Покажется очень странным, но все это косвенно, в какой-то степени произошло от моей любви к сладкому.
Да, я очень любил сладкое, в детстве, в молодости поедал все сладкое, что попадалось под руку, чем угощали, что покупал: конфеты, плитки и батончики шоколадок, пирожные, леденцы в баночках, мармелад, восточные сладости в коробочках, клюкву в сахарной пудре... не перечислить; мог уплести сразу четверть большого или половину маленького торта. Особенно мне нравилось одно сладкое, о котором мало кто знал в те далекие времена, и даже если и знал, то не знал где купить. Официально лакомство называлось "киевское сухое варенье", но в обиходе люди - покупатели - говорили просто: киевские сухофрукты. И мне было известно, где в Москве, в единственном магазине можно купить эти самые киевские сухофрукты: почему-то в магазине с названием "Концентраты", на улице Богдана Хмельницкого. Там продавали концентрированные продукты: бульонные кубики, супы и каши в пакетиках, "Московский картофель" и тому подобное, и, вдруг, на развес киевские сухофрукты.
Собственно, это были цукаты, которыми украшали торты, например "Сказку", "Вацлавский", "Киевский".. Но в магазине продавалась смесь цукатов и состав ее был побогаче, чем на тортах: вишня, слива, арбузная корка, дыня, груша, айва.
Я был студентом, уже после армии, молодым крепким мужчиной, совсем не неженкой, неприхотливым к еде, иной раз пил водку, портвейн, закусывая плавлеными сырками, частенько с друзьями-студентами - пиво с креветками, с воблой, но от непреодолимой любви к сладкому то и дело заскакивал в магазин "Концентраты" и покупал себе кулек засахаренных фруктов, похожих на разноцветные камушки, и втайне, в одиночестве, например на какой-нибудь скамейке на Чистых прудах, наблюдая уток и лебедей, единолично съедал кулек, весивший грамм триста, а то и четыреста.
Вкусно.
Ладно, сейчас я на время оставлю конфеты, то есть чисто вкусовые ощущения, и перейду к другому сладкому: к сладкой жизни, у которой, разумеется, много сторон, то есть деньги, любовь, всяческие занятия, развлечения и ощущения, и остановлюсь на сладостях, так сказать, для нашего ума, наших голов.
Поколения, следующие за моим поколением, не представляют себе, что такое для человека, который стремится узнать что-то кроме того, что его окружает или ему навязывают, - что такое невозможность или крайне ограниченная возможность узнать это что-то. По-своему я бы назвал это информационным голодом, который, между прочим, является голодом голодов. Тут нет намеков, всё и давно всем известно про это "голодное" время, но если кто-то в неведении, то я коротко просвещу. Многих книг было никак не купить или - приобрести у спекулянтов по огромной цене, любой томик с романом элементарного Достоевского дарился на день рождения как какая-нибудь серебряная салфетница из антикварного магазина, про Гамсуна, Фицджеральда, Кафку и многих прочих и прочих я уж вообще молчу, в том числе молчу про русских философов, писателей и поэтов, за самиздат которых - сажали в тюрьму, цензоры информации властвовали, как цари, над художниками, над театром, да и вообще над всем, что касалось мышления человека. Для умов и голов более развитых, например, понимание мира Хайдеггера, Аренд, Ясперса и также прочих нужно было выцарапывать, выскребывать кусочками, цитатами из книг по критике западной философии, и потом по этим кусочкам и цитатам стараться вообразить себе, что же все эти мыслители имели в виду. И только, пожалуй, музыка (ОТТУДА, разумеется), нарушала границы доступного и разлеталась, как ветер, действуя на чувственную сферу и волшебным образом извлекая из наших сердец классическую любовь и преобразуя ее во что-то другое. Грустно, между прочим; может быть и когда-нибудь и какой-нибудь одаренный писатель еще коснется этой темы: извлечения любви...
Так что сладости для ума (а "запретный плод всегда сладок") были весьма ограничены, человек, осознавший вдруг это, начинал испытывать непреодолимое любопытство и - как крайнее - даже страсть ко всему запретному или же наивно так, как бы забывчиво, обойденному необходимым вниманием. Речь идет (все же обозначу тут время) о семидесятых годах столетия двадцатого.
