ЖЕНА ПОКОЙНИКА

1.

У озера жара поднималась снизу: из мокрой земли, из папируса, из рыбьих кишок за кухонной хижиной. Воздух стоял серый. Мухи сидели на стенах, на дверном косяке, на краю миски с холодным ugali. В доме Мабеке пахло дымом, мочой и телом, которое уже не отвечало, но ещё держало место в dala.

Он лежал на циновке у стены. Рот ему подвязали белой тряпкой. Ноздри заткнули ватой. Веки смазали маслом. Это сделала его мать. У неё дрожали пальцы, но лицо было сухое. Старая женщина плачет до работы или после. Во время работы она считает узлы.

Акини сидела у его ног. Не вдова. Ещё жена. Вдовой её могли назвать только утром, если ночь пройдёт правильно и если Мабеке не оставит её при себе. Пока он лежал в доме, его имя держало её крепче, чем его руки при жизни.

У двери сидел мальчик с калебасом воды. Его поставили сторожить порог. Не её. Порог. Чтобы дети не входили, чтобы собаки не сунули морду, чтобы смерть не вышла раньше старых слов. Мальчик был племянником Отиено, а значит его язык принадлежал не ему.

-- Он открывал глаза? - спросил он.

Акини не повернула головы.

-- Мёртвые не смотрят.

-- Бабка сказала, до третьего дня смотрят.

-- Тогда слушай бабку, а не меня.

Мальчик замолчал. Калебас стукнул о порог. За стеной женщины зашуршали юбками. Они слышали всё.

Мухи ходили по лицу Мабеке. Одна села на угол рта, где тряпка намокла от масла или слюны. Акини взяла сухой стебель и согнала её. Медленно. Мёртвых не трогают резко.

Тело Мабеке было длинное, худое, с впалой грудью. В последние недели он стал лёгким, как плохая корзина. Но даже лёгкий он занимал весь дом. В трещинах пяток засохла земля с берега. Эти ноги ходили к отцу Акини договариваться о коровах. Эти ноги ночью находили её циновку без огня. Эти ноги стояли у двери, когда он учил её выводить своё имя палкой на пыли, потому что в миссионерской школе он выучил буквы раньше многих мужчин в dala. Потом той же палкой он бил мальчика за украденную рыбу. Буквы и синяки были из одной руки.

На стене висел кожаный мешок Мабеке. Рядом связка ключей. Рядом палка для счёта долгов, тёмная от рук. Отиено, младший брат мужа, дважды смотрел туда через дверь и ни разу на лицо покойника.

Он пришёл, когда свет в дверях стал белым.

-- Вечером придёт старик Овуор, - сказал Отиено.

Акини молчала.

-- Он знает tero cholla. Ты сделаешь, как он скажет.

-- А если он скажет лечь с ним?

Отиено посмотрел на тело. Потом на мешок.

-- Ты лежала с ним много лет.

-- Тогда он дышал.

-- Муж не умирает весь сразу.

-- Для кого?

-- Для дома.

-- Для дома или для земли?

Отиено поднял глаза.

-- Земля не ест имя женщины.

После этого стало тихо. Муха взлетела с века Мабеке и опять села. За стеной кто-то плюнул в золу.

-- А если он не отпустит? - спросила Акини.

-- Тогда ты останешься его женой.

-- С мёртвым?

-- С именем.

-- А где будет моё тело?

Отиено не ответил сразу.

-- Род решит.

-- Род или ты?

-- Разве я не род?

Акини посмотрела на его руки. На ногтях не было земли.

Отиено отступил от порога.

-- До утра он должен отпустить тебя.

-- А если я скажу, что не слышала?

-- Женщина слышит мужа даже через смерть.

Он ушёл. Тень сошла с порога. Мальчик остался. Он теперь смотрел не в пол, а на Акини. Слова Отиено уже лежали у него во рту.

Акини наклонилась к ступням Мабеке. На большом пальце была старая трещина, в неё набилась чёрная грязь. В год большой воды он наступил на раковину у берега и три дня ругался, что ходить больно. Тогда он ещё смеялся. Тогда он купил ей красную ткань на рынке и сказал, что женщина должна быть видна издалека, чтобы муж не искал своё добро в чужой траве. Потом эта ткань стала ночной повязкой. Утром она видела, как она горит.

В доме пахло не смертью. Смерть ещё входила. Пахло браком: потом, дымом, кислым ugali, мочой в подстилке, горькими листьями на груди Мабеке и озёрной рыбой, которую он ел пальцами, выбирая кости так чисто, что на тарелке оставался один белый хребет.

Акини могла бы сказать ему про воду, которую принесла поздно. Про сетку от москитов, которую ночью не поправила. Про лекарство в горшке с золой. Про то, что он звал её не по имени, а "жена", и это слово было легче не услышать. Но с мёртвым не говорят всё сразу. Мёртвый мужчина терпеливее живого.

-- Слышал? - сказала она тихо. - Земля голодная.

Тело молчало. Тряпка у подбородка намокла. Масло на веках блестело.

Мальчик у двери прошептал:

-- Он опять смотрел.

Акини повернулась.

-- Когда?

-- Утром. Когда мать мыла ему лицо.

-- Кто ещё видел?

Мальчик сжал калебас обеими руками.

-- Бабка.

-- Что она сказала?

-- Сказала молчать, пока Отиено не спросит.

За стеной женщины опять зашуршали. Тише. Теперь они тоже ждали.

Акини поднялась на колени и наклонилась к лицу Мабеке. Запах стал гуще. Не сильный ещё, но уже не болезнь. Она протянула руку к правому веку. Пальцы коснулись масла. Кожа была холодная, скользкая. Глаз не открылся. Но у ресницы что-то зацепилось за её ноготь.

Тонкая коричневая нить.

Она вытащила её и сразу узнала.

Красная ткань.

Её ткань.

Утром она видела, как она горит.

Акини сжала нить в кулаке. Мабеке лежал тихо. Мальчик стоял у двери с калебасом. За стеной молчали женщины. Озеро гнило внизу, за домами. Мухи ходили по лицу покойника спокойно, будто уже знали, кто будет говорить ночью.

2.

Снаружи было светлее и хуже. В доме запах держался телом. Во дворе он распадался: рыбьи кишки у кухни, навоз за загородкой, кислое пиво в закрытом горшке, пот людей, которые пришли не горевать, а ждать решения. Солнце лежало на земле белым камнем. Куры стояли с раскрытыми клювами. Из озера тянуло тиной.

Под деревом сидели женщины рода. Ближе всех к двери сидела Акеч, мать Мабеке. Утром она била себя в грудь и пачкала лицо слюной. Теперь лицо было сухое. Плакать она закончила. Сын ещё лежал в доме, значит работа продолжалась. Она не смотрела на Акинину дверь как на дверь невестки. Она смотрела на неё как на дверь сына.

Мужчины стояли отдельно. Отиено, младший брат Мабеке, держался у зерновой хижины. Он пришёл рано, до всех, и уже успел посчитать в голове кур для старика Овуора, пиво для мужчин, ткань для тела, яму, людей, которые понесут, и долги, которые после похорон начнут шуметь громче мух. Староста Одеро сидел на перевёрнутой корзине, вытянув больную ногу. Один глаз у него был мутный, второй видел, кто смотрит на стену дома, а кто на землю. Молодые мужчины из рода Мабеке ждали в стороне. Их позвали не говорить. Потом им дадут верёвки.

Мальчик с калебасом сидел у двери. Племянник Отиено. Худой, с белой пылью на коленях. Он молчал слишком правильно.

-- Он говорил? - спросила Акеч.

Мальчик посмотрел на Отиено.

-- Кто?

Акеч повернула голову.

-- Если бы я спрашивала про собаку, я сказала бы "собака".

-- Нет, - сказал мальчик.

-- Глаза?

Он сжал калебас.

-- Закрыты.

Акеч кивнула. Не потому что поверила. Ответ пока был пригоден.

Отиено сплюнул в пыль.

-- Женщину надо вывести до заката. Старик не любит заходить, когда тело уже пахнет.

Одна из тёток сказала:

-- Старик любит курицу. Запах он переживёт.

Никто не засмеялся. Отиено посмотрел на неё, но промолчал. У тётки было два сына, которые должны были нести тело. В день смерти даже глупая женщина становилась полезной, если у неё были крепкие сыновья.

Одеро провёл ладонью по больной ноге.

-- Старик придёт, когда солнце сядет. До этого жена сидит у ног. Потом жена слушает. Утром род спрашивает.

-- Род уже знает, что спросит, - сказал Отиено.

-- Род знает слова, - сказал Одеро. - Ответ не знает.

Акеч подняла глаза.

-- Ответ знает тело.

Отиено не сразу посмотрел на мать. С матерью покойника спорят после погребения. До погребения её язык принадлежит сыну.

-- Тело женщины часто знает то, что рот прячет, - сказал он.

-- Мужчины вспоминают тело женщины, когда хотят войти в её дом, - сказала Акеч.

Во дворе стало тише.

Отиено сжал губы. Он не хотел входить в дом Акини ночью. Он хотел ключи. Мешок. Долговую палку. Сети у берега. Две коровы, которые Мабеке записал на своё имя, хотя кормила их Акини. Он хотел порядок, потому что порядок после смерти всегда оказывается в руках того, кто первым его поднимет.

-- Земля останется в dala, - сказал Одеро.

-- Я это и говорю, - сказал Отиено.

-- Нет, - сказала Акеч. - Ты говоришь: земля останется у тебя.

-- Мать, брат умер.

-- Я видела.

-- Его дом не может держать женщина.

-- Пока он её держит, может.

-- Мёртвый не держит.

Акеч посмотрела на дверь.

-- Тогда зачем тебе ночь?

После этой фразы мухи стали слышнее. Отиено не ответил сразу. Если мёртвый не держит, обряд не нужен. Если обряд нужен, мёртвый ещё держит. А если мёртвый ещё держит, младший брат должен ждать у порога, как собака у чужой кухни.

-- Обычай есть обычай, - сказал он.

Акеч фыркнула.

-- Так говорят люди, которые забыли первую причину.

Одеро поднял руку.

-- Довольно.

Из дома донёсся слабый звук. Сухая циновка скрипнула под весом. Мальчик дёрнулся, калебас ударился о порог, вода расплескалась в пыль.

-- Что она делает? - спросил Отиено.

-- Не знаю.

-- Ты сидишь у двери.

-- Я не смотрю внутрь.

-- Тебя поставили смотреть.

-- Меня поставили не входить.

Отиено шагнул к нему. Акеч подняла палец.

-- Не трогай. У ребёнка язык мягкий. Сломаешь, будет говорить твоими словами.

Мальчик быстро посмотрел на неё. Он уже говорил не своими словами. Утром Отиено дал ему кусок жареной рыбы и сказал: сиди, слушай, не будь маленьким козлом. Рыба всё ещё стояла у мальчика в желудке твёрдым комком. Теперь Акеч смотрела так, будто видела и рыбу.

Одеро повернул живой глаз к мальчику.

-- Что ты видел утром?

Мальчик молчал.

-- Говори здесь, - сказал Одеро. - Или ночью будешь говорить мёртвому.

Мальчик сглотнул.

-- Когда мать мыла лицо, глаз открылся.

Акеч не шелохнулась.

-- Какой?

-- Правый.

-- Куда смотрел?

Мальчик посмотрел на дверь.

-- На Акини.

Никто не взял эти слова сразу. Их положили в пыль. Пусть лежат. Пусть высохнут.

-- Акини была где? - спросила Акеч.

-- У очага.

-- Что делала?

-- Жгла ткань.

Отиено поднял голову.

-- Какую ткань?

Мальчик опустил глаза.

-- Женскую.

Акеч сказала:

-- Не спрашивай ребёнка о женской ткани.

-- Если она была в доме брата, я могу спрашивать.

-- Можешь. Не всякий вопрос получает рот.

Одеро выдохнул.

-- Ткань не важна.

-- Тогда почему её жгли? - спросил Отиено.

-- Много вещей жгут после смерти, - сказала Акеч. - Подстилку. Листья. Стыд.

Отиено отвернулся и подошёл к двери. На стене внутри висела долговая палка Мабеке: зарубки за рыбу, соль, крышу, школьные тетради, похороны чужого ребёнка. Мабеке давал в долг многим и помнил лучше бумаги. Иногда брал плату сразу. Иногда ждал, пока должник состарится. Отиено снял палку с гвоздя двумя пальцами.

-- Это должно быть у рода, - сказал он.

Акеч поднялась. Медленно. Её колени хрустнули.

-- Положи.

-- Мать.

-- Положи, пока твой брат слышит.

Отиено держал палку. Теперь все видели: он уже держал её. Вещь, которую мужчина взял при свидетелях, плохо возвращается прежней.

-- Если утром она скажет, что он не отпустил, - сказал Отиено, - дом нельзя закрыть. Землю нельзя делить. Долги нельзя собрать. Кто заплатит копателям? Кто даст пиво людям? Ты?

Акеч не моргнула.

-- Если утром она скажет, что он отпустил, ты войдёшь в дом до того, как его тело остынет в земле.

-- Тело уже холодное.

-- Не для меня.

Одеро ударил своей палкой по пыли.

-- Положи.

Отиено положил долговую палку обратно. Но место на стене уже стало другим.

Из дома вышла Акини. Она не переступила порог. Стала в дверях. Лицо сухое. Правая рука сжата.

Двор посмотрел на неё. Не все одинаково. Отиено смотрел на кулак. Акеч на лицо. Одеро на порог между её ступнями. Женщины под деревом на живот, хотя живота не было. Мальчик посмотрел на руку и сразу отвёл глаза.

-- Кто говорил о ткани? - спросила Акини.

Никто не ответил.

Она посмотрела на мальчика.

-- Ты?

Он покачал головой. Потом кивнул. Потом снова покачал. Его язык ходил между взрослыми, как коза между двумя огородами.

Отиено шагнул вперёд.

-- Что ты жгла утром?

Акини посмотрела на него. Потом на долговую палку. Потом на Акеч.

-- То, что осталось от ночи.

-- Ночь ещё впереди, - сказал Отиено.

-- Для вас.

Одеро не двинулся. Акеч закрыла глаза и снова открыла. Женщины под деревом сидели прямо.

-- Вечером придёт Овуор, - сказал Отиено. - Он спросит то, что надо спросить.

-- Пусть спросит.

-- И ты ответишь.

Акини раскрыла кулак. На ладони лежала тонкая коричневая нить, почти чёрная от масла с века покойника.

-- Сначала пусть Мабеке объяснит, почему держит то, что я сожгла.

Никто не взял нить. Никто не наклонился. Вещи, вынутые от мёртвого, не любят чужих пальцев.

С озера пришёл ветер. Тёплый, слабый, с запахом тины и рыбы. Он не остудил двор. Только поднял мух с миски ugali и посадил их обратно.

3.

Акини вернулась в дом и закрыла дверь не до конца. В день смерти двери не закрывают полностью. Дом должен знать дорогу наружу.

Мабеке лежал у стены. Рот подвязан. Веки смазаны маслом. Правая ресница была чистой теперь. Коричневую нить Акини сунула под край циновки. Не спрятала. Просто убрала с ладони.

У очага стоял горшок с водой. Рядом лежала тряпка и листья, которыми утром растирали грудь Мабеке. Акини намочила тряпку.

-- Не жалей воды, - сказала Акеч за дверью.

Акини не ответила. Она начала с ног. В трещинах пяток ещё оставалась земля с берега. Акини вычищала её ногтем и вспоминала, как Мабеке возвращался от сетей, садился на порог и требовал воду сначала для ног, а потом для рта. Иногда благодарил. Чаще нет.

