Он заявлялся ко мне два-три раза в месяц. Обязательно утром, ровно к десяти, после того как моя жена уходила на работу.
Мы были очень отдаленно знакомы, просто встречали друг друга на разных литературных сборищах, и как-то однажды выяснилось, что он живет неподалеку от меня, за две трамвайные остановки, в типовом доме возле большой бензоколонки, и мы решили, что надо бы когда-нибудь повидаться, если живем рядом, тем более, что общая тема есть: я - прозаик, а он был поэтом.
И вот в одно утро, поздней осенью, очень уютной дома, когда я уже нацелился настучать на своей печатной машинке не менее двух страниц прозы и только ждал ухода жены (да, это был еще век печатных машинок), - в это утро он позвонил и спросил, можно ли сейчас зайти. Было девять утра.
- Знаешь, давай в десять, жена как раз на работу уйдет, никого не будет.
И вот он пришел. Немного грузный, немного с одышкой, небрит, в очках. Из внутреннего кармана плаща вытянул бутылку портвейна.
Мы прошли в кухню, сели за столик, он снял очки, оказался близорук - глаза его как-то расширились.
- Я с портвейном - ничего?
- Что за вопрос - ты же поэт! Да и похмелье я понимаю, сам такой.
- Ну, знаешь, у меня не похмелье - просто выпить необходимо перед грядущим днем. Без этого не могу, не так все вижу и делаю. И к тому же я, знаешь ли, не поэт, я - пиит. Уже давно это звучит иронически, но изначально так поэтов и называли, без всякой иронии, и мне нравится эта должность - пиит. Давай стаканы.
Так и сказал: должность.
- Я утром не буду, не обессудь, так что стакан один.
- Ну, неважно.
Он распечатал портвейн, до краев наполнил стакан. Руки у него не тряслись, значит, действительно был не с похмелья. Стакан он не выпил, но как-то выцедил.
- Закусить?
- Хлебушка если только, я завтракал.
Я положил на тарелку черного хлеба, Пиит (так буду его называть, потому что мне, автору этого текста так хочется) отломил кусочек, понюхал, потом сжевал.
Сидели молча, смотрели в окно на голые ветви дерева, которые слегка раскачивал холодный, осенний ветер.
Хорошим ли он был поэтом, отличным или посредственным, я оценить не мог, почти не зная его сочинений, но на одном литературном вечере, где все поэты читали свои стихи, однажды читал и он, Пиит, и, скажу, что два коротких стихотворения мне показались очень пронзительными и несколько строф из них мне запомнились навсегда.
Теперь, после очередного стакана портвейна, я ожидал, что он заговорит о поэзии или, во всяком случае, что-то прочтет, может быть даже и не свое, но он молчал, сказал только:
- Спасибо за приют, из магазина снова домой идти как-то не очень, и не в подъезде же пить, одному, а так - компания.
И мы снова молчали, смотрели на ветви дерева. Курили.
Вино закончилось, немного раскрасневшийся, какой-то оживший, но совершенно трезвый по состоянию, Пиит стал суетно собираться:
- Сейчас поеду в издательство, надо там кое-какие проблемы с книжкой решить, вроде меня поставили в план на следующий год, но вроде сейчас отодвинули...
Уже стоя в дверях он сказал:
- А ветви дерева у тебя в окне - замечательные. И главное - совершенно голые, по этому поводу даже мысли какие-то появились...
И ушел.
Так с ним, с Пиитом, и повелось: десять утра, портвейн, черный хлеб, несколько сигарет, молчание, никаких разговоров о литературе вообще, ветви дерева, правда, уже не упоминались. После меня Пиит ехал то в издательство, то в журнал, то, однажды, сказал, что у него есть друг - настоящий миллионер, и вот сейчас он едет к нему в гости на дачу, а вернее в загородный домище или даже дворец, и проведет там несколько дней, будет развлекаться и отдыхать от городской суеты в шикарных условиях.
Близко мы не сошлись. Его, как видно, устраивало наше соседство - можно было зайти, неспешно выцедить свой портвейн, переброситься двумя фразами ни о чем; а мне вполне подходило, что иногда по утрам мое писательское одиночество разбавляет поэт - все же человек непростой, с определенной, так сказать, аурой, которую не видишь, но чувствуешь.