Так... итак... возвращаюсь к киевским сухофруктам.
Один мой товарищ, тоже студент, в разговоре на тему кино, кинофильмов, то есть что и где в Москве посмотреть такое - что отличалось бы ото всего остального, спросил:
- Кстати, видел ты "Амаркорд" Фелинни?
Я знал, что есть такой режиссер, знал, что вообще сейчас всплеск итальянского кинематографа, но где было этот всплеск увидеть? Поэтому я ответил:
- Да где же я посмотрю "Амаркорд"?
- Хм, да, действительно, а я случайно попал на закрытый просмотр в одном месте - и вот, посмотрел.
- Ну, и как?
- Хм, там одна героиня, Лисичка ее зовут, легкого поведения девушка - если культурно, а по-нашему просто б..., приподнимает, знаешь, платье, садится, и делает, знаешь, пи-пи прямо перед мужиками-строителями.
- Так и показывают?
- Ну, да, прямо на весь экран.
- Да ну?
- Старик, ты не понимаешь, это элитная же культура, это тебе не... что-нибудь!
- Пи-пи, - удивился я, - а культура, как ты говоришь, элитная.
- А вот представь себе, что именно элитная и может себе позволить себе что угодно. Массовая - нет.
"Лисичка..." - подумал я.
И вот мне захотелось увидеть эту Лисичку, делающую пи-пи на экране при всех зрителях, Лисичка никак не оставляла меня в покое и я решил любым путем посмотреть "Амаркорд".
А какие существовали пути? В Москве в кинотеатрах показывали легкие, комедийные французские, американские, итальянские фильмы, но все более или менее серьезное, к тому же ставшее впоследствии классическим, посмотреть было негде. Если только в кинотеатре "Иллюзион", но будет ли там идти "Амаркорд" - вопрос. Да и билеты в "Иллюзион" расхватывали мгновенно, не уследишь, когда продают. А у билетных барыг цены стояли заоблачные. Еще, правда, в кинотеатре "Встреча" на Садовом Кольце, напротив глазного института им. Гельмгольца, непонятным образом, иногда что-то проскальзывало: Тарковский, Вайда, что-то болгарское, венгерское, югославское - все, что не в духе соцреализма, но Фелинни, конечно, ожидать там было бессмысленно... Была еще одна странность в прокате кино: под Москвой, в маленьких, убогих на вид поселковых кинотеатрах обнаруживалось вдруг то, что никогда не показывали в столице. Так, например, в одном из Подмосковных поселков, в безвестном кинотеатре "Полет" я посмотрел "Великолепную семерку", "Лимонадного Джо", "Благородного ковбоя Сенди", "Семь невест для семи братьев" и "Гения дзюдо". Собственно, я освежаю воспоминания...
И вот с "Лисичкой" (это уже символически) мне помогли случайность и киевские сухофрукты...
В одном месте, в центре Москвы, постоянно крутился бывший студент с моего курса, поменявший студенчество и образование на бизнес: каким-то образом он приобретал или скупал билеты в разные театры, на "дефицитные", так сказать, спектакли, а потом втридорога продавал их. Это был серого вида тип, скользкий в разговоре, в мимике, в движениях, но с прямым, честным взглядом; от него всегда пахло духами. Имя его было Виктор, но все обращались к нему: Витек. Я как раз проходил мимо этого места, где он ошивался круглыми днями, и остановился так, поболтать.
- Привет, Витек!
- Привет!
- Ну, как дела?
- Процветаю! Может, на "Таганку" хочешь пойти? Есть два билета. Есть еще в "Ленком" и...
- Подожди, подожди... - перебил я. - Ты же знаешь, я не любитель в театр ходить. А вот в кинотеатр, в "Иллюзион" меня интересует, на "Амаркорд", например.
- Ну, кинотеатрами я не занимаюсь, а в "Иллюзион" попасть - тут связи нужны, там все забито... Впрочем, подойди к сеансу да и купи с рук билет, один раз можно - не обеднеешь. Хотя, когда там "Амаркорд" будут показывать - кто ведает...
