КУБИНСКИЙ ЛЁД

В тот день электричество отключили после обеда, когда жара уже успела войти в стены и стала там хозяйкой. Вентилятор остановился сразу, без драмы, просто перестал делать вид, что помогает. Комната, которую я снимал на втором этаже, была покрашена в голубой цвет, но голубой там был не цветом, а воспоминанием о нём. На стене висела репродукция с морем, хотя море начиналось через три улицы, и это казалось обычной кубинской насмешкой: настоящего моря было слишком много, поэтому в комнате повесили ещё одно, плоское, дешёвое и без запаха.

Я лежал на кровати в трусах и слушал, как внизу кто-то ругается из-за риса. На Кубе люди не ругаются всерьёз до тех пор, пока не появляется еда, очередь или родственник. Всё остальное можно пережить под музыку. Из соседнего окна доносился старый болеро, радио хрипело так, будто певец пел из кастрюли. Я курил, хотя хозяйка сказала не курить в комнате. Хозяйки в дешёвых домах всегда говорят не курить, а потом сами оставляют пепельницу на тумбочке.

В дверь постучали дважды. Не туристически, не вежливо. Так стучат люди, которые уже знают, что им откроют.

-- Что? - сказал я.

Дверь приоткрылась, и в щель вошло сначала лицо, потом рука с алюминиевой миской.

-- У тебя есть лёд? - спросила она.

Я видел её утром во дворе. Она развешивала простыни и разговаривала с мальчиком, который не хотел идти за хлебом. На ней тогда было зелёное платье, сейчас была майка и короткая юбка. Не специально короткая. Просто ткань уставала раньше ноги.

-- Я похож на человека, у которого есть лёд? - спросил я.

-- Ты похож на человека, который платит в долларах.

Это было справедливо. Я встал и пошёл к маленькому холодильнику у стены. Холодильник гудел только когда было электричество, а когда электричества не было, он становился шкафом для надежды. В морозилке лежал пластиковый пакет с шестью мутными кубиками, купленными утром вместе с водой. Я достал пакет. Кубики уже начинали сдавать позиции.

-- Сколько тебе? - спросил я.

-- Сколько не жалко.

-- Мне жалко всё.

-- Тогда дай половину.

Я высыпал три кубика в её миску. Они стукнули о металл с таким звуком, будто кто-то уронил мелкие деньги. Она посмотрела на лёд, потом на меня.

-- Ты один?

-- Сейчас да.

-- А вообще?

-- Вообще тоже, но обычно я делаю вид, что это расписание.

Она не улыбнулась. Кубинки вообще улыбаются туристам меньше, чем туристам кажется. Туристы принимают за улыбку всё, что не похоже на отказ.

-- У нас ребёнок с температурой, - сказала она.

Я достал ещё два кубика и положил в миску. Последний оставил себе. Не из жадности. Из принципа. У человека должен быть хотя бы один кубик льда, если он уже потерял всё остальное: воздух, электричество, достоинство и возможность не потеть.

-- Спасибо, - сказала она.

-- Это не подарок. Это международная помощь.

-- Тогда подпиши бумагу.

Она ушла, но дверь не закрыла до конца. Через щель потянуло запахом жареного масла, мокрой ткани и улицы. Я сел на кровать и посмотрел на последний кубик в пакете. Он лежал в луже собственной капитуляции. Я бросил его в стакан с ромом. Ром был плохой, но честный. Хороший ром слишком много знает о туристах.

Через десять минут она вернулась. Уже без миски.

-- Ты врач? - спросила она.

-- Нет.

-- Тогда зачем дал лёд?

-- Потому что ты попросила.

-- Здесь так не делают.

-- Что именно?

-- Просто потому что попросили.

Она вошла без разрешения и села на стул у окна. Я не стал надевать рубашку. Она не стала делать вид, что не заметила. Это было приятно: не как желание, а как отсутствие театра. На улице мальчик кричал кому-то, что хлеба нет. Потом кто-то ответил, что хлеб есть, но не для всех. Это была фраза, которую можно было написать на государственном гербе любой страны.

-- Откуда ты? - спросила она.

-- Из места, где люди жалуются на холод.

-- Зачем приехал?

-- Посмотреть, как люди жалуются на жару.

Она всё-таки улыбнулась. Ненадолго.

-- У тебя жена есть?

-- Была.

-- Умерла?

-- Нет. Просто выжила.

Она посмотрела на мои руки. Женщины часто смотрят на руки, когда хотят узнать то, что мужчины рассказывают неправильно. У меня были руки человека, который давно ничего не строил, но ещё помнил, как ломаются вещи.

-- Ты скучаешь?

-- Иногда. Обычно после второй рюмки. После третьей уже скучаю по себе.

-- Это хуже?

-- Дороже.

Она кивнула, будто поняла. Возможно, не поняла ничего, но кивнула хорошо. Умение правильно кивнуть спасает больше разговоров, чем любовь.

Электричество не возвращалось. В комнате становилось темнее. Голубые стены медленно переходили в серый, потом в цвет мокрой бумаги. За окном прошёл мужчина с клеткой, в клетке сидела птица и молчала. На Кубе даже птицы иногда выглядят так, будто ждут разрешения петь.