В одну из таких встреч, пока Пиит занимался своим вином, я рассказал, что сейчас набрасываю черновик повести о жизни поэта, что жизнь известных поэтов вообще-то известна чуть ли не досконально, но я хочу создать такой вот обобщенный образ человека, который сочиняет стихи, и описать, как он это делает и.... Словом, чего я хочу, как все это будет выглядеть, я еще и сам точно не знаю, но у меня уже есть начало.
- Может, прочесть это начало? - спросил я Пиита.
- Валяй! Буду слушать! - и он налил себе полстакана портвейна.
- Значит так... Поэт не гасил на ночь свет в своей комнате. Он в одежде ложился на спину, вытягивал ноги, закрывал глаза и чувствовал, как с потолка его поливает густым тусклым желтым светом, и так ему было тепло и уютно, дыхание его замедлялось, он почти переставал потреблять воздух и отдавался мыслям, как парящая птица отдается воздушным потокам, мыслям, течение которых мог постичь только равный ему по полету... В эти моменты он ощущал себя хищником - соколом, который выискивает на земле жертву, находит ее и камнем падает вниз, вцепляется в эту жертву и.... словом, - объяснил я, - под жертвой я подразумеваю пришедшую в голову мысль, или возникшее чувство, то есть стих, или просто строфу, или строчку, которая будет решающей в очередном стихотворении. - Дальше, - продолжил я, - пойдут воспоминания о жизни, о том, например, как он, поэт, выступал перед большим залом и триста женщин вожделенно смотрели на него.... Потом, как он однажды ехал на машине в горах, по Кавказу, увидел внизу речку, спросил у шофера, что это за речка, услышал в ответ, что речка называется Валерик, и тогда попросил остановить машину, выскочил, скатился вниз по крутой осыпи и искупался в знаменитой воде, которая была ледяной и чистой, как слеза, сел после этого на камень и вдруг увидел, что вода-то в речке вся красная... - в этом месте Пиит поднял брови и покачал головой. - Ну, вот, а потом будет про его любовь, и не одну, и будет, конечно, про музу, которая вдохновляла его, но, к сожалению, не была его женщиной... И еще предстоит разговор с Пушкиным, правда не знаю, в каком виде, а вернее в какой области окружающего пространства ему явится Пушкин: прямо ли перед ним, сбоку ли, или висеть будет наверху, над ним, не знаю... Ну, как тебе это все?
Пиит налил стакан до краев и на этот раз не выцедил, но одним вдохом выпил портвейн, понюхал корочку хлеба.
- Скажу тебе так, друг мой, - и он показал пальцем вверх, - с соколом и его жертвой - это реально, что-то похожее, хищническое, испытываю и я, когда пробиваюсь к стиху... С Пушкиным - тоже реально, мне он, например, видится наверху, но, собственно, я вижу только его ноги в старинных ботинках, но как можно вести беседу с ботинками? Так что разговора не получается, возьми себе на заметку, дарю... Что же касается остального, тут наворотить можно что угодно, но у тебя нет главного.
- Чего же?
- Одиночества. Кстати, а какой будет конец? Главное, сам знаешь, это конец и начало.
- Пока не знаю.
- А пусть он с похмелья умрет, пусть его муза со своим любовником к нему придут, похмелиться ему откажутся покупать, решат, что пусть завязывает с этой пьянкой, и уйдут, а он и умрет. Тоже дарю.
- Ты, кстати, - посоветовал я Пииту, - не налегай на портвейн - сердце посадишь.
Пиит тут же заторопился, буркнул, что спешит по делам и быстро ушел, и в это утро был, пожалуй, самый длинный с ним разговор за все время нашего общения.
Ушел по делам, н-да... Однажды, выпив портвейна, он сказал, что собирается сейчас ехать в Дом Литераторов на встречу с редактором. Мне в этот день тоже нужно было в Дом Литераторов, я, собственно, уже и собрался и только ждал ухода Пиита, и поэтому предложил ехать вместе, ну а потом, после дел, пообедать в писательском ресторане. Но Пиит отказался, объяснил, что сначала ему необходимо побывать в редакции одной из газет, где выйдут его стихи, а в Дом Литераторов он отправится уже после газеты.
