Преподавательница забыла снять метроном с полки. Алина услышала его раньше, чем увидела - медленный сухой щелчок, шестьдесят в минуту, как будто кто-то очень старый ходит по соседней комнате. Полка была у глухой стены, между фотографиями выпусков. Метроном стоял с правого края, маятник качался мерно, и Алина сразу поняла, что его завели не сегодня - а позавчера, или раньше; так бывает с этими старыми деревянными машинками, они держат заряд по неделе и больше.

Она не подошла. Сняла пальто, повесила на крючок у двери, постояла, чтобы привыкнуть к воздуху. В зале пахло канифолью - на станке так и оставались резиновые подушечки, которые они в детстве натирали смолой для сцепления, - и старой паркетной мастикой, и горячим радиатором. Семеро, которые сегодня пришли на встречу, разошлись минут двадцать назад. Лариса Андреевна, их педагог, в этом году вышла на пенсию и приехать не смогла; передала со старостой ключи и просьбу запереть.

Староста уехал в одиннадцать. Кирилл задержался. Он стоял у дальнего окна и смотрел в Бауманский переулок - там медленно шёл снег, освещённый одним фонарём.

- Если хочешь, я закрою сама, - сказала Алина. - Мне всё равно по пути.

- Я подожду, - ответил Кирилл, не оборачиваясь. - Дай постоять минуту.

Она знала эту минуту. Ей самой нужна была такая же - не для воспоминания, а наоборот, чтобы понять, что воспоминания не будет. Зал был тот же. Паркет тот же. Зеркала на трёх стенах. На четвёртой, глухой, висели фотографии в одинаковых тонких рамах - её выпуск, выпуск до неё, выпуск после. Под её фотографией была табличка с фамилиями. Она не подошла прочитать. Помнила.

Зеркало напротив станка ловило её спиной - она это чувствовала, не глядя. У неё была привычка не поворачиваться к зеркалу спиной первой; всегда заходишь в зал боком, проверяешь, потом отворачиваешься. Сейчас она зашла прямо. Не от храбрости. От усталости.

Кирилл наконец отошёл от окна и подошёл к станку. Положил ладонь на полированную перекладину. Канифоль на подушечке против пальцев - он этого не помнил, но рука помнила; он чуть подвинулся, и пальцы легли точно на подушечку.

- Тёплый, - сказал он, не глядя на неё. - Я думал, он холодный должен быть.

- Радиатор близко.

Они стояли по разные стороны станка. Алина - лицом к окну, Кирилл - лицом к глухой стене с фотографиями. В зеркале справа от неё помещались они оба, до пояса. Она этого не проверяла, она это знала - стенка зеркал шла семнадцать метров, и кто бы где ни встал, кто-то всегда был отражён. Это была одна из вещей, к которым она перестала привыкать давно.

- Помнишь Антона Маркина? - спросил Кирилл.

Алина повернула голову на полсантиметра. На полсантиметра, не больше - этого хватало, чтобы посмотреть на его руку на станке, а не на его лицо.

- Помню. Он был мой парный в адажио.

- Я не помнил его имя, пока ехал сюда. Помнил, что у тебя был парный. И что у него были такие, знаешь, длинные пальцы.

- У него были длинные пальцы.

Она сказала это и подумала, что у Антона были не просто длинные пальцы - у него была одна странная особенность ладони, левый мизинец чуть отгибался назад, и когда он держал её за талию в адажио, мизинец ложился отдельно, выше остальных, и это всегда было заметно. Этого она не сказала. Это было её - то, что после никому уже не пригодится.

- Он погиб в четырнадцатом, - сказала она.

Кирилл коротко вдохнул.

- Извини. Я не знал.

- Под Тверью. На дороге. Он тогда уже не танцевал, работал в строительной фирме у отца. Я узнала через год через общую знакомую. Не на похоронах была.

Молчание. Метроном на полке у глухой стены - тика-тика-тика. Алина теперь видела, что маятник идёт в ритм её пульсу на горле; она прижала пальцы под подбородок и считала. Шестьдесят. Возможно, у неё было низкое давление, или возможно, в зале ей становилось спокойно через тело раньше, чем через голову. Это было свойство её тела с детства - оно успокаивалось в этом зале даже когда голова сопротивлялась.

- Зачем ты пришёл? - спросила она, потому что больше не хотела молчать.

Кирилл подумал.

- Чтобы посмотреть, что я перестал быть. Это плохая формулировка.

- Нет, нормальная.

- А ты?

- Я тоже. Не "перестала", но что-то такое.

Она не сказала: чтобы убедиться, что больше нет смысла бояться этих зеркал. Что они меня уже не зацепят. И что не зацепили, потому что я не смотрю. И что я не смотрю - это уже ответ.

Он смотрел на свою левую руку на станке. Не на свою руку в отражении - на свою руку прямо. Алина это заметила и тут же сказала себе, что нет, это просто привычка, у всех так. Но она заметила.

- Лариса Андреевна звонила в декабре, - сказал он. - Сказала, что в следующем году хочет провести выпускной концерт всех выпусков, кто захочет. Тех, кто ещё может. Тебя позвала?

- Позвала. Я не ответила.

- Я тоже.

- У меня сейчас спина не та, - сказала Алина. - Не выдержит даже минуты на полупальцах. Я тебе честно говорю.

- У меня просто нет тела для танца, - сказал Кирилл. - Совсем. Я даже шею не могу повернуть так, как раньше.

Она ждала, что он сейчас попробует - что-то покажет, попытается. Многие мужчины, бывшие танцоры, в зале начинают незаметно проверять себя. Кирилл не пробовал. Он стоял неподвижно, и Алина вдруг подумала, что он сегодня вообще ни разу не двинулся как танцор. Ходил по залу как человек в чужой одежде. Это было сильнее любого слова.

- Хочешь, - сказала она, и сама удивилась, что говорит. - Хочешь, попробуем адажио? Только начало. Восемь тактов.

- Я не помню.

- Я помню. Я скажу.

Это первая часть рассказа. Целиком - на adultstory.cc, там же остальные рассказы: adultstory.cc. Читать можно свободно, регистрации нет.