И тут я выразился довольно глупо:
- Знаешь, я, вообще, хочу что-то элитное посмотреть, где показывают все что можно и чего нельзя...
- Ааа, сладенького захотелось... - угадал Витек.
И надо же, по случайности, в руке у меня в тот момент оказался как раз кулек с сухофруктами, которые я купил час назад, и, развернув этот кулек, я ответил:
- Да, именно сладенького, - вытянул засахаренную арбузную корку и отправил себе в рот.
- А что у тебя за конфеты?
- Киевские сухофрукты, в принципе - просто цукаты, на развес продаются.
- Дай попробовать.
- Попробуй.
Я вытянул ему из кулька сливу, потом вишенку, потом дыню.
- Где ты купил? Прелесть какая!
- Это продается только в одном месте.
- А где?
- Ну, кое-где...
Образовалась пауза, после которой Витек сказал так:
- Знаешь, старик, - есть у меня один человечек, директор одного клуба, просто районного обыкновенного клуба, и вот там он, вроде, крутит раз или два в неделю то, что тебе подходит. Так что ты мне давай магазин, а я тебе этого человека, и, вот, передашь ему от меня два билета в "Ленком", потому что за так идти к нему бесполезно. Рвач. Дашь билеты, скажешь, что от меня, ну, и попадешь на что-то, как ты выражаешься, элитное. Это по четвергам вечером - точно, и, кажется, по субботам. В семь вечера, - и тут он каким-то образом перехватил у меня кулек и принялся поедать мои киевские сухофрукты, объясняя при этом, где находится клуб. - Билеты я тебе, так уж и быть, отдаю по своей цене.
- Улица Богдана Хмельницкого, магазин "Концентраты".
- Отлично! А клуб находится... - и он объяснил, где располагается этот клуб.
В Москве, поскольку я родился и вырос в центре Москвы, существовали неизвестные для меня, далекие, фабрично-заводские районы, в которых я никогда не бывал, и вот клуб оказался в каком-то Карачарово, возможно, и не в самом Карачарово, но, во всяком случае, где-то в той стороне (улицу я уже и не помню).
В ближайший четверг я поехал к семи вечера в это самое Карачарово. Поплутал. Москвой тут и не пахло, атмосфера была как в каком-то провинциальном городке с вяло текущей жизнью. Нашел.
Клубом оказался старый, желтоватого цвета дом или особняк, с колоннами и портиком, на котором крупно, кирпичным цветом значилось: "КЛУБ". Справа от входа висела афиша: "Сегодня: Бергман. Земляничная поляна"
Ага!
Я вошел в клуб, сразу, в холле увидел окошечко и надпись над ним: "КАССА" Но само окошечко было изнутри закрыто фанерой с криво намалеванной фразой: "Билетов нет".
Сеанс, пока я плутал, уже начался. Я постучал по фанере.
- Вам чего? - откликнулся женский голос.
- Мне нужен директор!
Из боковой двери выплыл маленького роста человечек, лысоватый, лет сорока, с таким же честным и прямым взглядом, как у моего продавца билетов, одетый в обыкновенный, темно-синий, скромный, ничем не примечательный костюм; на лацкане пиджака, правда, красовался значок "Ударник коммунистического труда".
- Я - директор, в чем дело?
- Вот два билета в "Ленком" от... Виктора. А мне бы кино посмотреть.
- Что ж, за билеты спасибо, - с каким-то равнодушием поблагодарил директор. - Поспешите в зал.
Я вошел в темный зал, наполовину пустой, хотя и - "билетов нет", стал смотреть "Земляничную поляну".
Что сказать? Вышел я из этого клуба в глубокой задумчивости, которая не проходила несколько дней. Не то, чтобы я был восхищен, ошарашен, или испытывал какой-то восторг, или же по достоинству оценил фильм - как "вклад в мировую культуру", нет, я совершенно не разбирался в режиссуре, игре актеров и во всем остальном, из чего состоит кино, но я задумался о жизни вообще - вот главное. Как мне понятно теперь, я, обычный студент, который учился строить дороги в МАДИ, наглядно (в отличие от книг кино не требовало воображения - экран воображал за тебя) столкнулся в первом в моей жизни серьезном фильме с неизвестной мне этикой, эстетикой и философией, и все это меня озадачило. Но в те годы, в молодости, подобным образом я, конечно, не рассуждал, так что вывод мой был очень прост: я понял, что существуют другие галактики помимо той, в которой я нахожусь, и что мне просто необходимо приобрести "телескоп" и продолжить наблюдение этих галактик.