Однажды он учил её писать имя палкой на пыли. Через неделю той же палкой ударил соседского мальчишку за украденную рыбу. Она мыла голени. На колене был старый шрам от рыболовного крючка. На бедре след от ножа. На правой ступне отсутствовал ноготь мизинца. Его сорвало много лет назад лодочной верёвкой. Вот это был Мабеке. Не хороший. Не плохой. Мабеке.

Снаружи кашлянул Одеро. Кто-то попросил пива. Акеч сказала: -- После.

Акини подняла ткань до пояса. Живот начал меняться, совсем немного. Запах тоже. Не сильный ещё, но болезнь уже ушла. Осталось тело.

Она провела тряпкой по животу, по груди, по ключицам. Под левой грудью сохранилось тёмное пятно от растёртых листьев. Их прикладывали в последнюю неделю. Мабеке называл их дерьмом козы и всё равно просил новые.

Она закрыла грудь тканью и перешла к рукам. Пальцы правой руки были согнуты. Она распрямила их по одному. Под ногтем указательного что-то темнело. Акини поднесла руку ближе к свету. Зола. Не земля. Не грязь. Зола из очага. Такая же была у неё на руках утром. Такая же осталась на месте, где сгорела красная ткань.

Она долго смотрела на ноготь. Потом провела по нему мокрой тряпкой. Зола размазалась. Часть осталась внутри.

-- Акини, - сказала Акеч у двери.

-- Что?

-- Ты долго моешь руки.

-- Он всю жизнь держал ими чужое.

Старуха вошла на один шаг. Посмотрела на сына, потом на его руку, потом на Акини. Слишком внимательно. Будто ждала чего-то.

-- Разожми вторую, - сказала она.

Левая рука лежала ближе к стене. Пальцы были согнуты сильнее. Акини взяла запястье и начала распрямлять. Безымянный не поддавался.

-- Сильнее, - сказала Акеч.

-- Сломаю.

-- Ему уже всё равно.

Акини нажала. Палец разогнулся. Ладонь оказалась пустой. Акеч выдохнула очень тихо, но Акини услышала. Старуха чего-то ждала. Не нашла. И расстроилась.

-- Что ты хотела увидеть? - спросила Акини.

Акеч не ответила сразу. Она поправила ткань на груди сына и только потом сказала: -- Не знаю.

Это была ложь. Они обе это знали.

Снаружи снова заговорили мужчины. Отиено. Потом Одеро. Потом снова Отиено. Говорили про курицу для Овуора, про яму, про пиво, про людей, которые будут копать. Жизнь считала расходы. Смерть лежала на циновке.

-- Он звал тебя ночью? - спросила Акеч.

-- Да.

-- Ты принесла воду?

-- Потом.

-- Потом бывает длинным.

Акини продолжала мыть руку.

-- Бывает.

-- Ты поправила сетку?

Акини молчала.

-- Нет, - сказала она.

-- Почему?

Акини смотрела на ноготь с золой, на воду, на руку, на всё, кроме Акеч.

-- Он сказал, что я его жена.

-- И это правда.

-- Я устала быть правдой.

Акеч перестала двигаться. Даже муха на губе Мабеке не шевелилась. Потом старуха сказала: -- Это разные вещи.

-- Какие?

-- Быть женой и устать.

Акини усмехнулась. Первый раз за день. Коротко. Без радости.

-- Для мужчины разные.

Акеч ничего не ответила. Она взяла сухую тряпку и начала осторожно вытирать лицо сына. Не как лицо покойника. Как лицо ребёнка.

Акини смотрела на неё. Старая женщина знала про сетку. Знала про воду. Знала, что ночью Мабеке звал. И всё равно сидела здесь. Не рядом с невесткой. Рядом с сыном.

-- Ты велела мальчику молчать про глаз? - спросила Акини.

-- Да.

-- Почему?

Акеч вытерла масло с века.

-- Потому что Отиено любит готовые ответы.

-- А ты?

Старуха долго молчала. Потом сказала:

-- Я люблю своего сына.

-- Мёртвого?

-- Другого теперь нет.

Они снова замолчали. За стеной засмеялся какой-то мужчина. Ему сразу ответили. Потом опять заговорили про курицу, про пиво, про яму. Обычный день. Только посреди дома лежал Мабеке.

Акеч поднялась. Колени хрустнули.

-- Мой лицо, - сказала она. - Вечером Овуор будет смотреть на глаза.

-- Они закрыты.

-- Поэтому он и будет смотреть.

Старуха вышла. Тень ушла вместе с ней. Акини осталась одна. Она снова взяла руку Мабеке, посмотрела на ноготь, потом поднесла палец ко рту и зубами начала выскребать золу из-под ногтя. Горечь попала на язык. Потом другой вкус. Она остановилась. Сидела неподвижно. Палец всё ещё был у её губ. Потом сплюнула в миску. Вода пошла серыми кругами.

Акини наклонилась к лицу мужа так близко, что почувствовала запах масла на веках.

-- Не всё ты заберёшь, - сказала она.

Снаружи Отиено спорил о цене курицы. Мабеке молчал. И впервые за весь день Акини не была уверена, кого из них она имела в виду.

4.

Отиено дождался, пока Акеч выйдет из дома. Не подошёл сразу. Стоял у зерновой хижины, вытирал запястьем пот с верхней губы и смотрел на порог, где были видны только ступни Акини. Сухие, в пыли, пальцы разведены, будто она держалась за землю ногтями.

Он подошёл к двери, но не вошёл. В доме пахло водой, телом и растёртыми листьями. Акини сидела у руки Мабеке. Миска стояла рядом. Вода в ней была серая, жирная, с тёмным кругом у края. Отиено посмотрел на миску и отвёл глаза.

-- Мать говорит, ты долго моешь, - сказал он.

Акини выжала тряпку. Вода капнула на пол.

-- Твой брат был грязный человек.

Отиено не ответил сразу.

-- У мёртвого уже нет грязи.

-- Тогда зачем тебе его палка?

-- Долги не умерли.

-- А он?

-- Он лежит перед тобой.

Акини повернулась к нему. Губы у неё потемнели от жары. На языке был серый налёт, будто она лизнула золу. Отиено заметил и поморщился.

-- Ты пришёл говорить о долгах?

-- О доме.

-- Дом слышит.

-- Дом не отвечает.

-- Ночью узнаем.

Отиено посмотрел на Мабеке. Брат лежал с подвязанным ртом. Лицо у него не стало глупым, как бывает у мёртвых. Оно стало упрямым. Даже тряпка на подбородке выглядела так, будто он сам приказал её завязать.

-- Ночью старик спросит не дом, - сказал Отиено. - Он спросит тебя.

-- Пусть.

-- Ты должна ответить правильно.

Акини положила тряпку на край миски.

-- Правильно для кого?

-- Для всех.

-- В это слово помещается много чужих рук.

Отиено сделал вид, что не услышал. Он посмотрел на кожаный мешок на стене, на долговую палку, на связку ключей. Уже не прятал взгляд.

-- Похороны стоят денег, - сказал он. - Овуор не придёт за пустой рукой. Копатели хотят пиво. Мужчины, которые понесут тело, хотят есть. Женщины, которые будут плакать завтра, тоже хотят есть. Твой муж давал людям в долг. Теперь люди должны принести обратно.

-- Моему мужу?

-- Его дому.

-- Его дому или тебе?

Отиено вытер рот тыльной стороной ладони.

-- Ты говоришь словами моей матери.

-- Твоя мать говорит словами твоего брата.

-- Мой брат мёртв.

-- Не для земли.

Он посмотрел на неё резко. Эта фраза уже вернулась к нему с чужим ртом.

-- Не играй с именем мужчины, - сказал он.

Акини опустила взгляд на Мабеке. На грудь под тканью. На руку. На палец, где под ногтем ещё оставалась зола.

-- Я двадцать лет спала рядом с этим именем. Оно храпело, кашляло, било по стене, когда хотело воды.

Отиено шагнул ближе к порогу. Мальчик, сидевший сбоку, поджал ноги. Он слушал.

-- Если утром ты скажешь, что он не отпустил, - сказал Отиено тише, - тебя оставят в маленькой хижине у старой смоковницы. Еду будут приносить девочки. К колодцу ты не пойдёшь. К озеру тоже. В дом никто не войдёт, пока Овуор не скажет. Это не угроза. Так делают.

-- А если скажу, что отпустил?

-- Тогда станешь вдовой.

-- И ты войдёшь.

-- Род войдёт.

-- Род приходит твоими ногами.

Отиено сжал зубы. Он не хотел её циновку. Это было важно. Пусть потом никто не говорит, что он спешил к постели брата. Он хотел закрыть дом, взять палку, собрать долги, отдать старикам и копателям, чтобы через месяц они не пришли и не сказали, что Мабеке похоронен плохо. Он хотел порядок. Но порядок стоял у порога и ждал её рта.

-- Ты думаешь, я хочу тебя? - спросил он.

-- Нет.

Это остановило его.

-- Тогда что?

-- Ты хочешь проснуться завтра старшим.

Отиено замолчал.

Мабеке всю жизнь сидел первым. Говорил первым. Резал мясо первым. Хранил долговую палку. Смеялся над Отиено при людях. Теперь он лежал у стены и всё равно не уступал место.

-- Мёртвые не должны мешать живым есть, - сказал Отиено.

-- Тогда скажи ему.

-- Это твоя ночь.

-- А утром будет твоя?

Отиено посмотрел во двор. Женщины под деревом притихли. Одеро смотрел в сторону, но слушал. Акеч сидела неподвижно, положив руки на колени. Она дала бы сыну держать дом после смерти, лишь бы младший не сел на его табурет слишком рано.

-- Что ты нашла у него? - спросил Отиено.

-- У кого?

-- Все видели нить.

-- Тогда зачем спрашиваешь?

-- Вещь, взятая с тела, принадлежит роду.

-- А если тело взяло её у меня?

-- Мёртвый не берёт ткань у живой женщины.

-- Твой племянник видел глаза.

-- Мальчик видит то, что ему кладут в голову.

-- Ты положил?

Отиено посмотрел на мальчика. Тот сжался. Калебас стоял у его колена. Вода дрожала.

-- Утром здесь были женщины, - сказал Отиено. - Мать. Тётки. Ты. Кто угодно мог положить что угодно у его глаза.

-- Зачем?

-- Чтобы ночь сказала не то.

-- Кому это нужно?

-- Тебе.

Акини кивнула. Не соглашаясь. Просто принимая ход.

-- Потому что если он не отпустит, я остаюсь его женой.

-- Да.

-- А если остаюсь его женой, ты ждёшь.

-- Род ждёт.

-- Род устал ждать за твоей спиной.

Отиено долго смотрел на неё. Потом сказал тише:

-- Если бы ты хотела быть только женой, ты бы поправила сетку.

Акини не ответила.

Впервые за весь разговор она опустила глаза не к телу, а в миску. Серая вода стояла тихо. На поверхности плавал кусок листа. Потом он медленно повернулся от края к середине.

Отиено увидел, что попал.

-- Он звал, - сказал он. - Все слышали.

Она молчала.

-- Но в доме была ты.

Снаружи кто-то закашлялся и сразу замолк. Даже мальчик перестал возиться с калебасом.

Акини взяла тряпку и снова положила её на руку Мабеке. Без нужды. Просто чтобы рука была занята.

-- Ты пришёл за домом, - сказала она.

-- Я пришёл за ответом.

-- Ответ вечером.

-- Нет. Вечером будет старик. Ответ уже сидит здесь.

Он показал не на её рот. На её руки.

Акини посмотрела на свои пальцы. На ногтях была вода, масло, серая зола. Под одним ногтем застрял тёмный кусочек чужой кожи. Или грязь. В этот день всё цеплялось к ней и не называлось до конца.

-- Ночью ты можешь говорить что угодно Овуору, - сказал Отиено. - Что он смотрел. Что держал ткань. Что ходил к очагу. Старик любит такие вещи. Они кормят его рот. Но утром Одеро спросит просто. Он отпустил или нет. И ты скажешь "да".

-- Почему?

-- Потому что если скажешь "нет", никто не поверит, что ты боишься мёртвого. Все поверят, что ты прячешь дом.

-- А если скажу "да"?

-- Тогда все будут знать, что ты умная женщина.

-- Умная женщина без дома?

-- Женщине дают место, если она не кусает руку рода.

Акини посмотрела на его руку. Чистые ногти. Ни земли. Ни золы. Только пот у запястья.

-- Род кормил меня?

-- Род дал тебе имя.

-- Мабеке дал мне имя. "Жена". Другого не давал.

-- Завтра дадут другое.

-- Какое?

Отиено не ответил.

Она сама сказала:

-- Та, которую можно вывести.

Он молчал. Это тоже был ответ.

Внутри тела Мабеке что-то сдвинулось. Не голос. Не дыхание. Мокрый звук прошёл под тканью, потом запах ударил сразу, низко, густо, без предупреждения. Мальчик вскочил. Калебас перевернулся. Вода пошла через порог в пыль. Отиено отступил на шаг и прикрыл рот запястьем.

Акини не двинулась. Она смотрела на ткань на животе Мабеке. Под ней расползалось тёмное пятно.

Снаружи кто-то из женщин тихо вскрикнул. Акеч поднялась и пошла к двери быстрее, чем позволяли её колени.

-- Что было? - спросила она.

Отиено убрал руку от лица.

-- Тело портит дом, - сказал он.

Акеч посмотрела на сына. Потом на пятно. Потом на Отиено.

-- Дом знает запах своего мужчины.

Она сказала это без удара. Просто как хозяйственную вещь.

-- Мальчик, - сказала она. - Принеси золу.

Мальчик стоял, не двигаясь.

-- Золу, - повторила Акеч. - И не смотри на живот.

Он схватил калебас, потом понял, что взял не то, бросил его и выбежал.

Отиено стоял у порога. Теперь он уже не мог продолжать тем же голосом. Слишком много людей видело, что он закрыл рот. Слишком много людей почувствовало запах.

-- Вечером Овуор решит, - сказал он.

-- Вечером Овуор спросит, - сказала Акеч. - Решает дом.

-- Дом не говорит.

Акеч посмотрела на миску с серой водой.

-- Он уже начал.

Отиено ушёл от порога. Не быстро. Слишком быстро было бы заметно. Но женщины под деревом всё равно опустили глаза, чтобы не смотреть ему в спину.

Акеч вошла в дом. Взяла старую тряпку и положила её поверх мокрого пятна.

-- Не оставляй так, - сказала она Акини.

-- Я не оставляю.

-- Оставляешь, когда говоришь.

Акини взяла край ткани и помогла ей подоткнуть тряпку под бок Мабеке. Запах не ушёл. Просто стал частью дома.

-- Он придёт ещё, - сказала Акеч.

-- До ночи?

-- Мужчина, который отступил при женщинах, должен вернуться до темноты. Иначе утром ему дадут меньший кусок мяса.

-- У нас есть мясо?

-- Для стыда всегда находят.

Акеч вышла. Акини осталась рядом с телом. Снаружи Отиено уже говорил с молодыми мужчинами. Голос был громкий, ровный. Слишком ровный.

Мальчик вернулся с золой в старой миске. Поставил у порога и сел дальше прежнего. Колени у него были мокрые от воды и пыли.

Акини посыпала золу у края циновки. Потом наклонилась к мужу.

-- Видишь, - сказала она тихо. - Живые боятся тебя, пока ты пахнешь.

Мабеке молчал. Но в доме ещё стоял запах, и Акини знала: Отиено вернётся. Не потому что смелый. Потому что теперь ему надо забрать у тела то, что оно отняло при всех.

5.

Овуор пришёл до заката, хотя все говорили, что он приходит только после. Его увидели дети у тропы от озера. Они перестали гонять обруч и разбежались по дворам, потому что старик, который умеет сидеть рядом с покойником и не закрывать нос, не любил шума. Он шёл медленно, с палкой, в старой серой рубахе, на которой проступили пятна пота и табака. За ним тянулся запах пальмового вина, сухих корней и козьей шкуры. На плече висела сумка. В сумке что-то глухо стучало. Никто не спрашивал. У людей с такими сумками спрашивают только после того, как они сами положат вещь на землю.