- Так что уж извини, пути наши не совпадают. В другой день как-нибудь.
Я вышел на улицу вслед за ним, буквально спустя две-три минуты. Пиит не сел в подошедший как раз трамвай, который ехал к метро, а двинулся вдоль трамвайных путей, по узкой дорожке. Мне почему-то тоже вздумалось прогуляться, и я, не ожидая следующего трамвая, отправился за Пиитом, следуя метрах в ста. И вот перед бензоколонкой, то есть на полпути до метро Пиит свернул с дорожки направо, к своему дому; издалека я увидел, как он заходит в подъезд.
"Ну, - решил я, - может быть, передумал куда-то ехать, может, настроения нет"
Но все это повторилось: опять по случайности я обнаружил, что Пиит, уговорив свой портвейн и намереваясь вроде бы снова ехать к другу-миллионеру "отдыхать от городской суеты", вместо этого прошелся вдоль трамвайных путей, свернул к своему дому и скрылся в подъезде. Конечно же, я не следил за ним, но так вышло, что после его ухода я тут же отправился в магазин за продуктами, который располагался рядом с домом Пиита, - вот, невольно, и обнаружил. Входя в подъезд, он оглянулся, и мне показалось, что он увидел меня, хотя, впрочем, расстояние между нами было приличное. Но мне стало как-то не по себе - как будто бы я подглядел чужую тайну.
Потом Пиит не появлялся у меня целый месяц. Я даже забеспокоился - человек, все же, употребляет портвейн, который действительно не хорош для сердца, - мало ли что? Поэтому я позвонил ему, справился о здоровье и сказал, что сейчас зайду в гости. Никогда еще я не был у него дома.
Мне открыла его жена:
- Проходите, он у себя в комнате.
- Трезвый? - спросил я.
- Да что вы! - удивилась она. - Он же не пьет!
Я прошел в комнату. Окно было наглухо закрыто плотными, бардовыми шторами. Горела одинокая желтая лампочка, которая висела просто на коротком куске проводки, без абажура или плафона. Пиит лежал на кровати, неотрывно смотрел на эту лампочку, курил; по комнате слоился табачный дым.
- Лежишь?
- Да, что-то и вставать не хочется.
Комната была вся в книжных стеллажах, от пола до потолка, и еще книги стопками высились на полу. Большой, а вернее даже солидный письменный стол был занят разными, старыми и новыми печатными машинками, их было не менее пяти-шести.
- Что это у тебя столько машинок?
- Да я ремонтирую на дому, зарабатывать чем-то надо... Когда-то училище по ремонту закончил и вот, пригодилось...
- Слушай, - предложил я, - поехали загород. Недавно у одного прозаика вышло сразу две книги, он хочет отметить это дело не в ресторане, а на даче, сегодня, приглашал к вечеру. На улице-то прекрасно - май!
- А что за прозаик?
Я назвал. Фамилию этого реального человека я здесь выдавать не хочу и поэтому обозначу его просто буквой К.
- Ааа, знаю его, графоман, ему, кажется, и сорока нет, а навыпускал уже кучу книг... Но человек, говорят, неплохой, у него, кстати, связи во всех издательствах, неплохо было бы и познакомиться... А кто там будет?
Я назвал: тот-то, тот-то и тот-то... и еще, видимо, тот-то...
- Нууу, - протянул Пиит, - я в этом обществе инородцем буду...
- Зря ты так думаешь, тебя все знают, иногда даже и обсуждают, просто ты редко где появляешься, вот тебе и кажется, что ты малозаметен... Да и вообще там солянка сборная собирается, от настоящих до никаких...
- Ладно, встаю.
И мы с Пиитом поехали.