Спустя неделю я вернулся к продавцу билетов. Он стоял теперь, конечно же, с кульком киевских сухофруктов, вяло жевал.
- Что посмотрел?
- Бергмана.
- Ну, и как тебе?
- Потрясно, - ответил я жаргоном тех лет. - Но мне бы еще сходить, в субботу вот будет "Крестный отец".
- Ммм, "Крестный отец" - это обязательно надо увидеть, я видел.
- Да, но как мне попасть? Снова билеты?
- Да нет, билетами тут не расплатишься, да и взял он их так, может быть для жены, для друзей... Надо его чем-то подмаслить, чтобы ты беспрепятственно, так сказать, туда попадал...
- Деньги?
- Нет, денег он не возьмет... Вообще, он на скачках играет, на ипподроме, там мы и познакомились... Но ты не жокей и лошади у тебя нет, - попробовал сыронизировать мой собеседник. - Хотя, знаешь что, есть идея! Он медали и ордена разные коллекционирует - вот! Может, у тебя дома что-нибудь завалялось - если только предок твой не генерал и не на парадном кителе все это держит!
- Не генерал. Но я подумаю. Поищу.
- Ну, так если что-то найдешь - прямо к нему, не стесняйся, скажи: вот узнал про ваш интерес, дарю, а вы мне... Ну, скажи так: пропуск на ваши фильмы. Тут уже без меня обойдешься. Главное, не стесняйся.
- Я подумаю.
Я задумался сразу, по дороге домой.
Почти в каждой семье кто-то да воевал, и, конечно, возвращался с наградами. Но прошло столько лет! Ветераны войны умирали. Награды хранились, хранились, но со временем про них забывали, дети, внуки игрались этими блестящими штучками, колодки срывались, медаль тускнела, могла угодить в шкатулку с принадлежностями для шитья: к иголкам, пуговицам и наперсткам, колодка от нее - в ящичек с инструментами... Награды терялись куда-то, как теряются мелкие вещи. Так было во многих семьях, особенно в тех, где человек, который вернулся с войны, сразу же становился гражданским.
Мой покойный отец (умер он еще в моем отрочестве, кажется, от инфаркта) воевал, и я это знал. Когда-то очень давно, мальчиком, я, разумеется, довольно пытливо выспрашивал про войну, и, как помню, ответ всегда был один и обязательно с какой-то улыбкой: воевал, сынок, воевал, из пушки стрелял: бац, бац! - танка и нету! И ничего более от него я не слышал на тему войны. Отец был человеком чисто гражданским, никакого отношения после войны к армии не имел - по образованию историк, защитил диссертацию по римскому праву, работал директором школы. Были у него ордена и медали или их не было - я не знал. Вроде, серебристой медалькой я в детстве играл. Надо искать.
У мамы, разумеется, про награды, определенные в "подслащение", разузнать я не мог, потому что интерес мой вызвал бы интерес с ее стороны, на наградах, если такие существовали, было бы уже акцентировано внимание, и вынести их из дома просто вот так стало бы проблематичным - хотя бы даже с этической точки зрения. И поэтому я, как преступник, который забрался в квартиру и намеревается искать деньги и ценности, решил втайне, не привлекая внимания, порыться по всем ящикам, шкатулкам, коробкам.
Но для начала, сам не зная зачем, возможно, взывая к духу моего предка, хотя я даже отдаленно не имел склонности к мистике, открыл шкаф в прихожей и просто потрогал, погладил серый отцовский пиджак, много лет висевший в этом шкафу - это была единственная вещь из одежды, которую мама в итоге оставила после смерти своего мужа на память.