Отиено вышел ему навстречу первым. Он хотел, чтобы Овуор увидел: дом не без мужчины, брат покойного стоит у дороги, порядок ещё не упал в пыль. Овуор остановился перед ним, посмотрел на его чистые ногти, потом на двор, потом на дверь, где сидел мальчик с новой водой. Мальчик опустил глаза. Зола лежала у порога серой полосой. Запах из дома стал тяжелее и вышел наружу вместе с дымом.

-- Курицу приготовили? - спросил Овуор.

-- Приготовят, - сказал Отиено.

-- Тогда и я приготовлюсь позже, - сказал Овуор.

Отиено сжал губы. Молодые мужчины у зерновой хижины переглянулись. Акеч не улыбнулась. Она сидела под деревом, положив руки на колени, и смотрела на старика так, как мать смотрит на человека, который нужен её сыну после смерти, но при жизни не был бы допущен к его миске.

-- Курица будет, - сказал Одеро. Он поднялся с корзины не до конца, только обозначил уважение больной ногой. - Пиво тоже.

-- Пиво для живых, - сказал Овуор. - Курица для слов.

Он прошёл мимо Отиено и сел не под деревом, а у самой двери, сбоку от порога. Не вошёл. Сначала вынул из сумки маленький калебас, потряс, понюхал, закрыл. Потом достал пучок сухих корней, связанный красной ниткой, и положил на землю. Потом достал старую бритву без ручки. Женщины под деревом перестали шевелиться. Бритва была не для тела покойника. Это знали все, кроме мальчика. Мальчик понял по тишине.

-- Где жена? - спросил Овуор.

-- В доме, - сказал Отиено.

-- Я не спрашивал, где она сидит, - сказал Овуор.

Акини услышала это изнутри. Она сидела у стены, рядом с миской серой воды. Мабеке лежал между ней и дверью. Ткань на животе была присыпана золой у края. Запах держался низко. У мёртвого теперь было два голоса: один в словах живых, другой в теле. Второй не спорил.

-- Акини, - сказала Акеч. - Выйди до порога.

Акини вытерла руки о старую ткань и поднялась. Колени затекли. Она не переступила через Мабеке, обошла его у ног. В дверях остановилась. Свет ударил в глаза. Во дворе все были на своих местах: Акеч под деревом, Одеро с палкой, Отиено у стены, мальчик с водой, женщины чуть дальше, молодые мужчины у зерновой хижины. Только Овуор сидел не там, где его ждали. Слишком близко к ней.

Он был меньше, чем она думала. Сухой, с животом, втянутым под рёбра, с шеей, где кожа висела складками. Один передний зуб был золотой. Второго не было. На левой щеке тянулся старый шрам, светлый, как высохшая рыбья кость. От него пахло не старостью, а дорогой: пылью, вином, потом людей, которые звали его ночью и утром не здоровались.

-- Ты ела? - спросил он.

-- Нет, - сказала Акини.

-- Плохо, - сказал Овуор. - Пустой живот любит голоса.

-- Я не звала голоса, - сказала Акини.

-- Голоса не спрашивают, - сказал Овуор.

Отиено шагнул ближе.

-- Старик, надо решить до темноты, - сказал он. - Тело уже портит дом.

Овуор не повернулся к нему.

-- Тело всегда портит дом, - сказал он. - Для этого его и хоронят.

Одеро кашлянул.

-- Сегодня надо знать, пройдёт ли ночь, - сказал он.

Овуор поднял бритву, посмотрел на лезвие, потом на Акинину руку.

-- Ночь пройдёт, - сказал он. - Вопрос, кто выйдет утром.

Мальчик сглотнул так громко, что одна из тёток щёлкнула языком. Овуор посмотрел на него.

-- Этот чей? - спросил он.

-- Мой племянник, - сказал Отиено.

-- Тогда пусть сидит дальше от двери, - сказал Овуор. - Племянники слышат больше, чем сироты.

Мальчик отполз назад вместе с калебасом.

Овуор указал бритвой на порог.

-- Жена стоит между домом и двором, - сказал он. - Плохое место. Там любят стоять те, кто ещё не выбрал, кому врать.

-- Я ещё не вдова, - сказала Акини.

Овуор впервые посмотрел ей прямо в лицо. Глаза у него были красные, не от вина, а от пыли и возраста.

-- Хорошо, - сказал он. - Значит, ты ещё помнишь, где лежит твой муж.

Отиено сказал:

-- Она говорит, он взял её ткань.

Овуор поднял руку, не глядя на него.

-- Когда мужчина говорит вместо женщины, слово рождается без пуповины, - сказал он. - Живёт мало.

Отиено замолчал. Не потому что согласился. Потому что старик был нужен.

Акини вынула из складки одежды коричневую нить. Держала на ладони. Овуор не взял. Наклонился, понюхал.

-- Масло с века, - сказал он.

-- И моя ткань, - сказала Акини.

-- Твоя ткань давно была твоей? - спросил Овуор.

Акини не сразу ответила.

-- Утром я её сожгла, - сказала она.

-- Я спросил не это.

Акеч подняла глаза. Отиено посмотрел на Акини. Одеро перестал тереть больную ногу.

-- Он купил её, - сказала Акини. - В год большой воды.

-- Значит, ткань была его, когда лежала на тебе? - спросил Овуор.

-- Он так говорил.

-- А ты?

Акини сжала нить.

-- Я носила.

Овуор кивнул. Ему хватило.

-- Вещи, которые носит женщина, редко знают хозяина, - сказал он. - Поэтому мужчины любят их покупать.

Отиено не выдержал.

-- Старик, это разговор для ночи, - сказал он. - Сейчас надо знать, что будет с домом.

Овуор повернул к нему лицо.

-- Дом будет стоять, - сказал он. - Ты боишься не за дом.

-- Я боюсь за род, - сказал Отиено.

-- Род ест твоим ртом? - спросил Овуор.

Молодые мужчины у зерновой хижины опустили головы. Рот у одного дрогнул.

Одеро вмешался:

-- Слова надо держать ровно, - сказал он. - Мы позвали тебя не ссорить двор.

-- Двор уже ссорится, - сказал Овуор. - Я пришёл смотреть, кто врёт полезнее.

Он положил бритву на землю и развязал пучок корней. Один корень отломил, дал Акини.

-- Жуй, - сказал он.

-- Зачем?

-- Чтобы рот стал горьким, - сказал Овуор. - Сладким ртом жена говорит себе.

Акини взяла корень. Он был сухой, волокнистый, пах землёй и лекарством. Она положила его на язык и начала жевать. Горечь сразу пошла к горлу. Её чуть не вывернуло. Она удержала. Овуор смотрел на её лицо, пока горечь входила в неё и оставалась там.

-- Ночью ты ляжешь рядом с ним, - сказал он.

Во дворе стало неподвижно. Хотя все знали, зачем его позвали, сказанное вслух стало тяжелее.

-- Под одной циновкой? - спросила одна из тёток.

-- Муж и жена не спят через дорогу, - сказал Овуор.

Акини жевала корень. Горечь собиралась во рту. Она не выплёвывала.

-- Я должна лечь с телом, чтобы он отпустил? - спросила она.

-- Нет, - сказал Овуор. - Ты должна лечь с телом, чтобы утром никто не сказал, что ты не лежала.

Двор стал хуже. Даже Отиено поднял голову. Акеч посмотрела на старика уже иначе. В его фразе не было духов. Только работа.

-- А он? - спросила Акини.

-- Что он?

-- Он должен что-то сделать?

Овуор пожал плечом.

-- Мёртвые делают мало, - сказал он. - Живые потом рассказывают, что им удобно.

Мальчик у двери перестал дышать. Отиено сказал:

-- Тогда зачем ты нужен?

Овуор улыбнулся золотым зубом.

-- Чтобы ваше удобное не подралось с её удобным и не дошло до людей в ботинках, - сказал он.

Слова про людей в ботинках легли во двор чужим камнем. Их не любили произносить рядом с покойником. Люди в ботинках записывали имена, задавали вопросы и не понимали, где у дома рот.

Одеро сказал:

-- Здесь нет людей в ботинках.

-- Пока все говорят одно, - сказал Овуор.

Акеч медленно встала.

-- Старик, ты пришёл очистить жену моего сына или торговаться словами? - спросила она.

Овуор посмотрел на неё без злости.

-- Я пришёл оставить твоему сыну дом до ямы, - сказал он. - После ямы дом начнёт искать нового мужчину.

Акеч села обратно. Она получила не всё, но достаточно, чтобы не спорить при Отиено.

Акини проглотила горечь. Корень стал мягким, как пережёванная рыбья кость.

-- Если я лягу, а утром скажу, что он не отпустил? - спросила она.

Овуор кивнул, будто ждал.

-- Тогда ты останешься женой покойника.

-- И дом?

-- Дом будет ждать.

-- И Отиено?

-- Тоже.

Отиено сделал шаг.

-- Это нельзя тянуть, - сказал он. - Долги надо собрать.

-- Долги любят смерть, - сказал Овуор. - Смерть открывает рты тем, кто молчал при жизни.

-- Ты говоришь как человек, которому уже дали курицу.

-- Мне ещё не дали.

Одеро ударил палкой по земле.

-- Хватит.

Овуор поднял бритву и указал на Акини.

-- Покажи руки.

Она протянула ладони. Он взял её правую руку, развернул к свету. Ногти грязные, у одного края серый след золы. Он провёл большим пальцем по её ладони. Не ласково. Как проверяют сетку на разрыв.

-- Ты трогала очаг после того, как тело закрыли? - спросил он.

-- Да.

-- Зачем?

-- Жгла ткань.

-- Кто велел?

-- Никто.

-- Кто видел?

Она посмотрела на мальчика.

-- Он.

Мальчик стал белее пыли.

-- Ещё?

-- Мабеке, если правый глаз считается, - сказала Акини.

Овуор отпустил её руку.

-- Шутки оставь живым, - сказал он. - Сегодня они плохо едят.

Он повернулся к Акеч.

-- Ты видела глаз?

Акеч молчала.

-- Мать может молчать за сына, - сказал Овуор. - Но не за дом.

-- Видела, - сказала Акеч.

Отиено резко повернулся к ней.

-- И молчала?

-- Глаз открылся не тебе, - сказала Акеч.

-- Он мой брат.

-- Поэтому и не тебе.

Овуор поднял пучок корней и постучал им по земле.

-- До ночи никто не трогает мешок, ключи, палку долгов, сети, - сказал он. - Никто не говорит у воды, что жена лжёт. Никто не кормит мальчика за слова. Никто не входит в дом, кроме матери и жены. Когда солнце уйдёт, тело переложат ближе к стене. Жена ляжет рядом. Я сяду у двери. Утром Одеро спросит. До утра дом держит покойник.

-- А если тело снова начнёт портить дом? - спросил Отиено.

Овуор посмотрел на него долго.

-- Тогда подложишь золу и будешь благодарить, что оно портит не тебя, - сказал он.

На этот раз никто не улыбнулся. Только запах из дома, мухи и мальчик, который сидел дальше от двери, чем раньше.

Акини стояла с горьким ртом и красной нитью в руке. Овуор собрал корни, спрятал бритву, потом сказал ей так тихо, что услышали только она и Акеч:

-- Ночью не спрашивай, отпустил ли он тебя.

-- Что спрашивать? - спросила Акини.

-- Спроси, кто из вас умер первым.

Он встал и пошёл к тени за кухонной хижиной, где ему должны были принести курицу. Двор снова начал двигаться. Мужчины заговорили о пиве. Женщины поднялись проверить огонь. Мальчик понёс калебас к воде, держа его двумя руками. Отиено остался у стены зерновой хижины и смотрел на дверь.

Акини вернулась внутрь. Мабеке лежал так же. Рот подвязан. Глаза закрыты. Ткань на животе присыпана золой у края. Она села у его ног и разжала ладонь. Нить прилипла к коже. Горечь корня стояла во рту. Старик не собирался спасать её от мёртвого. Он садился у двери, чтобы утром двор не получил три разные лжи.

6.

Когда солнце ушло за папирус и двор стал серым, молодые мужчины вошли в дом. Сначала один, высокий, с верёвкой на плече, потом второй, потом Отиено. Он задержался у порога, пока Акеч не сказала: -- Если пришёл нести, не стой как гость. Тогда он вошёл. В доме почти не осталось света. Мабеке лежал у стены, рот подвязан, глаза закрыты, ткань на животе присыпана золой. Запах был ровный, густой, нижний. Отиено не смотрел на лицо брата.

Овуор сидел у двери на низком табурете. Перед ним лежали бритва, корни, маленький калебас и куриная лапа. На губах у него блестел жир. Он не вытирал его. Человек, которого кормят за слова, не обязан стыдиться рта. Одеро стоял во дворе с палкой. Женщины под деревом говорили тихо. Мальчика убрали к зерновой хижине. Он сидел там с калебасом и смотрел в воду, будто она могла повторить всё, что слышала за день.

Мужчины взяли тело за края циновки. Один у плеч, другой у ног. Отиено держал угол у правой руки Мабеке. Когда тело сдвинули, из-под него вышел новый запах, мокрый и тёплый. Один из молодых мужчин кашлянул и отвернулся.

-- Не кашляй на чужую смерть, - сказал Овуор. - Твоя обидится.

Тело переложили ближе к стене, на свежую циновку. Старую Акеч велела вынести за кухню и засыпать золой. Отиено посмотрел на неё, но промолчал. Некоторые вещи после смерти становятся годными только для тех, кому на них не лежать.

Потом все вышли. Каждый забрал из дома свой взгляд. Отиено с долговой палки. Одеро с порога. Молодые мужчины с тела. Акеч с лица сына. Овуор остался у двери. Акини осталась внутри.

Между Мабеке и местом, где должна была лечь она, оставили ладонь пустого пола. Овуор посмотрел на промежуток.

-- Ближе, - сказал он. - Муж и жена не оставляют место для ребёнка, если ребёнка нет.

Акини подвинула свою циновку. Акеч у двери тихо втянула воздух, но ничего не сказала.

-- Сними верхнюю ткань, - сказал Овуор. - Не всю. Только дневную.

Акини развязала ткань на плечах и осталась в нижней, влажной от пота. Тень Отиено стояла во дворе.

-- Кто стоит у двери, платит ещё одну курицу, - сказал Овуор.

Тень ушла.

Овуор дал Акини корень.

-- Жуй и держи под языком, - сказал он. - Если ночью покажется голос, сначала почувствуй горечь.

Акини положила корень в рот. Он был сухой, жёсткий, с запахом земли и лекарства. Горечь пошла к горлу. Она удержала.

-- Что мне делать? - спросила она.

-- Лежать.

-- И всё?

-- Этого хватает, если рядом мёртвый.

-- А если он откроет глаза?

-- Не закрывай.

-- А если заговорит?

-- Сначала жуй.

-- А если коснётся?

Овуор посмотрел на тело.

-- Тогда проверь, не ты ли держишь его руку.

Акини легла сначала лицом к двери.

Овуор постучал палкой по порогу.

-- Не к нам. К нему.

Она повернулась. Лицо Мабеке было перед ней. Масло на веках потускнело. Тряпка на подбородке впитала влагу. Вата в ноздрях стала серой. На щеке сидела маленькая ночная муха. Акини не согнала её.

Овуор набросил поверх них широкую старую циновку. Не до головы. До плеч. Под циновкой стало жарче. Запах Мабеке приблизился. Запах её тела тоже. Пот, горький корень, масло, зола, мокрая тряпка под его боком. Брак без слов.