-- У моего мужа была другая женщина, - сказала она.

Я не спросил, бывшего мужа или нынешнего. На островах такие вопросы слишком европейские. Там мужчина может быть бывшим, настоящим, исчезнувшим, вернувшимся, пьяным, мёртвым для семьи и живым для соседнего квартала. Статус мужчины часто зависит от того, кто в этот день готов его кормить.

-- Хорошая? - спросил я.

-- Что?

-- Другая женщина. Хорошая была?

Она посмотрела на меня с интересом. Видимо, ждала обычного: шлюха, дрянь, сука, бедная ты. Но я был чужой, а чужим иногда можно говорить то, что своим нельзя.

-- Красивая, - сказала она. - Молодая. Очень глупая. Но красивая так, что глупость ей шла.

-- Опасная комбинация.

-- Нет. Опасно, когда женщина умная, а мужчина всё равно хочет глупую.

Я выпил ром. Лёд уже почти исчез, но стакан ещё помнил холод. Это тоже было неплохо.

-- И что ты сделала?

-- Ничего.

-- Совсем?

-- Я сварила ему фасоль. Он ел и говорил, что устал.

-- А ты?

-- Я смотрела, как он ест.

Она сказала это без злости. Вот что было странно. Не без боли, а без злости. Боль у неё была старая, вымытая, как ступеньки в доме, по которым ходят каждый день. Злость требует будущего. А у неё, видимо, тогда уже не было будущего для этого мужчины. Только кухня, фасоль и рот, который жуёт.

-- Потом он ушёл? - спросил я.

-- Нет. Потом я ушла.

-- Куда?

-- В другую комнату. Иногда это дальше, чем другая страна.

Снаружи хлопнула дверь. Кто-то засмеялся. Потом началась музыка, уже другая, с быстрыми трубами и барабаном. Внизу жизнь снова решила, что электричество ей не обязательно.

Она подошла к холодильнику и приложила ладонь к дверце.

-- Уже тёплый, - сказала она.

-- Всё становится тёплым, если достаточно ждать.

-- Не всё.

-- Что не становится?

Она повернулась ко мне. В темноте её лицо было почти без возраста, без красивости, без того выражения, которое люди надевают, когда хотят понравиться. Просто лицо женщины, которой однажды пришлось понять, что любовь не делает человека твоим, а только на время даёт тебе право стоять рядом с его ошибками.

-- То место, где тебя предали, - сказала она. - Оно всегда холодное.

Я хотел сказать что-нибудь умное, но не нашёл. Это бывает редко, но я всегда стараюсь ценить такие минуты. Мужчина становится лучше, когда вовремя закрывает рот.

Мы молчали. Она стояла у холодильника. Я сидел на кровати. Между нами был ром, жара, остановленный вентилятор и маленькая лужа воды на полу, оставшаяся от льда. Не было ни соблазнения, ни отказа. Просто два человека оказались в одной комнате в тот момент, когда всё твёрдое переходило в жидкое.

Потом в доме закричал ребёнок. Она сразу пошла к двери.

-- Температура? - спросил я.

-- Нет. Хочет манго.

-- Это хуже?

-- Дороже.

Она повторила мою фразу без улыбки, но теперь она звучала лучше. У женщин вообще получается лучше распоряжаться чужими фразами. Они вынимают из них мужскую пустоту и кладут туда смысл.

У двери она остановилась.

-- Завтра будет электричество, - сказала она.

-- Откуда знаешь?

-- Завтра всегда что-нибудь обещают.

Она ушла. Через минуту я услышал её голос внизу. Она говорила быстро, сердито, потом мягко, потом снова сердито. Женщина с ребёнком, жарой, мужем, которого нельзя полностью выгнать из памяти, и миской, где уже давно не было льда.

Я лёг на кровать. Вентилятор висел над головой неподвижно, как большая дохлая птица. Ром закончился. Сигареты тоже почти. За окном море было рядом, но его не было видно. Наверное, поэтому оно казалось честнее всех людей в этом доме.

Ночью электричество дали на двадцать минут. Вентилятор дёрнулся, провернулся два раза и снова умер. Холодильник начал гудеть с таким достоинством, будто вернулся из ссылки. Я встал, открыл морозилку и увидел пустой пластиковый пакет.

Льда больше не было.

Утром она постучала снова. На этот раз в руке у неё было манго.

-- За лёд, - сказала она.

-- Он растаял.

-- Всё равно.

Я взял манго. Оно было тёплое, тяжёлое, с маленьким тёмным пятном у основания. Я хотел сказать, что это слишком много за пять кубиков, но не сказал. Некоторые обмены нельзя проверять арифметикой.

-- Ребёнок как? - спросил я.

-- Уже требует море.

-- Значит, выжил.

-- Дети всегда выживают раньше взрослых.

Она посмотрела на меня так, будто собиралась что-то добавить, но передумала. Потом спустилась вниз.

Я положил манго на стол рядом с пустым стаканом. Оно лежало там, как сердце, которое ещё не решили разрезать.

Через час электричество снова отключили.