Словом, я основательно подготовился к поискам, но все на самом-то деле оказалось намного проще. В комнате, которую я занимал после ухода отца, стоял громоздкий письменный стол с двумя тумбами, дверцами и ящиками внутри. Воцарившись за этим столом еще отроком, я выбрал себе левую тумбу, в которой хранил все, что касалось меня. Все, что принадлежало отцу, мама переложила в ящики правой тумбы и закрыла дверцу на ключ. Правда, ключ этот так и остался торчать в замке. Но никогда еще в жизни я не открывал эту правую дверцу и вот теперь, чтобы с чего начать, я повернул ключ и открыл эту дверцу. В верхнем ящике, беспорядочно заполненном поздравительными открытками, красочными телеграммами, письмами, канцелярской и прочей мишурой, порывшись, я обнаружил три медали, валяющиеся буквально вразброс: "За оборону Москвы", "За отвагу" и "За победу над Германией". Колодки были целы. Второй ящик плотно занимали несколько толстых папок. Выдвинув третий, последний ящик, я увидел геометрически аккуратно уложенные электробритву в футляре, два очечника, ингалятор "Махольда" в коробке, фотоаппарат "Зенит", маленький, коротковолновый радиоприемник "Банга", было там и еще что-то, уже не помню, и, вот, в самой глубине лежала подозрительно красная, плоская коробочка... Я вытянул ее, открыл, и мне открылись два ордена: "Орден Отечественной войны 1 степени" и "Орден Красной звезды".
Надо сказать, что ценность этих наград я, во-первых, не знал, не представлял себе, за что их давали, а во-вторых, никак особенно не воспринимал: отца давно нет, войны давно нет, все забыто, реликвиями, как какие-нибудь царские кресты, награды эти явно пока не стали, - так что я совершенно бездушно и безо всяких сомнений, кажется даже с мелькнувшей мыслью: "Вот и пригодились... А то бы валялись, валялись..." - завернул все, что нашел, в чистый платок и спрятал в карман. Коробочку же, чтобы случайно мама не обнаружила ее пустой, засунул подальше, в вечную пыль - под массивный сервант с короткими ножками, который стоял в этой же комнате.
В субботу, несколько загодя, приехал в клуб, и, постучав в окошечко по фанере, попросил снова директора.
Снова вышел этот маленький человечек в синем костюме и значком "ударника" на лацкане пиджака и, ничего сказав, изобразил на лице такую вопросительно-холодную мину, как будто я пришел к нему уже в сотый раз и надоел до печенок. Мне тут же расхотелось что-либо предлагать, вообще, вступать в разговор, но, слава Богу, я вспомнил совет Витька и отважился выдавить из себя:
- Вот, узнал про ваш интерес... - и я вытащил из кармана награды, завернутые в платок, протянул. - Посмотрите, может, вам интересно будет...
Платок он принял, секундой оценил тяжесть, развернул аккуратно и стал вертеть ордена и медали и этак и так в своих маленьких белых, шустрых каких-то ручках, перебирать своими тонкими белыми, похожими на червячков, пальчиками, поднес одну за другой награды поближе к глазам, рассматривая, наверное, номера или мелкие какие-то детали, и, наконец, почему-то вздохнул.
"Возьмет не возьмет?"
- Это Витек надоумил? - спросил он.
- Ну, да.
- Вот же хлыщ, пролезет везде! Но это не к вам относится, не обращайте внимания. Но вы эти вещи... не того?
- Нет, нет, - понял я, - это мое, семейное...
- А человек, которому это принадлежит, еще жив?
- Нет, умер давно, принадлежит это мне. Официально.
- Ну, хорошо, как я понимаю, любезный, вам не деньги нужны, вы хотите видеть кино?
- Да.
- Что же, тогда милости просим, по четвергам и субботам. Нет проблем.
Он сунул награды в карман своих брюк, протянул мне платок, и все, скрылся за дверью.
Я вошел в небольшой клубный зал, который не рассмотрел в первое посещение, поскольку опоздал на сеанс, и зал этот показался мне похожим на театральный - во всяком случае, глубокими мягкими креслами, оббитыми темно-зеленым велюром, и откидными местами в конце каждого ряда.. Над экраном, над сценой висел длинный кумачовый плакат с фразой Ленина: "Из всех искусств для нас важнейшим является кино". Зрителей в этот раз было много.