-- Слушай, - сказал Овуор у двери. - Но не ищи.

Во дворе люди расходились неохотно. Женщины ушли к кухонной хижине, к огню, к пиву, к детям. Молодые мужчины говорили о лодке и цене соли. Жизнь не уходила далеко. Она только отворачивалась. У двери остались Овуор, Одеро и Акеч. Отиено не было слышно. Значит, стоял дальше и слушал лучше всех.

Акини лежала рядом с Мабеке. Между их телами оставалось меньше ладони. Она дышала неглубоко. Корень под языком давил горечью. Горечь помогала: рот был занят.

Память пришла через колено. Его колено ночью, тяжёлое, переброшенное через её ноги. Мабеке спал широко. Даже в маленьком доме он спал так, будто земля под ним доходила до озера. Она много лет училась спать у края. Потом пришёл кашель, и он стал спать сидя, с открытым ртом. Она подкладывала ему свернутую ткань под поясницу. Он говорил "жена". Вода. Сетка. Жена. Не имя. Вещь зовут по тому, что она делает.

Под циновкой стало душно. Она повернула лицо. Нос почти коснулся его руки. На пальце, из-под ногтя которого она выскребала золу, осталась тёмная полоска. Этот палец держал палку над мальчиком, рыбу над огнём, мел на школьной доске, её подбородок, когда он смотрел, врёт ли она. Теперь палец лежал ровно. Не просил. Не приказывал.

-- Слышишь? - спросил Овуор снаружи.

Акини молчала.

-- Хорошо, - сказал он. - Быстрый ответ всегда свой.

Акеч тихо сказала: -- Не трогай её рот.

-- Я держу его на земле, - сказал Овуор.

Одеро кашлянул. Потом двор снова стал тихим.

Тело иногда издавало слабый внутренний звук, как мокрая верёвка, которую тянут из воды. За стеной кто-то мочился у загородки, потом кашлянул. Ребёнок заплакал в соседнем дворе, и его быстро унесли дальше. Озеро шевелилось внизу. Комары звенели у крыши. Один сел Акини на шею. Она не ударила. Под циновкой любое движение становилось общим.

Она считала звуки тела и вскоре поняла, что считает не их. Когда Мабеке звал, она ждала три вдоха. Когда снова звал, пять. Когда ударил рукой по стене, она встала, но сначала поправила огонь. Когда просил сетку, сказала из темноты: сейчас. Сейчас стало длинным. В него вошли комары.

-- Жена, - сказала она почти без звука.

Овуор услышал.

-- Не ешь его слово, - сказал он.

Она закрыла глаза. Корень под языком размяк. Красная ткань вернулась не цветом, а тяжестью на плечах. В год большой воды Мабеке купил её на рынке. Дома сам накинул ей на плечи и сказал, что теперь её видно. В ту ночь был осторожен. Она помнила это хуже побоев. Осторожность нельзя долго ненавидеть. Она портит злость.

Муха под циновкой добралась до тряпки у рта Мабеке. Акини подняла руку, чтобы согнать её, и кисть Мабеке сдвинулась. Может, циновка потянула. Может, сустав отпустил. Может, тело выпускало свою воду. Его палец коснулся её запястья.

Она не вскрикнула. Корень сразу стал горче. Она лежала неподвижно. Холодный сухой палец лежал на её коже. Не хватка. Не просьба. Просто касание.

-- Что там? - спросила Акеч за дверью.

Овуор ударил палкой по порогу.

-- Мать не входит между мужем и женой.

Акеч замолчала.

Акини могла убрать руку. Не убрала. Потом осторожно повернула ладонь. Палец Мабеке лёг в неё сам или она взяла его сама. Разницы под циновкой не было. Она закрыла ладонь. Не сильно.

Во рту стояла горечь. В горечи шевелилась старая интонация. Не голос. Не слово. Привычка звать её без имени. Жена. Вода. Сетка. Жена. Она прижала корень языком к нёбу. Глаза защипало.

-- Я здесь, - сказала она.

Овуор у двери резко стукнул палкой по порогу.

-- Кому? - спросил он.

Акини открыла глаза. Муха сидела на тряпке у рта Мабеке. Палец лежал в её ладони. Она поняла, что ответила не мёртвому и не старику. Она ответила слову, которым её держали двадцать лет.

-- Рту, - сказала она.

Овуор не спросил какому. Ночь не любит два вопроса подряд.

Дальше время стало мокрым и неровным. Снаружи трещал огонь. Кто-то ломал куриную кость зубами. Ребёнок снова плакал, уже дальше. Озеро тихо тёрло воду о берег. Акини держала палец Мабеке, отпускала, снова брала. Когда отпускала, казалось, что он забирает больше. Когда брала, казалось, что она сама не даёт ему уйти.

Отиено вошёл в память без шага. "Если бы ты хотела быть только женой, ты бы поправила сетку". Она снова увидела сетку. Один край отвязался от гвоздя. Мабеке бил рукой по воздуху. Москиты входили тонким звоном. Она лежала на своей циновке, слушала, как он зовёт, и считала, сколько раз человек может сказать "жена", пока слово не станет мухой. Потом она встала. Но сначала повернулась на другой бок. Маленький поворот. Через него смерть вошла в дом.

Она села резко. Циновка сползла с плеч. Воздух ударил в лицо. Овуор поднялся у двери. Акеч сделала шаг и остановилась. Мабеке лежал рядом, рот подвязан, глаза закрыты. Его рука была на циновке. Акини держала пустую ладонь.

-- Что? - спросил Овуор.

Акини дышала ртом. Корень выпал ей на грудь.

-- Он не звал меня по имени.

-- Это ты знала днём, - сказал Овуор.

-- Нет.

Она посмотрела на Мабеке. Потом на дверь, за которой стояли живые.

-- Я тоже не звала его по имени.

Овуор молчал. Акеч не вошла. За стеной кто-то перестал шевелиться.

-- Ложись, - сказал Овуор.

-- Я не могу.

-- Можешь.

-- Я не вдова.

Овуор постучал палкой по порогу, не сильно.

-- Тогда не говори как вдова.

Она легла не сразу. Сначала подтянула циновку к груди. Потом легла лицом к Мабеке и сама коснулась его плечом. Холод пошёл через кожу. Она не отодвинулась.

-- Мабеке, - сказала она.

За дверью Акеч всхлипнула один раз. Сухо. Овуор ничего не сказал. Имя уже вышло.

Акини ждала. Мабеке молчал. Не открыл глаза. Не сжал руку. Не простил. Не обвинил. Тело лежало рядом и делало то, что делает тело: пахло, холодело, отпускало воду, собирало мух. Слово "Мабеке" лежало между ними маленькое, голое, без палки, без земли, без долгов.

Под утро Овуор захрапел у двери с открытым ртом. Одеро давно ушёл к дереву. Акеч сидела за стеной, иногда кашляла. Отиено один раз подошёл к порогу и ушёл, когда старик во сне рыгнул курицей. Ночь не была священной. Она была длинной.

Когда первые птицы закричали у папируса, Акини всё ещё лежала рядом с Мабеке. Циновка укрывала их до плеч. Её рука лежала на его холодной руке. Не держала. Не отпускала. На языке не осталось горечи. Только сухость. За дверью двор начал просыпаться и ждать одного слова.

7.

Утро пришло не светом, а шумом. Сначала закричали птицы у папируса, потом за кухонной хижиной кашлянула корова, потом кто-то уронил пустой горшок, и глина ударилась о глину сухо, как кость о зуб. Во дворе зашевелились люди. Ночь закончилась не потому, что кто-то выспался. Ночь закончилась потому, что теперь всем надо было услышать одно слово.

Акини лежала рядом с Мабеке. Циновка укрывала их до плеч. Под утро холод тела стал ровнее. Он уже не нападал на кожу. Просто был. Её рука лежала на его руке. Пальцы не держали. Ладонь не отпускала.

Овуор спал у двери с открытым ртом. На подбородке засох жир от курицы. Палка лежала поперёк порога. Бритва была завёрнута в тряпку. Старик проснулся, когда Акеч снаружи сказала:

-- Птицы уже едят.

Он открыл один глаз, сплюнул в сторону и вытер рот запястьем.

-- Птицы едят каждый день, - сказал Овуор. - Людям нужен повод.

Акини села. Циновка сползла с плеч. Нижняя ткань прилипла к спине. Во рту было сухо. Горечь ушла, оставив белый налёт на языке. Она посмотрела на Мабеке. Рот подвязан. Веки закрыты. На щеке две мухи. На шее масло впиталось и стало серым. Ночью она сказала его имя один раз. Теперь это имя лежало в доме, как вещь, которую никто не решался поднять.

-- Не трогай лицо, - сказал Овуор.

Акини опустила руку. Она не знала, что подняла её.

Акеч вошла первой. Не спросила разрешения. Мать не спрашивает дорогу к сыну утром после ночи. Она посмотрела на Мабеке, потом на Акини, потом на циновку между ними. Не на пятна. Не на плечо. На расстояние.

-- Встань, - сказала она.

Акини встала. Ноги затекли. Когда ступни коснулись пола, она чуть качнулась. Акеч не поддержала. Поддержать при свидетелях значит признать слабость или близость. Утром обе вещи были опасны.

-- Не мойся, - сказала Акеч. - Пока не спросят.

Акини посмотрела на свои руки. На правой ладони была тёмная полоска золы. На запястье едва заметный след от пальца Мабеке или от её собственной хватки. Она сжала кулак, потом разжала. След остался.

Двор был уже собран. Одеро сидел на перевёрнутой корзине, больная нога вытянута, палка поперёк колен. Отиено стоял у зерновой хижины, чистый, будто ночью его не трогали ни запах, ни стыд. Но у правого глаза у него дёргалась тонкая мышца. Мальчик сидел дальше от двери, чем вчера. Калебас держал обеими руками. Женщины рода стояли под деревом. Сегодня они не сидели. Стоящий человек быстрее уносит новость.

Молодые мужчины ждали у стены. Им надо было нести тело. Они смотрели не на Акини, а на землю перед собой. Кто смотрит на жену покойника утром, должен потом помнить, что видел. Не все хотят.

Овуор сел у порога. Не как старик. Как камень, которым подпёрли дверь.

-- Вы спали? - спросил Одеро.

Вопрос был не к Акини. К ночи.

-- Дом лежал тихо, - сказал Овуор.

-- Я спрашиваю жену, - сказал Одеро.

-- Тогда спрашивай жену, а не сон.

Одеро перевёл взгляд на Акини.

-- Ты лежала рядом с мужем? - спросил он.

-- Лежала, - сказала Акини.

-- Под одной циновкой?

-- Да.

-- До птиц?

-- До птиц.

Одеро кивнул. Это были первые слова. Нужные. Без них утренний вопрос не имел ног.

Отиено шагнул вперёд.

-- Она должна сказать, что слышала, - сказал он.

-- Сначала род спрашивает по порядку, - сказала Акеч.

-- Род не слепой. Все видели вчера.

-- Все видели нить. Не ночь.

Одеро поднял руку.

-- Акини, жена Мабеке, ночь прошла, - сказал он. - Теперь скажи перед домом и родом: он отпустил тебя?

Вот оно. Слово, ради которого люди ели, ждали, слушали, врали, платили курицей, держали мальчика у двери, не трогали долговую палку и не входили в дом.

Акини посмотрела не на Одеро. На дом. На стену, где висели ключи, кожаный мешок и палка долгов. На место у порога, где ночью сидел Овуор. На пятно пыли, куда мальчик вчера пролил воду. Потом на Мабеке внутри. Его не было видно целиком, только ступни у стены.

Она не ответила сразу.

-- Утро не ждёт, - сказал Отиено.

-- Утро ждало землю много лет, - сказал Овуор. - Подождёт рот женщины.

Акини почувствовала сухость на языке. Горечь ушла. Это было плохо. Горечь держала её ночью. Теперь рот был пустой.

-- Он говорил? - спросил Одеро.

Акеч резко посмотрела на старосту. Это был лишний вопрос. Он сам понял, но поздно.

-- Нет, - сказала Акини.

Во дворе стало легче. Только на один вдох. Отиено сделал этот вдох первым.

-- Тогда, - сказал он.

-- Я не закончила, - сказала Акини.

Отиено закрыл рот.

-- Он не говорил, - сказала Акини. - Он и живым говорил мало, когда надо было сказать.

Акеч не двинулась.

-- Мы спрашиваем не о его привычке, - сказал Одеро.

-- А о чём?

-- Отпустил ли он тебя.

Акини посмотрела на руки. Правая ладонь пахла золой и телом, хотя она не подносила её к лицу.

-- Ночью я назвала его по имени, - сказала она.

Молодые мужчины у стены переглянулись. Женщины под деревом замерли. Отиено нахмурился.

-- Имя не ответ, - сказал он.

-- Для того, кто его не носит, - сказала Акеч.

Овуор посмотрел на неё. Потом на Акини. Не вмешался.

-- Я назвала его Мабеке, - сказала Акини. - Не муж. Не хозяин. Не отец дома. Мабеке.

-- И что он сделал? - спросил Одеро.

Акини посмотрела внутрь дома. Мабеке лежал у стены. Утром тело уже не могло помочь ей. Ночью оно касалось её, пахло, холодело, собирало мух. Утром оно стало тем, чем было для двора: вещью, которую каждый хотел читать своим глазом.

-- Ничего, - сказала она.

Отиено сразу поднял голову.

-- Значит, отпустил.

Акини повернулась к нему.

-- Когда живой мужчина ничего не делает, ты называешь это согласием?

Отиено шагнул к ней.

-- Не крути слово.

Одеро ударил палкой по земле.

-- Стоять.

Отиено остановился. Но лицо его изменилось. Теперь там была не только злость. Она не шла ни к "да", ни к "нет".

-- Ответ должен быть ясным, - сказал Одеро.

Акини услышала, как за хижиной режут что-то ножом. Может, зелень. Может, верёвку. Жизнь не ждала её ответа целиком.

-- Он не отпустил меня, - сказала Акини.

Отиено выдохнул резко.

Акеч закрыла глаза.

Одеро наклонился вперёд.

-- Ты говоришь это перед домом? - спросил он.

-- Да.

-- Перед родом?

-- Да.

-- Перед телом?

Акини посмотрела на ступни Мабеке.

-- Перед телом.

-- Она прячет дом, - сказал Отиено.

Овуор встал. Не быстро, но все увидели, что он встал.

-- Ты ещё не слышал конец, - сказал он.

-- У такого ответа нет хорошего конца, - сказал Отиено.

Акини подняла руку. Не чтобы просить тишины. Просто рука поднялась, и двор на неё посмотрел.

-- Он не отпустил меня, - сказала она. - Потому что я держала его.

Сначала стало тихо. Потом тишина лопнула.

-- Она призналась, - сказала одна из тёток.

-- В чём? - спросила другая.

-- Что держит его.

-- Женщина не держит мужчину после смерти.

-- Держит, если кормила плохо.

-- Закрой рот.

-- Я говорю то, что все нюхали.

Молодые мужчины у стены заговорили одновременно. Один сказал, что тело надо нести до жары. Другой сказал, что тело нельзя нести, если жена держала. Женщина с младенцем отступила от дерева и прикрыла ребёнку лицо тканью. Мальчик с калебасом заплакал без звука, только рот открылся и глаза намокли.

Отиено повернулся к людям, и теперь говорил уже не только с Акини.

-- Если она держит покойника сама, значит смерть осталась в доме, - сказал он. - Кто пустит детей к этой двери? Кто даст ей воду? Кто возьмёт от неё пищу?

Шум стал другим. Быстрее. Полезнее для него.

-- Правильно говорит, - сказал кто-то из молодых.

-- Смерть нельзя кормить третий день.

-- А если она выйдет к озеру?

-- Вода узнает.

-- Молчите, - сказала Акеч.

