заревели. Чокались через стол, тянулись, разливали. Потом за директора, потом за женщин цеха, потом за тех, кого нет, - и все встали, и я тоже встала у стены, хотя мне нельзя пить на работе, и не пила.

Танцы начались на корме. Кто-то поставил кассету, магнитофон хрипел, но громко, и Волга под бортом была чёрная и тёплая. Пары кружились, потные, счастливые, чей-то муж уже снял пиджак и танцевал в майке.

Ринат сидел за заводским столом.

Я не знала ещё, что он Ринат. Сидел с краю, ему налили - заводская тётка в блёстках сунула ему полный фужер, "ты чего сухой сидишь", и он не отказался. Держал, пригубливал. Свой среди своих, будто всю жизнь на этом заводе.

Я прошла мимо со стопкой чистых пепельниц, и он поймал меня взглядом.

- Директор, - сказал. - Сядь на минуту. Ноги-то с шести утра.

- С половины шестого, - сказала я и не села.

- Тем более.

- Мне нельзя сидеть с пассажирами.

- А стоять со мной можно?

Я стояла. Поставила пепельницы на стол.

- У вас порез, - сказала зачем-то. - На пальце.

Он глянул на палец, будто забыл про него.

- Консервную банку открывал, - сказал. - Тушёнку. Нож соскочил.

- Ножом тушёнку?

- А чем ещё в дороге.

Тётка в блёстках потянула его за рукав - "Ринат, ну Ринат, пойдём", - Так я и узнала, как его зовут, - не от него. Ринат. Он встал.

- Один танец, - сказал он мне. - За завод. Ты же тут за всё отвечаешь, а сама у стены стоишь. Непорядок.

И я пошла. Не знаю почему. Магнитофон играл что-то медленное, кассета уже подтянутая, плывущая, и он держал меня за спину ладонью - той самой, с порезом, - не притягивал, просто держал. От него пахло не одеколоном, а чем-то чистым и железным, как от нагретого металла. Мы почти не двигались. Вокруг кружились заводские, и никто на нас не смотрел, все смотрели друг на друга.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.