Была зима, люди в пальто, сняв головные уборы, смотрели знаменитого Копполу.
После сеанса, на выходе ко мне подошел директор и как-то уже по-дружески пригласил:
- Приходите в четверг: будет Хичкок - "Птицы".
- А будет ли у вас "Амаркорд"?
- Будет и "Амаркорд", Фелинни обязательно будет.
Таким образом, произошел парадокс: благодаря подвигам своего отца, о которых я ничего не знал, я получил доступ к сладостям европейского интеллекта. А также - американского и японского.
Конечно, не ровно дважды в неделю, но все же постоянно я стал ездить и ездить в этот клуб в Карачарово. Иногда я сочетал сладости для ума с вкусовым наслаждением: брал с собой кулек с киевскими сухофруктами, как в наше время зрители берут в зал ведерки с попкорном, и поедал цукаты, замирая и переставая жевать, когда на экране возникали какие-то драматические моменты.
Антониони, Феллини, Куросава, Бергман, Бертолуччи, Висконти, Годар, Хичкок, Кубрик, Коппола, Эттори Скола, Орсон Уэллс и далее... Да и Лисичку, с которой все началось, я все-таки на экране увидел.
Уже после нескольких фильмов, помню, я сделал следующий вывод с философским оттенком: ЧЕЛОВЕК ВАЖНЕЕ ПАРОВОЗА" - таков был эффект, так, во всяком случае, подействовало на меня кино, в котором показывали все что можно и чего нельзя. У нас же, в нашем кинематографе, да и вообще в нашей стране фраза эта была перевернута.
Никто из друзей-товарищей не знал о моем увлечении, я не хотел "засвечивать" этот клуб, да и охотников ездить по вечерам в далекое Карачарово и трудолюбиво смотреть серьезные кинофильмы вряд ли бы отыскалось, к тому же мне нравилось одиночество этих поездок и особенно то, что после очередного просмотра я не выслушивал чьи-либо комментарии по поводу фильма. Правда, двух девушек, в которых я был, можно сказать, влюблен, одну, а потом и другую я пригласил в клуб с собой, но обе они сразу начинали зевать, одна просто встала и с полфильма молча ушла, вторая раз сходила и все, сказала, что фильм непонятен и кажется ей просто дурацкой выдумкой. Обе девушки глубоко разочаровали меня, и я перестал с ними общаться. Появилась еще, правда, третья девушка, иногда она все же ездила со мной в клуб и терпеливо смотрела фильмы, да и то приходилось подкармливать ее цукатами из пакетика.
Все это длилось более двух лет. Я посмотрел много фильмов, может быть даже под пятьдесят или больше, и после этого стал ходить все реже и реже.
Иногда я задумывался: что это за клуб? Что-то подпольное? Да нет, вроде открытый клуб, все вроде официально, но какому принципу пропускают, когда в кассе вечное объявление, что билетов нет, а зал на самом-то деле полупуст? На входе никогда не было билетерши, или дежурного, или вахтера, посетители просто входили, и все. Без билетов. Может, за какие-то подношения директору? Или, возможно, этот директор решил по собственному желанию стать просветителем? Что за контингент приходит смотреть все эти фильмы? Подходя к клубу, я обычно видел две черные "Волги", после сеанса в них неторопливо, степенно усаживались и уезжали два солидно, важно так выглядевших, похожих на государственных деятелей человека, оба в возрасте, оба с портфелями - водители выскакивали и открывали им двери машин, плавно трогались с места. Все остальные зрители были обычные, возрастом лет под тридцать или чуть больше, ничем неприметные люди, судя по лицам, по одежде я бы сказал служащие или даже рабочие, зимой - все в черных пальто, в искусственных шубках, осенью и весной - в кутках, в плащах; летом просмотров не было; интеллигентов, которых за неимением других мыслей я определял по очкам и потертым дубленкам, бывало обычно двое-пятеро. Что за клуб - было загадкой, ею же и осталось: однажды, приехав на фильм "Заводной апельсин", я обнаружил табличку на входе "Клуб закрыт". И на дверях висел огромный замок.