Но её голос не сразу взял двор. Это было новым. Вчера взял бы.

Акеч посмотрела на Акини. Не как на невестку. Не как на женщину. Как на руку, которая держала сына, когда мать уже не могла.

-- Жена, - сказала она.

Имя Акини исчезло из её рта.

Акини услышала это лучше крика.

-- Ты сказала, что держала его, - сказала Акеч.

-- Да.

-- Зачем?

Акини не ответила.

-- Я отдала его ночи, - сказала Акеч. - Не тебе.

Одеро ударил палкой по земле. Один раз. Потом второй. Потом третий. Шум оборвался не сразу, но начал падать.

-- Тело несут сегодня, - сказал Одеро.

Отиено повернулся к нему.

-- Если она держит его, нельзя.

-- Тело не будет ждать, пока вы научитесь думать.

Одеро поднялся. Больная нога дрогнула. Все увидели, что он поднялся не для уважения, а потому что сидя уже нельзя было держать двор.

-- До жары, - сказал он. - Тело несут. Дом не закрывают. Палку не снимают. Ключи не снимают. Мешок не трогают. Жена сидит в доме до третьего утра. Всё остальное после земли.

Отиено посмотрел в сторону двери. Не на Акини. На стену за её спиной: палка долгов, ключи, кожаный мешок. Взгляд задержался на мешке чуть дольше, чем на палке. Мальчик увидел. Акеч тоже.

-- Мешок? - спросил Отиено.

-- Я сказал: не трогают, - сказал Одеро.

-- Там могут быть расписки.

-- Значит, они подождут лучше тебя.

Овуор поднял палку.

-- Слова старосты стали короткими. Значит, утро наконец началось.

Одеро не посмотрел на него.

-- Верёвки, - сказал он молодым.

Мужчины у стены двинулись сразу. Двор получил не ответ, а работу. Этого ему хватило, чтобы не развалиться.

Одеро посмотрел на Акини.

-- Ты просишь что-нибудь?

Вопрос был неправильный. Все это почувствовали. Женщину после такой ночи не спрашивают, чего она хочет. Её спрашивают, что сказал мёртвый. Одеро ошибся или устал.

Акини посмотрела на него.

-- Воды.

Никто не двинулся.

Тогда мальчик встал. Быстро. С калебасом. Он подошёл к порогу и протянул ей воду, не глядя на лицо.

-- Сиди, - сказал Отиено.

Мальчик замер.

-- Дай, - сказала Акеч.

Мальчик протянул калебас. Акини взяла его обеими руками. Выпила. Вода была тёплая, с привкусом глины. Она текла в пустой живот и не меняла ничего.

Когда она вернула калебас, во дворе уже говорили про верёвки, ткань для тела, золу и людей, которые понесут. Кто-то уже повторял у дерева: "она держала его". Через час это будет звучать иначе. К вечеру ещё иначе.

Акини осталась у порога с пустым ртом и мокрыми руками. В доме за её спиной лежал Мабеке. Его должны были вынести до жары. Дом должен был остаться открытым. Она должна была сидеть внутри до третьего утра. Не вдова. Не жена. Не свободная.

Отиено снова посмотрел на стену. На палку. На ключи. На мешок. Потом на мальчика.

Мальчик смотрел в калебас.

На поверхности воды плавала мёртвая муха, маленькая, чёрная, уже напившаяся.

8.

Тело начали готовить до того, как солнце поднялось над крышей. Запах торопил лучше людей. Мабеке лежал у стены, уже отделённый от ночи, от руки Акини, от имени, которое она сказала ему под утро. Теперь он снова был телом для двора. Его надо было перевязать, поднять, вынести и не дать мухам войти раньше земли.

Акеч вошла первой. За ней две тётки с тканью, водой и золой. Акини сидела у очага, как велели. Не у тела. Не у двери. У очага. Там сидят женщины, которые ещё нужны дому, но которым пока нельзя трогать его рот.

-- Дай мне конец ткани, - сказала Акеч.

Акини поднялась.

-- Сиди, - сказала тётка.

-- Я сказала ей, - сказала Акеч.

Тётка замолчала. Акини взяла конец ткани и протянула Акеч. Их руки почти коснулись. Почти. Этого хватило.

Мабеке заворачивали медленно, но без лишних слов. Сначала ноги. Потом колени. Потом живот, где под тканью лежала зола. Потом грудь. Когда дошли до лица, Акеч остановилась и вытерла масло с век так осторожно, будто сын ещё мог пожаловаться, что щиплет.

-- Глаза закрыты? - спросила одна из тёток.

-- Видишь, что закрыты, - сказала Акеч.

-- Вчера тоже видели.

Акеч повернула голову. Тётка опустила глаза, но поздно. Овуор, сидевший у двери, щёлкнул ногтем по своей палке.

-- Не будите глаз словами, - сказал он.

Во дворе молодые мужчины готовили верёвки. Отиено стоял рядом и говорил им, кто возьмёт у головы, кто у ног, кто подставит плечо на повороте у порога. Он говорил громко, чтобы двор слышал: он управляет телом, если не домом. Одеро сидел с палкой и смотрел, как говорят младшие мужчины, когда хотят казаться старшими. Мальчик держал калебас у кухонной хижины и уже не подходил к двери без приказа.

-- Тело, - сказал Одеро. - Сначала тело.

Молодые мужчины вошли. В доме стало тесно. Запах поднялся от их ног, от их пота, от Мабеке, от воды, от золы, от ткани. Акини сидела у очага и смотрела на их лодыжки. Не на лица. Лица утром врали быстрее ног. Ноги боялись честнее.

Один из молодых стал у плеч. Второй, сын тётки, стал у ног. Отиено вошёл последним и взялся за боковую верёвку. Акеч стояла у головы. Овуор сидел у двери и жевал корень.

-- Поднимайте ровно, - сказал Одеро снаружи.

-- У тебя снаружи всегда ровнее, - сказала Акеч.

Одеро промолчал.

Мужчины подняли тело. Циновка под ним выгнулась. Один угол зацепился за край старой миски. Миска перевернулась. Вода, в которой ночью мыли руку Мабеке, растеклась по полу и пошла к порогу мутной дорожкой.

Все остановились.

Отиено отступил от воды. Потом понял, что отступил при всех, и поставил ногу ближе. Но уже не в воду.

-- Не стой в ней, - сказала Акеч.

-- Сейчас не время, - сказал Отиено.

-- Время само пролилось, - сказал Овуор.

Одеро снаружи стукнул палкой.

-- Несите.

Тело вынесли через порог ногами вперёд. Когда ступни Мабеке прошли мимо Акини, она не поднялась. Так велели. Жена, которая держала покойника, не должна была первой идти за телом. Она должна была остаться, пока дом поймёт, что из него вынесли.

Когда пятки Мабеке, перевязанные белой полоской, поравнялись с очагом, Акини увидела в одной трещине засохшую землю с берега. Не вымыла. Пропустила. Земля ушла с ним. Это ударило сильнее, чем лицо.

Во дворе женщины завыли. Не все сразу. Акеч первая не завыла. Стояла прямо, пока тело выносили. Завыла тётка, та, что утром говорила про глаз. Потом другая. Потом молодая женщина с младенцем, хотя Мабеке когда-то выгнал её мужа за долг и не дал отсрочки даже на неделю. Плач у похорон не всегда идёт из любви. Иногда из страха, что потом никто не придёт плакать к тебе.

Акеч вышла за телом последней из дома. На пороге обернулась к Акини.

-- Сиди, - сказала она.

-- Я сижу.

-- Не выходи до третьей песни.

-- Кто будет считать?

Акеч посмотрела на неё долго.

-- Дом.

Она ушла.

Снаружи тело подняли на плечи. Верёвки скрипнули. Молодые мужчины охнули одновременно. Мабеке при жизни был легче в последние недели, но после смерти мужчины любят тяжесть.

-- Выше, - сказал Отиено.

-- Сам бери выше, - сказал один из молодых.

-- Я держу середину.

-- Середина всегда говорит.

Одеро ударил палкой.

-- Молчать у порога.

Они пошли. Сначала медленно, чтобы тело не качнулось при Акеч. Потом быстрее, когда повернули к тропе. Женщины двинулись следом. Плач стал длиннее. Кто-то подхватил первую песню.

Акини осталась у очага. Овуор ещё сидел у двери, потому что Одеро велел ему оставаться, пока тело не повернёт к тропе. Старик не спешил. Он любил места, где люди думают, что он только сидит.

-- Третья песня будет скоро, - сказал Овуор.

-- Ты уходишь?

-- Пойду смотреть, чтобы его несли туда, куда сказали.

-- А если понесут не туда?

Овуор посмотрел на неё.

-- Тогда дорога сама расскажет.

Он поднял сумку, сунул туда корни и бритву. Потом задержался у порога.

-- Не трогай палку долгов, - сказал он.

-- Я не Отиено.

-- Сегодня все немного Отиено.

Он ушёл.

В доме стало хуже, чем ночью. Пока Мабеке лежал у стены, дом был занят. Теперь место у стены стало пустым, и пустота сразу начала занимать больше пространства, чем тело. На циновке остался тёмный след. У порога серела пролитая вода. На стене висели ключи, кожаный мешок и палка долгов. Всё это теперь казалось громче людей.

Первая песня ушла к тропе. Вторая поднялась у смоковницы. Третья началась далеко, почти у места, где дорога к могилам спускается к воде. Тогда Акини встала. Не чтобы выйти. Чтобы поднять миску. На дне осталась серая полоска. Она провела по ней пальцем и вытерла палец о нижнюю ткань.

Потом подошла к стене. Не к ключам. Не к мешку. К палке долгов. Посмотрела. Не тронула. На палке были зарубки, которые она знала лучше Отиено. Вот долг за соль. Вот за лодочную верёвку. Вот за школьные тетради. Вот за похороны чужого ребёнка. Вот длинная зарубка за корову, которую Мабеке никогда не получил, потому что должник умер и оставил троих сыновей с пустыми руками.

Она услышала шаги у порога.

Отиено стоял там один. Без молодых мужчин. Без тела. Без плача. Вернулся с поворота, пока остальные шли дальше. На лбу у него был пот. На плече пыль от верёвки. Он посмотрел не на неё. На стену.

-- Третья песня ещё не кончилась, - сказала Акини.

-- Тело уже за смоковницей, - сказал Отиено.

-- Акеч велела до третьей песни.

-- Акеч пошла с телом.

Он вошёл на порог. Не в дом. На порог. Это была разница для тех, кто хотел потом сказать, что не нарушал.

-- Одеро сказал не входить, - сказала Акини.

-- Я не вошёл.

-- Твоя тень вошла.

Он посмотрел вниз. Его тень лежала на полу, доходила почти до пролитой воды.

-- Тень не берёт палку, - сказал он.

-- Пока.

Отиено посмотрел на неё. Утренний спор ушёл с лица. Теперь там была спешка. Мужчина, который хочет взять вещь до того, как люди вернутся с плачем.

-- Ты держала его ночью, - сказал он.

-- Ты уже говорил.

-- Теперь я скажу другое. Если держала его ты, значит, он не держит дом.

Акини молчала.

-- Ты сама отрезала его от дома.

-- Я назвала его по имени.

-- Имя без дома гниёт быстрее тела.

Он говорил тише, чем утром. Не для двора. Для неё. Это было опаснее.

-- Дай палку, - сказал он.

-- Возьми при всех.

-- При всех ты сделала дом больным.

Акини посмотрела на него. Плач снаружи ушёл дальше. Теперь слышны были редкие женские голоса, ветер и мухи у порога.

-- Ты боишься ждать? - спросила она.

-- Я боюсь, что ты умеешь ждать.

Он сказал это без злости и попал точнее, чем хотел. Потому что она ждала ночью. Ждала при болезни. Ждала, когда Мабеке звал. Ждала утром, пока двор превратил её ответ в новый расход. Ждать она умела. В доме, где женщина ничего не решает, ожидание становится ножом.

Отиено сделал шаг. Теперь уже вошёл. Тенью, ногой, телом. Всё сразу.

Акини не закричала.

Он подошёл к стене. Сначала снял палку долгов. Не быстро. Не украдкой. Медленно. Так берут не чужое, а то, что потом будут называть своим. Потом его рука легла на кожаный мешок Мабеке. Не сняла. Только проверила вес. Или место. Или то, смотрит ли она.

Акини смотрела.

-- И мешок тоже? - спросила она.

-- В мешке могут быть расписки.

-- Тогда они умеют ждать.

-- Мёртвые бумаги плохо ждут.

-- Лучше живых мужчин.

Он снял руку с мешка. Но мешок уже качнулся на гвозде. Очень мало. Достаточно.

-- Оставь палку, - сказала Акини.

-- До третьего утра она будет у меня.

-- Одеро сказал на стене.

-- Одеро хоронит брата. Я берегу дом.

-- От меня?

-- От твоей ночи.

Он повернулся к выходу.

У порога стоял мальчик. С калебасом. Он пришёл тихо, босиком, и теперь смотрел не только на палку в руке Отиено. На мешок тоже. Вода в калебасе дрожала.

-- Ты видел? - спросила Акини.

Мальчик молчал.

Отиено повернул к нему голову.

-- Ты ничего не видел.

Мальчик сжал калебас.

-- Я принёс воду.

-- Вода не смотрит.

Мальчик посмотрел на Акини. Потом на палку. Потом на мешок, который всё ещё едва качался.

-- Вчера смотрела.

Отиено шагнул к нему. Мальчик отступил, но не убежал. Акини встала. Не быстро. Просто поднялась.

Снаружи донеслась третья песня. Последние слова. Тело, видимо, уже дошло до места, где женщины останавливаются, а мужчины несут дальше. Скоро двор начнёт возвращаться частями.

-- Мальчик, - сказал Отиено. - Иди к воде.

Мальчик не двинулся.

-- Иди.

-- Калебас полный.

-- Тогда вылей.

-- Куда?

Отиено сжал палку. Его чистые ногти впились в тёмное дерево. Теперь палка запомнит его руку иначе.

Овуор появился за спиной мальчика. Без шума. С сумкой на плече, с жиром на подбородке. Он посмотрел на палку в руке Отиено. Потом на мешок, который уже почти остановился. Потом на мальчика.

-- Одеро сказал на стене, - сказал он.

-- Я взял, чтобы сохранить, - сказал Отиено.

-- Смерть всегда полна людей, которые сохраняют чужое.

Отиено не опустил палку.

-- Старик, не становись между мной и домом.

-- Я сижу у двери, - сказал Овуор. - Это моя работа.

-- Ты сейчас стоишь.

-- Значит, кто-то плохо понял дверь.

Мальчик поставил калебас на землю. Очень осторожно. Так, чтобы вода не расплескалась.

-- Я видел, - сказал он.

Отиено повернулся к нему.

-- Что?

Мальчик посмотрел на палку.

-- Как он снял палку.

Потом на мешок.

-- И тронул мешок.

Тишина стала маленькой и жёсткой.

Снаружи третья песня оборвалась. Двор на мгновение стал пустым между звуками. Потом где-то у тропы женщина обычным голосом позвала ребёнка. Живые возвращались.

Отиено посмотрел на палку. Потом на мешок. Потом на дверь. Потом на Акини.

Он мог положить палку обратно. Тогда палка вернулась бы на стену, но уже с пятном его руки. Мог уйти с ней. Тогда его увидели бы у порога с тем, что Одеро запретил трогать. Мог ударить мальчика. Тогда вода расплескалась бы, и крик услышали бы раньше людей.

Он положил палку обратно на стену.

Не туда же. Чуть левее.

-- Криво, - сказала Акини.

Отиено посмотрел на неё.

-- Поправь, если дом твой.

Она не двинулась.

Овуор взял палку и повесил на прежнее место. Не сказал ничего. Потом коснулся мешка одним пальцем, чтобы остановить его. Это было хуже слова.