х х х
Старую, похожую на заброшенную, двухэтажную, дачу окружал лес, признаков хозяйственности вокруг не было никаких, деревья, кустарники наступали прямо на дом, возле которого едва нашлось свободное место для большого, длинного стола, за которым на стульях, табуретках и чурбаках уже расположилась и пировала компания приглашенных, довольно еще молодых поэтов, прозаиков и драматургов; в гамаке, растянутом меж двух сосен, спал, посапывая, хозяин дачи, собственно, этот самый К. Всего собралось человек пятнадцать, из них - две женщины, драматургиня и критикесса. Стол гудел хаотическими разговорами, все уже были навеселе, так что когда появились из леса мы с Пиитом, раздалось только дружное: "Оооооо!..", и, таким образом, мы сразу вписались в веселую атмосферу.
Возле стола на земле основательно так стояли несколько ящиков с "Ркацители", и стаканы, фужеры, опустошившись, тут же заново наполнялись. Драматургиня и критикесса то приносили из дома еду, закуски, взяв на себя, видимо, роль хозяек, поскольку никаких женщин больше в этом обществе не было, то колдовали над самоваром, пытаясь разжечь огонь.
Легкие разговоры одновременно с наступающей темнотой посерьезнели, перешли на профессию - на литературу, кто-то припомнил классиков, причем, видимо от заигравшего в голове "Ркацители", с критической точки зрения, и минут десять доставалось по полной многим известным сочинителям всех жанров, пока критикесса не воскликнула:
-А посмотрите-ка на себя!
Тут сразу же наступила минутная тишина, после которой всех, кого обсуждали, вернули на пьедесталы.
Было уже темно, на веранде включили свет.
- А давайте костер сделаем, и почитаем стихи! Я, между прочим, не только пьесы пишу, но и стихи тоже, - заявила драматургиня.
Идея понравилась, попытались разбудить хозяина дачи, но он только повернулся с одного бока на другой в своем гамаке. И тогда нашли поляну в лесу, наломали сухих веток и зажгли костер.
Стали читать стихи. Разные голоса, от певучего до хриплого, с разною интонацией, как бы от огня костра разлетались эхом по лесу. Красота ситуации была необыкновенной, незабываемой. Пиит тоже читал, причем только его попросили прочесть еще что-то, и еще что-то.
Огонь костра постепенно угас, все вернулись за стол, под падающий с веранды свет. Наконец-то зашумел самовар. Стали пить чай, не забывая про "Ркацители".
Не помню уже кто и кому, но было сказано так:
- Какой ты поэт - ты поэтишко!
- А вот по мордасам!
И пошло и поехало! Причем сцепились как-то все сразу и слишком серьезно, образовав кучу малу. Опрокинули стол, драматургиня и критикесса визжали, разнимая дерущихся. Проснулся К., выбрался из гамака, и, хотя он ничего еще не сказал, пока еще не среагировал на происходящее, ему почему-то оскорбительно крикнули прямо в лицо:
- А ты вообще молчи, графоман!
Тому, кто это крикнул, сразу заехали по уху и по носу, закапала кровь.
Все это казалось отвратительным, недопустимым, но тут я приостановлюсь и посмотрю с другой стороны. Дело в том, со временем, спустя много лет, мы превратимся в больных, с различными недомоганиями людей, в бывших, вылечившихся алкоголиков, в настоящих жлобов - если такая черта наметилась уже в молодости, в алиметщиков, в - как окажется - бездарей, в чревоугодников, в предателей всего и кого только можно, или вообще умрем - что уже совсем плохо, и вечер этот те, кто останется жив, будут вспоминать только одной доброй фразой: была молодость, мы пили вино, читали стихи и, конечно же, дрались - Золотые были времена!
Утром, так и не замирившись (редкий случай), большинство гостей, в полном молчании, угрюмые, не разговаривая друг с другом, ушли к станции - ждать электричку в Москву. Драматургиня и критикесса остались - они расположились спать на веранде. Пиит, еще два поэта, я и сам К. сготовили крепкого кофе, привели стол в порядок, и расселись пить это кофе, посматривая на остатки вина в ящиках. У К. был синяк под глазом, у Пиита треснуло стекло на очках; поэты и я были вроде без повреждений.
- Кисло, конечно, - сказал один из поэтов.