Я не стал синефилом или киноманом, но такой огромный объем интеллектуальной - что уж тут говорить - информации не мог в итоге не дать какого-то внутреннего движения, и я захотел стать режиссером и даже предпринял попытку поступить учиться во ВГИК, решив не строить дороги, а снимать хорошие, умные кинофильмы, чтобы как-то встряхнуть наше закисшее советское общество. Но, увы, совершенно не знал правил приема, не знал, что для начала нужно представить хоть какие-то творческие изыски, и поэтому попытка оказалась бесплодной.
Так что, окончив свой институт, я принялся строить дороги, и тут мне уже стало не до кино, не до киевских сухофруктов и всяких других сладостей жизни, потому что столкнулся я с тем, что кто-то упорно не хочет в нашей стране хороших дорог и даже вообще дорог, и на борьбу с этим кем-то у меня уходили все силы, а формула, которую я вывел для себя, посещая таинственный клуб, приобрела в моей голове первоначальный свой вид, более естественный для России, то есть: ПАРОВОЗ ВАЖНЕЕ ЧЕЛОВЕКА.
Что же касается кинематографа, впрочем, все барьеры разрушились, как только явился первый видеоплеер: тот самый институтский товарищ, который рассказывал мне про Лисичку, однажды позвонил и сказал: "Старик, бегом ко мне, у меня теперь видик и фильм есть, будем смотреть "Ночного портье" - это класс. Кстати, помнишь такого Витька? Кассету с фильмом я у него и купил...". Таким образом, "галактики" стали доступными для наблюдения кому угодно. Потом возник интернет, и появилась возможность обозревать вообще всю "вселенную".
Махнуло время.
Я отвык от киевских сухофруктов, да и вообще от вредного сладкого, даже кофе и чай стал пить без сахара, и потянуло меня, образно говоря, к картошке с селедкой, к краковской колбасе, к черному хлебу. Да и кино стал смотреть, коротая вечер перед трудовым днем, другое - в основном наши родные, безликие сериалы, действующие как снотворное. Так что потребность в изысканности улетучилась. Несколько раз, правда и разумеется, я обращался к новому, серьезному кинематографу (экраны-то заполнили жизненное пространство плюс - смотри, что хочешь), но всякий раз после достойного кинофильма (например, Джармуша или Линча) у меня возникало чувство, что я как будто бы усладил не голову свою, но желудок, пообедав вкусно, изысканно в дорогом каком-нибудь ресторане. Возможно, мой огрубевший на строительстве дорог разум воспринимал уже не так сладости интеллекта, или же подобное восприятие породила неограниченная доступность.
После маминой смерти я разобрал толстые папки из правой тумбы письменного стола и обнаружил в них диссертацию отца, две диссертации мамы (она была доктором филологии), но ничего не нашел о войне - ни фотографий, ни дневников или писем, и никакой, словом, памяти. И только в тоненькой папке хранился военный билет капитана запаса, несколько наградных документов, архивная справка о тяжелом ранении и... мой детский рисунок пушки, которая стреляет по танку.
По интернету я выяснил, за что давали награды, которые я поменял на сладости интеллекта, и более ничего про войну отца узнавать не стал, откровенно скажу, не хотел тревожить память о нем (например, обращаться в архивы), и у меня возник только один простой, наивный вопрос, сформулировать который более доходчиво я до сих пор не могу: Феллини или ордена?
На этом можно было бы и закончить, если бы не коробочка, о которой я совершенно забыл.
Я женился на той самой девушке, которую подкармливал во время фильмов цукатами, у нас родился и стал взрослеть сын, потом появилась дочь. Мы с женой решили поменять мою - родительскую - квартиру на большую. По договору необходимо было полностью освободить помещение. Рабочие унесли на помойку всю старую мебель и последним приподняли и потащили, кряхтя, тяжеленный дубовый сервант из моей комнаты. Тут-то я и увидел давно забытую, покрытую слоем пыли коробочку - ту самую красную, из которой я вытащил ордена. Я поднял коробочку, сдул пыль, открыл. Скла́дная такая была коробочка, в целости и сохранности, внутри обклеена вишневого цвета бархатом. Но - невосполнимо пустая.