Отиено вышел. У порога остановился рядом с мальчиком.

-- Вода тяжёлая, - сказал он. - Не урони.

Мальчик кивнул. Калебас стоял у его ног. Вода была спокойная.

Когда Отиено ушёл к тропе, Овуор сел у двери. Акини села у очага. Мальчик остался стоять. Никто не говорил. Снаружи возвращались первые дети. Они бежали. Один засмеялся. Другой ударил его по спине. Смех перешёл в кашель.

Акини смотрела на стену. Палка висела ровно. Мешок висел рядом. Уже неподвижно. Но дом знал, что его трогали. Стены такие вещи держат дольше людей.

Снаружи плач возвращался к дому. Уже слабее. Уже с разговорами между строк. Мабеке шёл к земле. Его палка вернулась на стену. Его мешок остался закрыт. Его жена сидела у очага. Его брат ушёл без палки.

Это не значило, что он ушёл за телом.

9.

К третьему утру дом перестал пахнуть Мабеке целиком. Запах разошёлся по вещам. Циновка держала нижнее. Стена у места, где лежала его голова, держала масло. Миска у очага держала золу. Дверной косяк держал руки тех, кто входил и не входил. Палка долгов висела ровно. Ключи висели рядом. Между ними оставалась светлая полоска от кожаного мешка.

Мешка не было.

Акини заметила это не сразу. Сначала она проснулась от крысиного скребка у сорго. Потом услышала, как мальчик ставит калебас у порога. Потом Акеч кашлянула во дворе. Всё было как во второе утро после тела: вода, пыль, птицы, пустой живот, запах старого дыма. Только стена молчала иначе.

Она подняла глаза и увидела пустое место.

Сначала ей показалось, что мешок сдвинулся за ключи. Потом что Акеч сняла его ночью. Потом что она просто смотрит не туда. Она встала, подошла к стене и провела пальцем по светлой полоске. Пыль на пальце была свежая. Гвоздь торчал один. Кожа мешка всегда оставляла вокруг него тёмный круг. Теперь круг висел без вещи, как рот без слова.

Мальчик стоял у порога с калебасом.

-- Ты видел? - спросила Акини.

Он посмотрел на стену. Потом на воду.

-- Нет.

-- Когда пришёл?

-- До птиц.

-- Мешок был?

Он молчал.

-- Скажи.

-- Я не смотрел на мешок.

Это был плохой ответ. Не ложь. Плохие ответы часто честнее хороших.

Акеч вошла без стука. Она несла маленькую миску с кашей и сушёной рыбой. Увидела стену раньше, чем поставила еду. Миска осталась у неё в руках.

-- Кто снял? - спросила она.

-- Я думала, ты.

Акеч посмотрела на Акини так, будто та ударила её не словом, а мокрой тряпкой.

-- Я бы сняла при тебе.

Мальчик поставил калебас на землю. Вода качнулась и успокоилась.

Акеч подошла к стене. Не тронула гвоздь. Только понюхала место, где висел мешок. Потом повернулась к двери.

-- Овуор! - крикнула она.

Старик не ответил сразу. За кухонной хижиной кто-то сплюнул. Потом Овуор появился у порога, ещё сонный, с красными глазами и лицом человека, которого подняли до еды. Он посмотрел на Акеч, на Акини, на мальчика и только потом на стену.

-- Утро плохое, - сказал он.

-- Мешок сняли, - сказала Акеч.

-- Я вижу.

-- Ты сидел у двери.

-- Я сидел у двери, когда дверь была дверью. Ночью люди ходят как дым.

-- Дым не снимает мешки.

Овуор подошёл ближе. Наклонился к стене, понюхал, потрогал гвоздь ногтем. На полу под стеной лежала маленькая тёмная крошка кожи. Он поднял её, растёр между пальцами.

-- Ремень старый, - сказал он.

-- Он оборвался?

-- Если бы оборвался, мешок лежал бы здесь.

Акеч медленно поставила миску у очага. Рыба в миске смотрела сухим глазом.

-- Зови Одеро, - сказала она мальчику.

Мальчик не двинулся.

-- Не к Отиено, - сказала Акеч. - К Одеро.

Он взял калебас, потом поставил обратно. Понял, что с водой бежать нельзя. Побежал пустыми руками.

Акини всё ещё смотрела на стену. Палка долгов висела рядом, ровно. Ключи тоже. Их не взяли. Это было хуже. Если бы взяли всё, можно было бы сказать: вор. Если взяли только мешок, значит, знали, за чем пришли.

-- Что в нём было? - спросила Акини.

Акеч не ответила.

-- Ты знаешь?

-- Нет.

-- Тогда почему лицо такое?

Акеч села у стены, не рядом с очагом.

-- Потому что мужчина не носит пустой мешок много лет, если хочет, чтобы его жена смотрела на стену спокойно.

Овуор хмыкнул, но не стал ничего говорить. Иногда старик умел быть полезным молча.

Снаружи двор начал собираться сам. Так бывает, когда из дома выходит не крик, а отсутствие. Люди чувствуют пустое место лучше шума. Сначала подошла тётка с водой. Потом молодая женщина с младенцем. Потом Аума, который говорил, что шёл к лодке. Потом двое молодых мужчин. Все смотрели в дом и не входили.

Отиено пришёл не первым. Это было важно. Если бы пришёл первым, на него бы посмотрели иначе. Он появился, когда у дерева уже стояли люди, когда у порога сидел Овуор, когда Акеч уже не плакала лицом, но сидела так прямо, будто держала спиной стену.

Отиено остановился у дерева.

-- Что случилось?

Никто не ответил.

Он посмотрел на дом. На стену. На пустое место между ключами и палкой. Его лицо не изменилось. Именно поэтому Акини поняла, что он знал, куда смотреть.

-- Мешок пропал, - сказала Акеч.

-- Какой мешок?

Мальчик вернулся с Одеро и услышал это у края двора. Он остановился так резко, что Одеро чуть налетел на него больной ногой.

-- Какой мешок? - повторила Акеч.

Отиено пожал плечом.

-- У мёртвого много вещей.

-- Не у этого мёртвого, - сказала Акеч. - У моего сына вещи знали своё место.

Одеро сел на корзину. Его привели двое молодых мужчин. Лицо у него было тёмное от боли и злости. Старых людей нельзя будить каждый день чужой жадностью и ждать, что они будут справедливы.

-- Что сняли? - спросил он.

-- Кожаный мешок Мабеке, - сказала Акеч. - Тот, что висел между ключами и палкой.

Одеро посмотрел на стену.

-- Палка на месте.

-- Да.

-- Ключи на месте.

-- Да.

-- Значит, пришли не за домом. Пришли за ртом.

Во дворе стало тихо. Хорошие старики иногда говорят так, что даже глупые понимают не сразу, но уже боятся.

Отиено сказал:

-- Может, жена сняла.

Акини повернулась к нему.

-- Зачем?

-- Чтобы спрятать то, что ей невыгодно.

-- Я даже не знаю, что там.

-- Это удобно.

-- Вчера твоя рука знала лучше моей.

Одеро поднял глаза.

-- Что это значит?

Мальчик стоял рядом с ним. Калебаса у него не было. Без воды руки казались лишними.

Акини сказала:

-- Вчера, когда тело ушло, Отиено снимал палку. И трогал мешок.

-- Я уже вернул палку, - сказал Отиено.

-- Я говорю про мешок.

-- Я проверил, не зацепился ли он.

-- За что?

Отиено посмотрел на стену.

-- За гвоздь.

Овуор тихо засмеялся носом.

-- Мешок висел на гвозде. Конечно, зацепился за него.

Отиено повернулся к нему.

-- Старик, ты слишком долго сидишь у чужих дверей.

-- А ты слишком быстро узнаёшь чужие гвозди.

Одеро ударил палкой по земле.

-- Мальчик.

Мальчик вздрогнул.

-- Говори один раз.

Он посмотрел на Акини. Потом на Отиено. Потом на пустое место на стене.

-- Я видел, как он трогал мешок, - сказал он.

-- Снял?

Мальчик сглотнул.

-- Нет.

-- Унёс?

-- Нет.

-- Тогда что ты видел?

-- Мешок качался.

Отиено сразу сказал:

-- Мешок может качаться от ветра.

Акеч посмотрела на дверь. Утро было тяжёлое, без ветра. Даже папирус за домами стоял почти неподвижно.

-- Где ветер? - спросила она.

Никто не ответил.

Одеро потёр мутный глаз.

-- Кто входил ночью?

Овуор ответил первым:

-- Я спал у двери. Слышал крысу. Слышал женщину с ребёнком у соседнего двора. Слышал, как мальчик пришёл до птиц. Мужских шагов не слышал.

-- Значит, не было?

-- Значит, я не слышал.

-- Старик, слова держи ровно.

-- Ровные слова чаще ломаются.

Одеро отвернулся от него. Овуор опять начал превращаться в дым там, где нужна была стена.

-- Акеч?

-- Я уходила после второй темноты. Вернулась после птиц.

-- Акини?

-- Я спала. Потом крыса.

-- Мальчик?

-- Я пришёл с водой. Мешок не видел.

-- Отиено?

-- Я был в своём доме.

Акеч сказала:

-- Твой дом давно не держит тебя всю ночь.

Отиено резко повернулся к ней, но не ответил. Ответ был бы про его пустую хижину, а это место он не хотел открывать перед людьми.

У дерева кто-то шепнул:

-- В мешке были расписки.

Другой ответил:

-- Или деньги.

Третий:

-- Или письмо.

Слово "письмо" прошло по двору быстрее мухи. Люди любят письма мёртвых. В них всегда надеются найти чужой позор и своё оправдание.

Акини услышала, как дыхание двора меняется. Пока пропала вещь, все смотрели на Отиено. Как только возникло письмо, все стали смотреть на дом. Им захотелось знать.

-- Никто не будет искать в доме, - сказала она.

Отиено усмехнулся.

-- Теперь ты запрещаешь?

-- Нет. Я говорю: искать нечего. Мешка нет.

-- Может, он спрятан.

-- Тогда ищи при Одеро. При Акеч. При мне. При мальчике.

Отиено сделал шаг.

-- Я могу.

-- Не можешь, - сказал Одеро.

Отиено остановился.

-- Почему?

-- Потому что слишком быстро согласился.

Овуор посмотрел в сторону озера, будто там кто-то произнёс хорошую шутку.

Акеч поднялась. Подошла к стене. Сняла ключи и повесила снова. Потом палку долгов. Сняла и повесила снова. На пустой гвоздь посмотрела, но не тронула.

-- Мешок не искать руками, - сказала она. - Сначала искать языком.

-- Чьим? - спросил Одеро.

-- Того, кто вчера знал, что в нём могут быть расписки.

Отиено сказал:

-- Любой знает. Мабеке держал долги.

-- Долги на палке.

-- Не все долги режут дерево.

Вот тут он ошибся. Не потому что сказал неправду. Потому что сказал слишком много.

Двор услышал.

Акини тоже.

-- Какие не режут? - спросила она.

Отиено замолчал.

-- Ты сказал: не все долги режут дерево. Какие?

-- Мужские.

-- Мабеке был мужчина. Почему не резал?

-- Потому что не всё для женского уха.

-- Мешок висел там, где я готовила еду двадцать лет.

-- И всё равно не был твоим.

-- Значит, был твоим?

Отиено не ответил.

Одеро сказал:

-- До новой луны никто не входит в дом без меня. Никто не трогает стену. Никто не говорит у воды, что жена спрятала мешок. Кто найдёт мешок, принесёт сюда. Кто спрятал и принесёт сам, заплатит козьей ногой. Кто спрятал и не принесёт, когда найдут, заплатит козой.

Аума у дерева тихо сказал:

-- Коза за старый мешок?

Одеро повернулся к нему.

-- Коза не за мешок. За руку.

Аума опустил голову.

Отиено усмехнулся.

-- Теперь за каждую руку будете брать козу?

-- Нет, - сказал Одеро. - Только за ту, что ходит ночью.

Акини посмотрела на мальчика. Он стоял без калебаса, и от этого казался меньше. Она вдруг поняла, что теперь ему опаснее, чем ей. Женщину можно обвинить в смерти. Мальчика можно заставить забыть.

-- Он не будет носить воду один, - сказала она.

Отиено поднял голову.

-- Теперь и мальчик твой?

-- Нет. Но его язык уже слышали.

-- Язык мальчика быстро растёт, если его кормить.

-- Поэтому ты хотел оставить его голодным?

Одеро снова ударил палкой.

-- Хватит.

Но хватит уже не было. Пустой гвоздь сделал утро другим. До этого спорили о том, что сказала Акини. Теперь спорили о том, что Мабеке не сказал никому. Даже мёртвый получил новый рот, потому что мешок исчез.

Акеч подошла к Акини и взяла миску с кашей. Пододвинула ближе.

-- Ешь.

-- Сейчас?

-- Сейчас. Пока они смотрят. Пусть видят, что ты не ешь мешки.

Кто-то под деревом тихо хмыкнул. Не от веселья. От облегчения: смех иногда нужен двору, чтобы снова начать дышать.

Акини взяла кусок каши. Жевала. Во рту было сухо. Рыба пахла дымом. Она чувствовала, как все смотрят на её рот. Не как на рот женщины. Как на место, где может появиться имя.

Отиено ушёл не последним. Это тоже заметили. Он повернулся к тропе раньше, чем Одеро сказал расходиться. На этот раз не стал задерживаться у порога. Не посмотрел на мальчика. Не посмотрел на стену. Так уходят люди, которые уже сделали всё, что хотели, или ещё не начали.

Когда люди начали расходиться, Овуор сел у двери и вытянул ноги.

-- Мешок маленький, - сказал он. - Шум большой.

-- Что это значит? - спросила Акини.

-- Что внутри было легче, чем снаружи.

-- Ты знаешь, что там было?

-- Нет.

-- Тогда молчи.

Овуор посмотрел на неё и кивнул. Без улыбки. Это был редкий случай, когда старик согласился быстро.

Мальчик вернулся с калебасом. Наверное, успел сбегать к воде, пока все смотрели на стену. Поставил у порога.

-- Я могу сидеть здесь? - спросил он.

-- Можешь, - сказала Акеч.

-- Не всё время, - сказала Акини.

Мальчик посмотрел на неё.

-- Почему?

-- Потому что тот, кто всё время видит, перестаёт быть ребёнком.

Он не понял. Но сел чуть дальше от двери.

К полудню двор опустел. Остались Акеч, Акини, Овуор и пустой гвоздь. Одеро ушёл, оставив приказ, который никто не считал решением. Приказ был как мокрая соль: лежит, но форму теряет.

Акини подошла к стене. Палка долгов висела ровно. Ключи висели ровно. Пустой гвоздь торчал между ними. Она поднесла руку, но не коснулась. На пальце ещё оставалась пыль от места, где висел мешок.

-- Он хотел, чтобы я не знала, - сказала она.

Акеч сидела у стены.

-- Кто?

-- Мабеке.

-- Мужчины часто хотят этого. Потом умирают и оставляют женщине дом, полный незнания.

-- А если там было то, что надо знать?

-- Тогда оно уже ходит.

Акини посмотрела на дверь.

-- С кем?

Акеч не ответила.

За стеной снова заскреблась крыса у мешка с сорго. Вот этот мешок был на месте. Его Акини могла открыть. Могла вытряхнуть зерно, найти дырку, убить крысу палкой, заделать глиной. Но не тот. Не кожаный. Не мужнин. Тот уже ушёл из дома, как человек, который умер позже тела.

Она взяла тряпку и присыпала золой место у порога, где утром стояла мутная вода. Потом села у очага. Еда остыла. Птицы у папируса давно замолчали. В доме пахло рыбой, золой, мышиной пылью и пустым гвоздём.