- А надо было, - сказал другой поэт, - приглашать только своих, свой круг, а ты, - это хозяину дачи, - назвал всех подряд.
- Да я как-то на радостях наприглашал... - ответил К.
- А жена-то где?
- Жена, дети, теща - все в Москве, попросил их не приезжать, дать, как говорится, гульнуть, дать свободы, и слава Богу...
Неожиданно из леса вышла и направилась к нам женщина в пестром, восточном платье, с сумками в обеих руках. Она деловито и весело подкатилась, как ртуть, к столу, [привнеся] резкий запах "Красной Москвы", назвала К. по имени, погладила по голове, поцеловала в щеку, и с ходу стала выкладывать на стол из своих сумок разные блюда, завернутые в салфетки и пергаментную бумагу. Блюда эти я определил как татарские, глаза женщины были чуть раскосые, и все это было очень странно...
- Поезд задержался, - сообщила женщина, - мама сказала, что ты на даче празднуешь, ну, и я сразу сюда. Так что поздравляю тебя от всей Казани! Где книги? Я многим пообещала, только обязательно подпиши!
- Книги, книги... - промямлил К. - Подпишу... Хорошо, что приехала, а вот это мои друзья - поэты, писатели.
- Очень приятно! Ну, я тоже с вами кофе попью.
И она стала пить кофе и по-простецки уплетать свои же привезенные блюда.
Мы молчали.
- Как у вас тут в Москве?
Мы молчали.
- Вижу, - сказала женщина, - что-то не то! - и потрогала, поправляя, свои прекрасные, золотые с рубинами серьги, достала из лакированной, черной, дамской сумочки помаду и провела ею по губам ярко-вишневым цветом; добавила на себя из маленького флакончика еще "Красной Москвы" - К. даже чихнул. - Кислые вы всегда какие-то, москвичи! - Помедлила, разглядывая наши печальные лица, и предложила задорно, по пионерски: - А знаете что, приезжайте-ка к нам на Волгу! Там весело! Река - широка! На реке песни поют и русские и татары! Что вы тут сидите как постные щи!..
- Я приеду, - сразу сказал Пиит.
Я тоже сказал, что приеду. И оба поэта изъявили желание приехать.
- Вот и замечательно! - ответила женщина. - У меня здесь ручечка есть с золотым пером - подарок от мужа, и блокнотик имеется, я напишу телефон, как соберетесь - звоните, на Волге у нас с мужем огромный дом. И лодка есть, и все, что угодно.
И, раздав телефонный номер, записанный на листках из блокнота, сказала:
- Ну, не буду вам тут мешать, угощайтесь, тут все домашнее, и сочиняйте стихи! - и ушла к полянке, где белели колокольчики ландышей, стала собирать цветы, тихо запев при этом известную песню: "Ландыши, ландыши..."
- Что это было? - спросил Пиит.
- Да это тетка моя родная, - объяснил К., - она еще в молодости замуж вышла и в Казань уехала жить. И вот, специально приехала - поздравить с выходом книг.
- А глаза почему-то раскосые, и одежда... - констатировал один из поэтов. - Ты, вроде же, чисто русский, без восточной крови.
- Ну, - ответил К., - человек мимикрирует под свое окружение.
- Милы глаза, немного узкие, как чуть открытый ставень рам... - процитировал Пиит. - Как раз о Волге.
С теткой стало как-то хорошо, уютно, один из поэтов сказал:
- А, плевать на все!.. Забудем... А тетка отличная! - и мы принялись за угощение.
На крыльце веранды появились критикесса и драматургиня, обе зевнули, потянулись, и критикесса всей грудью вздохнула:
- Уух, мы и выспались! Воздух чудесный.
- Ну, что, "Ркатицели" еще осталось? - спросила драматургиня.
"Как прекрасно мы съездили!" - признался мне Пиит уже в электричке.
х х х
Пиит объявился в начале августа, как всегда с бутылкой портвейна.