Снаружи кто-то у воды уже говорил:

-- Мешок был тяжёлый.

Другой отвечал:

-- Нет. Лёгкий.

Третий говорил:

-- Если лёгкий, зачем брать?

Акини ела медленно и слушала, как то, чего никто не видел, становится тяжелее с каждым ртом.

10.

К вечеру дом перестал быть домом покойника и стал местом, куда люди боялись входить с пустыми руками. Утром они говорили о смерти. Днём говорили о решении Одеро. После полудня начали вспоминать долги. Не свои. Чужие. Так всегда легче: чужой долг пахнет слабее.

Акини сидела у очага. Перед ней стояла миска с водой, миска с кашей, маленькая кучка рыбьих костей и палка долгов на стене. Она не трогала палку. Это было важно. Если бы сняла сама, Отиено сказал бы, что женщина уже держит род за горло. Если бы попросила снять, сказали бы, что не знает, с чего начинать. Поэтому она сидела и ела медленно. Когда женщина ест перед теми, кто хочет её выгнать, это тоже ответ.

Акеч сидела у стены. Не рядом с Акини, но уже не у порога. За день она дважды входила и выходила, приносила воду, потом соль, потом старую корзину с крышкой. В корзине лежали мелкие вещи Мабеке: обломок карандаша, два ржавых крючка, синяя пуговица, кусок верёвки, пустая коробка из-под таблеток, старый лист с чужими именами. Акеч поставила корзину у стены.

-- Это не трогать, пока не скажу, - сказала она.

Акини не спросила, кому она сказала. В этом доме теперь каждое слово имело больше одного адреса.

Овуор сидел у двери. Он ел ещё раз. Одеро сказал, что хватит, но Акеч принесла ему маленькую рыбу и половину лепёшки. Старик взял, не поблагодарил, только долго смотрел на рыбу, как на плохого свидетеля, и стал жевать с видом человека, который помогает порядку держаться на челюстях.

Одеро пришёл ближе к закату. Его ногу уже не вели, а почти несли. Два молодых мужчины посадили его на корзину у порога, и он некоторое время сидел с закрытыми глазами. Пыль прилипла к его лбу. Он старел быстрее, когда двор смотрел на него. Староста, который не знает, что решить, становится похож на человека, у которого украли тень.

Отиено стоял снаружи. Так велел Одеро. Не у дерева, не у зерновой хижины, а напротив двери, чтобы слышать и чтобы все видели: он слышит снаружи. Для него это было хуже, чем если бы его совсем прогнали. Прогнанный мужчина может вернуться с гневом. Мужчина у порога должен делать вид, что его там оставили из уважения.

Двух свидетелей выбрали плохо. Или хорошо, смотря кто смотрел. Первый был старый рыбак Аума, который когда-то занимал у Мабеке соль, но говорил, что вернул сетью. Второй была женщина по имени Ньяреко, сухая, с тремя взрослыми дочерьми и мужем, который уже десять лет обещал отдать Мабеке козу за крышу. Она пришла без мужа. Сказала, что у него болит живот. Никто не поверил, но все сделали вид, что живот у мужчины может заболеть именно тогда, когда женщина идёт слушать долги.

Мальчик сидел у двери с калебасом. Отиено велел ему уйти к козам.

-- Вода остаётся там, где рот сохнет, - сказала Акеч.

Мальчик остался.

Одеро открыл глаза.

-- Начнём с палки, - сказал он.

Овуор протянул руку к стене, но Акеч остановила его взглядом.

-- Не ты, - сказала она. - У тебя руки жирные.

Овуор посмотрел на пальцы и положил руку обратно на колено.

Одеро кивнул Акини.

-- Сними.

Двор у двери зашевелился. Отиено сразу поднял голову.

-- Ты сказал, она не держит палку, - сказал он.

-- Я сказал, палка остаётся на стене до новой луны, - ответил Одеро. - Сейчас я сказал снять. Разница есть, если уши не злые.

Акини поднялась. Подошла к стене. Не сразу взяла палку. Сначала посмотрела на место, где Отиено повесил её криво и где Овуор вернул ровно. Потом сняла. Дерево было тёплым от стены. На нём были старые зарубки, новые зарубки, короткие насечки, длинные, глубокие, косые. Мабеке не любил бумагу для долгов. Бумагу можно съесть крысе. Палку надо украсть целиком.

Она села у очага и положила палку перед собой.

-- Говори с начала, - сказал Одеро.

-- У палки нет начала, - сказала Акини. - У неё есть сторона.

Овуор хмыкнул, но не сказал ничего.

Акини повернула палку. Провела пальцем по первой длинной зарубке.

-- Это не соль, - сказала она.

Аума, старый рыбак, поднял голову.

-- Кто сказал про соль?

-- Ты ещё не говорил.

-- Я и не говорю.

-- Уже говоришь горлом.

Женщины у дерева притихли. Отиено сделал шаг, но остался снаружи.

Одеро сказал:

-- Называй.

Акини провела пальцем по зарубке.

-- Это верёвка для лодки. Год большой воды. Аума взял у Мабеке верёвку и сказал, что отдаст рыбой до второго дождя.

Аума ударил ладонью по колену.

-- Я отдал.

-- Сетью.

-- Рыбой.

-- Сетью, - сказала Акини. - Рваной. Мабеке взял её, потому что твоя жена плакала у двери. Потом сам чинил три вечера. Рыбы не было.

Аума смотрел в землю.

-- Сеть тоже вещь.

-- Рваная вещь не закрывает целую зарубку.

Ньяреко тихо сказала:

-- Рваная сеть ловит разговоры.

Одеро повернулся к ней.

-- Ты свидетель. Не песня.

Ньяреко закрыла рот, но глаза её смеялись. Не над Аумой. Над тем, что долг начал ходить.

Аума кашлянул.

-- Сколько?

-- Половина зарубки, - сказала Акини. - Не вся. Мабеке сказал: старик бедный, но не пустой. Половина остаётся.

Отиено снаружи сказал:

-- Откуда ты знаешь, что он сказал?

Акини не посмотрела на него.

-- Я держала лампу.

Одеро посмотрел на Ауму.

-- Признаёшь?

Аума долго молчал. Потом сказал:

-- Половину.

-- Когда отдашь?

-- После улова.

-- После какого? - спросил Овуор. - Рыба любит стариков, которые говорят "после".

Аума посмотрел на него зло.

-- После нового дождя.

Одеро кивнул.

-- Запомнили.

-- Палка запомнила раньше, - сказала Акеч.

Акини перешла к другой зарубке. Короткой, глубокой.

Ньяреко выпрямилась. Её лицо стало скучным. Так делают люди, когда хотят спрятать страх под усталостью.

-- Это не твоё, - сказала Акини.

Ньяреко моргнула.

-- Я ничего не сказала.

-- Ты пришла раньше своего имени.

Овуор вынул кость изо рта и положил на землю.

Акини провела ногтем по зарубке.

-- Это крыша. Не вся. Только три связки травы и два дня работы Мабеке. Твой муж сказал, что отдаст козлёнком.

Ньяреко фыркнула.

-- Козлёнок умер.

-- Он умер до обещания или после?

Женщины под деревом зашевелились. Кто-то тихо сказал: -- После. Ньяреко резко повернулась, но не поняла, кто сказал.

-- Козлёнок умер, - повторила она.

-- Тогда долг жив, - сказала Акини.

-- У меня три дочери.

-- У тебя ещё есть муж.

-- Сегодня нет. У него живот.

Одеро не улыбнулся.

-- Сколько? - спросил он.

Акини провела пальцем по зарубке.

-- Не козлёнок. Полкозы. Мабеке сам сказал: крыша держит дождь не до половины.

Ньяреко подалась вперёд.

-- Твой Мабеке любил считать чужую крышу.

Акеч подняла глаза.

-- Мой Мабеке лежит в земле. Говори с палкой.

Ньяреко посмотрела на палку и замолчала.

Отиено стоял снаружи неподвижно. Он ждал ошибки. Акини чувствовала это кожей. Одну ошибку, одно имя не туда, один долг назван слишком жадно, и он войдёт в разговор, как нож в живот рыбы.

Она выбрала следующую зарубку не самую крупную. Среднюю. Косую.

-- Это соль, - сказала она. - Но не Аумы.

Во дворе кто-то отступил. Очень тихо. Босая пятка сдвинула пыль.

Акини не подняла глаз.

-- Соль взял Обондо.

Женщина с младенцем прижала ребёнка к груди. Мужчина у зерновой хижины перестал жевать стебель. Обондо не пришёл. Его дом стоял ближе к воде. Его жена была той самой женщиной с младенцем.

-- Он не здесь, - сказал Отиено.

-- Его жена здесь.

-- Женщина не отвечает за соль мужа.

Акини подняла на него глаза.

-- Когда соль ест весь дом, долг сидит у очага.

Жена Обондо сказала:

-- Мы вернули рыбой.

-- Рыба была за письмо.

-- Какое письмо?

-- Из Кисуму. От брата. Мабеке читал его ночью, потому что Обондо не хотел, чтобы люди знали: брат просит денег, а не присылает.

Женщина побледнела. Не сильно. Достаточно. Двор понял, что письмо было хуже соли. Мужчина у зерновой хижины резко вспомнил про лодку и пошёл к выходу со двора. Одеро стукнул палкой.

-- Сядь, - сказал он.

Мужчина остановился.

-- Я только посмотреть верёвку.

-- Верёвка подождёт лучше тебя.

Мужчина сел. Не на прежнее место. Ближе к тени.

-- Не о письме, - сказал Одеро.

-- Тогда не о соли, - сказала женщина.

-- О долге, - сказала Акини. - Соль не вернули.

Отиено сказал:

-- Вот. Она будет раскрывать чужие дома. Она продаёт стыд мёртвого, как он продавал письма живых.

Двор загудел. Это был хороший удар. Не по долгу. По Мабеке. По Акини. По самому праву вспоминать.

Акини положила ладонь на палку и не ответила сразу. Отиено ждал. Если она защитит Мабеке, он скажет, что она всё ещё жена покойника. Если не защитит, Акеч услышит. Если промолчит, двор решит сам.

-- Стыд не продают, - сказала она. - Его приносят в дом и просят не говорить.

Акеч опустила глаза. Не от стыда. От точности.

Одеро постучал палкой по земле.

-- Обондо придёт утром.

-- У него лодка, - сказала жена.

-- Лодка знает берег, - ответил Одеро.

Акини сидела спокойно. Но спина стала мокрой. Она назвала три долга, и дом стал другим. До этого люди боялись, что она держит мёртвого. Теперь боялись, что она держит живых за то место, где они прячут бедность.

-- Хватит на сегодня, - сказал Отиено.

Одеро посмотрел на него.

-- Ты снаружи.

-- Я слышу.

-- Снаружи слышат меньше.

-- Тогда пусть говорит всё. Пусть назовёт всех. Пусть скажет, кто приходил ночью, кто просил, кто плакал. Пусть сделает дом рынком.

Он сказал это громко. Часть двора одобрительно зашумела. Не потому что была за него. Потому что всем стало страшно. Рынок возвращает цену даже тому, кто пришёл только смотреть.

Акини посмотрела на людей у дерева. Аума сидел согнувшись. Ньяреко считала пальцами край своей ткани. Жена Обондо держала младенца так крепко, что тот начал морщиться. Мужчина, которого вернули от выхода, смотрел на свои ступни. Двор уже не хотел знать. Двор хотел, чтобы знали другие.

Акини положила ладонь на палку.

-- Я могу не говорить.

Тишина пришла сразу.

Одеро нахмурился.

-- Что?

-- Я могу не говорить. Палка висит. Дом знает. Я знаю. Если род хочет палку без моего рта, пусть берёт палку.

-- Да, - сказал Отиено.

Акеч повернулась к нему.

-- Ты слишком быстро сказал.

Одеро потёр мутный глаз. Он не любил, когда решение само приходило к порогу: у него всегда были грязные ноги.

-- Ты будешь говорить, - сказал он Акини.

-- Зачем?

-- Потому что иначе они сами скажут.

-- Пусть.

-- Они скажут так, чтобы ты стала ложью.

Акини посмотрела на палку. Потом на миску с кашей. Потом на мальчика у двери. Калебас стоял у его ног. Вода была неподвижна. Мальчик смотрел на неё, не на взрослых.

-- Тогда пусть слушают сидя, - сказала она.

Одеро прищурился.

-- Кто?

-- Все, кто хочет услышать долг. Стоящий человек уносит слово быстрее, чем понимает.

Акеч впервые за вечер чуть улыбнулась. Так мало, что улыбка не вышла наружу, только задержалась у глаз.

Одеро подумал. Потом сказал:

-- Сидеть.

Двор не сразу понял. Потом женщины начали опускаться на землю. Мужчины медлили. Одеро ударил палкой.

-- Сидеть, если уши пришли.

Аума сел первым. Потом Ньяреко. Потом жена Обондо с младенцем. Потом молодые мужчины. Отиено остался стоять.

-- Я снаружи, - сказал он.

-- Снаружи тоже земля, - сказал Одеро.

Отиено медленно сел. Не у дерева. В пыли напротив двери. Так, чтобы все видели: он сел не перед Акини, а перед решением старосты. Разница была тонкая. Ему хватило.

Акини взяла палку обеими руками. Теперь держала её уже не как чужую вещь, а как тяжёлую рыбу: если сожмёшь неправильно, выскользнет.

-- Сегодня три долга, - сказала она. - Остальные завтра.

Шум поднялся снова, но ниже. Люди уже сидели, а сидящий шумит иначе.

-- Почему три? - спросил Отиено.

-- Потому что третий день, - сказала Акеч.

-- Потому что у старика кончается терпение, - сказал Овуор.

-- Потому что сегодня хватит, - сказала Акини.

Двор услышал, но не взорвался. Иногда слово становится правом только потому, что все устали спорить.

Одеро поднялся с трудом.

-- Завтра после солнца.

-- Я буду у озера, - сказала жена Обондо.

-- Будешь здесь, - сказал Одеро.

-- Ребёнок маленький.

-- Долг тоже был маленький.

Женщина замолчала.

Люди начали расходиться. Медленно. Уже не так, как после утреннего решения. Теперь каждый уходил с мыслью, что его дом может оказаться следующим. Женщины уносили пустые миски. Мужчины делали вид, что обсуждают лодки. Аума задержался у порога.

-- Половина, - сказал он.

Акини кивнула.

-- Половина.

-- Мабеке был жадный.

-- Был.

-- Но помнил.

-- Помнил.

Аума плюнул в пыль.

-- Это хуже.

Он ушёл.

Ньяреко подошла после него. Не к Акини. К Акеч.

-- Полкозы много.

-- Тогда принеси козью ногу, - сказала Акеч.

-- Смеёшься?

-- Нет. Считаю как женщина.

Ньяреко посмотрела на Акини, потом на палку.

-- Завтра я приду с мужем.

-- Пусть живот принесёт тоже, - сказал Овуор.

Она ушла.

Отиено поднялся последним. Пыль прилипла к его коленям. Он стряхнул её слишком долго.

-- Теперь ты старшая? - спросил он Акини.

-- Нет.

-- Тогда кто ты?

Акини посмотрела на палку. Потом на очаг.

-- Та, кто была в доме, когда вы стояли снаружи.

Отиено хотел ответить, но Одеро уже повернулся к молодым мужчинам, чтобы его подняли. Ответ остался у Отиено во рту. Он проглотил его. Это не сделало его меньше.

Когда двор разошёлся, дом стал тише. Акеч взяла миску с кашей, посмотрела, сколько осталось, и поставила ближе к Акини.

-- Ешь.

-- Я ела.

-- Завтра будешь говорить снова.

Акини взяла кусок ugali. Он был холодный. Она обмакнула его в жир от рыбы и стала жевать. Мальчик у двери поднял калебас.