На этот раз, цедя стакан за стаканом, он много говорил: рассказывал о своей поездке на Волгу, к тетке К. Рассказывал, как его хорошо встретили, как он блаженствовал, купаясь в реке и загорая под солнышком на белом песчаном пляже, как его угощали разными местными блюдами, как он ловил больших рыб на удочку и как потом на берегу готовили из этих рыб уху, как плавали на лодке по необъятной Волге, как поднялись волны и недалеко от берега другая прогулочная лодка с детьми и взрослыми перевернулась, и как он с теткой и ее мужем спасали попавших в беду людей, как волны мешали этому, и как все-таки всех спасли... В итоге он даже прочитал небольшое стихотворение про Волгу, которое мне не очень понравилось. Но все, что он рассказал, мне так понравилось, что я позавидовал и на следующий день позвонил тетке К. с вопросом, помнит ли она о своем приглашении и можно ли к ним приехать вместе с женой.
- Мой друг, - сказал я, - который у вас побывал и с которым вы спасали утопленников, передает вам привет - он просто в восторге от ваших мест, вот и я мечтаю у вас побывать.
- О приглашении, конечно же, помню, - ответила телка, - конечно же приезжайте, только возьмите у моего племянника еще штук десять книг, и пусть подпишет. И позвоните, когда будете выезжать, мы встретим. Но только никакой друг ваш здесь не бывал, и никаких утопленников мы не спасали! До встречи!
Не знаю почему, но приходы Пиита прекратились, он как будто исчез. Больше мы нигде и никогда не встречались. Два года спустя я узнал, что Пиит умер. На похоронах я не был, потому что находился в это время далеко от Москвы.
х х х
Со временем я купил две тоненькие книжки стихов Пиита. Стихи замечательные, их высоко оценит любой профессионал и любитель поэзии тоже, но замечательность стихов в нашем мире не дает известности так необходимой поэтам, которые, если вдруг история или Бог не вознесут их на вершину горы, должны заниматься своею известностью сами, либо надеяться на покровителей.. Пиит не занимался этим и покровителей у него не было, он был скромным литературным трудягой, так что в интернете повисли и до сих пор висят два-три коротких личных воспоминания о нем и столько же коротеньких оценок его малоизвестного творчества. И ничего более того.
Я заправляюсь бензином на той самой бензоколонке, возле которой стоит тот самый типовой дом, где жил Пиит. Теперь к бензоколонке пристроили магазин. Заправившись, я отъезжаю метров за тридцать, на парковку, где можно курить. Я закуриваю, смотрю на подъезд Пиита. Одна сигарета, вторая, третья... И вот вчера из магазина вышла продавщица, несколько полная, средних лет, одетая в униформу веселого, салатового цвета, и подошла ко мне, тоже курить.
- Наблюдаю, - сказала она, выпуская дым, - вы тут уже не первый раз стоите и курите после заправки, и все на этот дом смотрите - там кто-то жил знакомый у вас, может, первая любовь жила?
- Да нет, - ответил я, - в крайнем вон в том подъезде жил мой друг, поэт, и давно уже умер, вот и вспоминаю его до сих пор.
- Что, настоящий поэт?
- Да, настоящий, и человек был прекрасный, дома писал стихи, а летом путешествовал, все время на Волгу ездил, говорил - там раздолье, душа отдыхает.
- Настоящий поэт... надо же! И Волгу любил, а я сама с Волги! А доску-то хоть повесили у подъезда?
- Какую?
- Ну, как какую? С надписью: Здесь жил поэт! И - фамилию.
- Не очень-то он известен был, поэтому и не повесили.
- Ну и что? Повесили бы просто тогда: Здесь жил поэт! Нет, ну что же у нас за сволочи, вот же сволочи, здесь поэт жил, а они даже доску не повесили!
Она нервно притушила сигарету и, возвращаясь к магазину, на полпути крикнула заправщику азиатского типа:
- Ахмет, ты представляешь себе, - она обернулась и показала рукой, - вон в том подъезде поэт жил когда-то давно, а они, сволочи, даже доски не повесили в его честь! Ты представляешь, гады какие!
- Шайтаны! - крикнул Ахмет, не отрываясь от заправки машины. - Не беспокойся, Наталванна! Поэт - великчеловек, Аллах не забудет его!