-- Принести новую воду? - спросил он.

Акини посмотрела на миску. Потом на палку долгов.

-- Принеси, - сказала она. - Завтра рты будут сухие.

Мальчик ушёл к озеру. Калебас был почти больше его головы. Он нёс его обеими руками. За домами вечер опускался к папирусу. Вода там уже темнела. В доме пахло Мабеке, золой, рыбой и первым долгом, который вернулся не к мёртвому, а к живым.

10.

К вечеру дом перестал быть домом покойника и стал местом, куда люди боялись входить с пустыми руками. Утром они говорили о смерти. Днём говорили о мешке. После полудня начали вспоминать долги. Не свои. Чужие. Так всегда легче: чужой долг пахнет слабее.

Акини сидела у очага. Перед ней стояла миска с водой, миска с кашей, маленькая кучка рыбьих костей и палка долгов на стене. Между ключами и палкой торчал пустой гвоздь. Она не смотрела на него часто. Частый взгляд делает отсутствие сильнее. Пустой гвоздь и так держал дом за горло.

Акеч сидела у стены. Не рядом с Акини, но уже не у порога. За день она дважды входила и выходила, приносила воду, потом соль, потом старую корзину с крышкой. В корзине лежали мелкие вещи Мабеке: обломок карандаша, два ржавых крючка, синяя пуговица, кусок верёвки, пустая коробка из-под таблеток, старый лист с чужими именами. Акеч поставила корзину у стены.

-- Это не трогать, пока не скажу, - сказала она.

Акини не спросила, кому она сказала. В этом доме теперь каждое слово имело больше одного адреса.

Овуор сидел у двери. Ел молча. Это было лучше. Когда старик молчал, люди начинали слышать собственные зубы.

Одеро пришёл ближе к закату. Его ногу уже не вели, а почти несли. Два молодых мужчины посадили его на корзину у порога, и он некоторое время сидел с закрытыми глазами. Пыль прилипла к его лбу. Он старел быстрее, когда двор смотрел на него. Староста, который не знает, что решить, становится похож на человека, у которого украли тень.

Отиено стоял снаружи, напротив двери. Так велел Одеро. Для него это было хуже, чем если бы его совсем прогнали. Прогнанный мужчина может вернуться с гневом. Мужчина у порога должен делать вид, что его там оставили из уважения.

Свидетелей выбрали плохо. Или хорошо, смотря кто смотрел. Старый рыбак Аума пришёл сам, хотя говорил, что просто шёл к лодке. Ньяреко пришла без мужа и сказала, что у него болит живот. Никто не поверил, но все сделали вид, что живот у мужчины может заболеть именно тогда, когда женщина идёт слушать долги. Обондо не пришёл. Вместо него пришла жена с младенцем. Это сразу сделало двор тише.

Мальчик сидел у двери с калебасом. Отиено велел ему уйти к козам.

-- Вода остаётся там, где рот сохнет, - сказала Акеч.

Мальчик остался.

Одеро открыл глаза.

-- Начнём с палки, - сказал он.

Овуор протянул руку к стене, но Акеч остановила его взглядом.

-- Не ты, - сказала она. - У тебя руки жирные.

Овуор посмотрел на пальцы и положил руку обратно на колено.

Одеро кивнул Акини.

-- Сними.

Двор у двери зашевелился. Отиено сразу поднял голову.

-- Ты сказал, она не держит палку, - сказал он.

-- Я сказал, палка остаётся на стене до новой луны, - ответил Одеро. - Сейчас я сказал снять. Разница есть, если уши не злые.

Акини поднялась. Подошла к стене. Не сразу взяла палку. Сначала посмотрела на место, где Отиено повесил её криво и где Овуор вернул ровно. Потом на пустой гвоздь. Потом сняла палку. Дерево было тёплым от стены. На нём были старые зарубки, новые зарубки, короткие насечки, длинные, глубокие, косые. Мабеке не любил бумагу для долгов. Бумагу можно съесть крысе. Палку надо украсть целиком.

Она села у очага и положила палку перед собой.

-- Говори с начала, - сказал Одеро.

-- У палки нет начала, - сказала Акини. - У неё есть сторона.

Она повернула палку. Провела пальцем по первой длинной зарубке. Аума поднял голову раньше, чем она успела назвать долг.

-- Это не твоё, - сказала Акини.

Аума опустил глаза.

-- Я ничего не сказал.

-- Уже сказал горлом.

Двор притих. Так начинается страх: человек ещё не назван, а уже отвечает.

Акини перешла к другой зарубке. Короткой, косой. Женщина Обондо прижала младенца к груди. Младенец недовольно сморщился, но не заплакал. Иногда дети знают, когда плач мешает взрослым лгать.

-- Соль, - сказала Акини.

Отиено снаружи сделал шаг.

-- Не начинай с тех, кого нет.

-- Соль пришла не одна, - сказала Акини.

Жена Обондо подняла подбородок.

-- Мы вернули рыбой.

-- Рыба была за письмо.

Двор сразу изменился. Не громко. Тише. Так меняется вода, когда под ней проходит большая рыба.

-- Какое письмо? - спросила женщина.

-- Из Кисуму, - сказала Акини. - От брата. Мабеке читал его ночью, потому что Обондо не хотел, чтобы люди знали: брат просит денег, а не присылает.

Женщина побледнела. Не сильно. Достаточно. Под деревом кто-то отвёл глаза. Мужчина у зерновой хижины вдруг вспомнил про лодку и пошёл к выходу со двора.

Одеро стукнул палкой.

-- Сядь.

Мужчина остановился.

-- Я только посмотреть верёвку.

-- Верёвка подождёт лучше тебя.

Мужчина сел. Не на прежнее место. Ближе к тени.

-- Не о письме, - сказал Одеро.

-- Тогда не о соли, - сказала жена Обондо.

-- О долге, - сказала Акини. - Соль не вернули.

Отиено сказал:

-- Вот. Она будет раскрывать чужие дома. Она продаёт стыд мёртвого, как он продавал письма живых.

Двор загудел. Это был хороший удар. Не по долгу. По Мабеке. По Акини. По самому праву вспоминать.

Акини положила ладонь на палку и не ответила сразу. Отиено ждал. Если она защитит Мабеке, он скажет, что она всё ещё жена покойника. Если не защитит, Акеч услышит. Если промолчит, двор решит сам.

-- Стыд не продают, - сказала она. - Его приносят в дом и просят не говорить.

Акеч опустила глаза. Не от стыда. От точности.

Жена Обондо качнула ребёнка. Ребёнок наконец заплакал, коротко, будто его ущипнули изнутри.

-- Обондо принесёт соль утром, - сказал Одеро.

-- У него лодка, - сказала жена.

-- Лодка знает берег.

-- Он скажет, что письмо не долг.

-- Пусть скажет здесь.

Женщина посмотрела на Акини.

-- Ты держала лампу?

-- Да.

-- И слышала всё?

-- Не всё. То, что боялись сказать при свете.

Женщина отвернулась. Это был конец первого долга. Не потому что он решился. Потому что стал слишком большим для одной зарубки.

Акини провела пальцем по палке дальше.

-- Аума, - сказала она. - Верёвка. Год большой воды. Половина остаётся.

Аума вздохнул, будто его вытащили из воды за волосы.

-- Я отдал сетью.

-- Рваной. Мабеке взял её, потому что твоя жена плакала у двери. Рыбы не было.

Аума смотрел в землю.

-- Сеть тоже вещь.

-- Рваная вещь не закрывает целую зарубку.

-- Сколько?

-- Половина.

Он молчал долго. Потом кивнул.

-- После нового дождя.

Одеро кивнул.

-- Запомнили.

Акини перевела палец на короткую глубокую зарубку.

Ньяреко выпрямилась.

-- Это не сегодня, - сказала Акини.

Ньяреко моргнула.

-- Почему?

-- Потому что сегодня ты пришла без живота мужа.

У дерева кто-то тихо хмыкнул. Ньяреко резко повернулась, но не поняла, кто. Она прикусила губу и промолчала. Иногда отсрочка унижает сильнее приговора.

Отиено понял, что Акини не даст ему ошибки жадности. Она не кидалась на долги. Она выбирала, какие открыть, а какие оставить потеть.

-- Хватит на сегодня, - сказал он.

Одеро посмотрел на него.

-- Ты снаружи.

-- Я слышу.

-- Снаружи слышат меньше.

-- Тогда пусть говорит всё. Пусть назовёт всех. Кто приходил ночью, кто просил, кто плакал. Пусть сделает дом рынком.

Он сказал это громко. Часть двора одобрительно зашумела. Не потому что была за него. Потому что всем стало страшно. Рынок возвращает цену даже тому, кто пришёл только смотреть.

Акини посмотрела на людей у дерева. Аума сидел согнувшись. Ньяреко считала пальцами край своей ткани. Жена Обондо держала младенца так крепко, что тот снова начал морщиться. Мужчина, которого вернули от выхода, смотрел на свои ступни. Двор уже не хотел знать. Двор хотел, чтобы знали другие.

Акини положила ладонь на палку.

-- Я могу не говорить.

Тишина пришла сразу.

Одеро нахмурился.

-- Что?

-- Я могу не говорить. Палка висит. Дом знает. Я знаю. Если род хочет палку без моего рта, пусть берёт палку.

-- Да, - сказал Отиено.

Акеч повернулась к нему.

-- Ты слишком быстро сказал.

Одеро потёр мутный глаз. Он не любил, когда решение само приходило к порогу: у него всегда были грязные ноги.

-- Ты будешь говорить, - сказал он Акини.

-- Зачем?

-- Потому что иначе они сами скажут.

-- Пусть.

-- Они скажут так, чтобы ты стала ложью.

Акини посмотрела на палку. Потом на пустой гвоздь. Потом на миску с кашей. Потом на мальчика у двери. Калебас стоял у его ног. Вода была неподвижна. Мальчик смотрел на неё, не на взрослых.

-- Тогда пусть слушают сидя, - сказала она.

Одеро прищурился.

-- Кто?

-- Все, кто хочет услышать долг. Стоящий человек уносит слово быстрее, чем понимает.

Двор не сразу понял. Потом женщины начали опускаться на землю. Мужчины медлили. Одеро ударил палкой.

-- Сидеть, если уши пришли.

Аума сел первым. Потом жена Обондо с младенцем. Потом Ньяреко. Потом молодые мужчины. Отиено остался стоять.

-- Я снаружи, - сказал он.

-- Снаружи тоже земля, - сказал Одеро.

Отиено медленно сел. Не у дерева. В пыли напротив двери. Так, чтобы все видели: он сел не перед Акини, а перед решением старосты. Разница была тонкая. Ему хватило.

Акини взяла палку обеими руками. Теперь держала её уже не как чужую вещь, а как тяжёлую рыбу: если сожмёшь неправильно, выскользнет.

-- Сегодня один долг назвали, - сказала она. - Два тронули. Остальные завтра.

Шум поднялся снова, но ниже. Люди уже сидели, а сидящий шумит иначе.

-- Почему один? - спросил Отиено.

-- Потому что один уже привёл всех остальных.

Это было не победой. Это был факт. Двор услышал и не взорвался.

Одеро поднялся с трудом.

-- Завтра после солнца.

-- Обондо будет у озера, - сказала жена.

-- Будет здесь.

-- Ребёнок маленький.

-- Долг тоже был маленький.

Женщина замолчала.

Люди начали расходиться медленно. Уже не так, как после утреннего решения. Теперь каждый уходил с мыслью, что его дом может оказаться следующим. Женщины уносили пустые миски. Мужчины делали вид, что обсуждают лодки. Ньяреко подошла к Акеч.

-- Завтра я приду с мужем.

-- Пусть живот принесёт тоже, - сказал Овуор.

Это была его единственная острота за вечер, и потому она легла ровно.

Аума задержался у порога.

-- Половина, - сказал он.

Акини кивнула.

-- Половина.

-- Мабеке был жадный.

-- Был.

-- Но помнил.

-- Помнил.

Аума плюнул в пыль.

-- Это хуже.

Он ушёл.

Отиено поднялся последним. Пыль прилипла к его коленям. Он стряхнул её слишком долго.

-- Теперь ты старшая? - спросил он Акини.

-- Нет.

-- Тогда кто ты?

Акини посмотрела на палку. Потом на пустой гвоздь. Потом на очаг.

-- Та, кто была в доме, когда вы стояли снаружи.

Отиено хотел ответить, но Одеро уже повернулся к молодым мужчинам, чтобы его подняли. Ответ остался у Отиено во рту. Он проглотил его. Это не сделало его меньше.

Когда двор разошёлся, дом стал тише. Акеч взяла миску с кашей, посмотрела, сколько осталось, и поставила ближе к Акини.

-- Ешь.

-- Я ела.

-- Завтра будешь говорить снова.

Акини взяла кусок ugali. Он был холодный. Она обмакнула его в жир от рыбы и стала жевать. Мальчик у двери поднял калебас.

-- Принести новую воду? - спросил он.

Акини посмотрела на миску. Потом на палку долгов. Потом на пустой гвоздь.

-- Принеси, - сказала она. - Завтра рты будут сухие.

Мальчик ушёл к озеру. Калебас был почти больше его головы. Он нёс его обеими руками. За домами вечер опускался к папирусу. Вода там уже темнела. В доме пахло Мабеке, золой, рыбой и первым долгом, который вернулся не к мёртвому, а к живым.

11.

На следующий день люди пришли раньше солнца. Не все. Только те, у кого дома ночью плохо спали. Они не входили во двор сразу. Останавливались у тропы, смотрели на озеро, будто пришли за ветром. Потом один подходил к кухонной хижине, другой к дереву, третий делал вид, что ищет козу. Коза была не его.

Дом Мабеке стоял открытый. Палка долгов лежала у очага. Ключи висели на стене. Между ключами и пустым местом палки торчал гвоздь, с которого исчез кожаный мешок. За эти дни люди научились не смотреть на него слишком долго. Кто долго смотрит на пустое место, тот будто признаётся, что знает, чего там нет.

Акини сидела у очага. Перед ней стояла вода. Мальчик принёс калебас ещё затемно и сел у порога. Теперь он садился так, чтобы видеть и двор, и Акини, и палку, и пустой гвоздь. После того как он сказал про Отиено и мешок, при нём говорили осторожнее. Даже женщины. Даже те, кто прежде щёлкал языком и посылал его за хворостом.

-- Иди поешь, - сказала Акини.

-- Я ел.

-- Что?

-- Рыбу.

-- Кто дал?

Он посмотрел в воду.

-- Сам нашёл.

Это было не ответом. Это было просьбой не спрашивать дальше.

Отиено пришёл позже. Не один. С ним пришли Обондо, Рачуонь и Сила. Обондо принёс не соль, а лицо человека, которому всю ночь объясняли, как надо говорить. Рачуонь стоял чуть позади, будто пришёл не спорить, а проверить, в какую сторону сегодня повернётся страх. Сила надел ту же чистую рубаху. Чистая ткань во дворе долга всегда выглядит как вызов.

Отиено остановился у дерева. Не у двери. Сегодня он не спешил. Он понял, что дверь стала ловушкой. Мужчина, который стоит у двери, становится частью дома. Мужчина под деревом может говорить от имени двора.

-- Старосты ещё нет, - сказала Акеч.

-- Мы пришли к дому, - сказал Отиено. - Не к старосте.

-- Дом слышит лучше, когда староста рядом.

-- Дом слишком много слышал от женщины.

Акини положила ладонь на палку. Не потому что искала зарубку. Потому что Отиено смотрел на её руки.

-- Сегодня будут слушать сидя, - сказала она.

-- Сегодня будут говорить мужчины, - сказал Отиено.

Обондо кашлянул. Рачуонь сплюнул в пыль. Сила усмехнулся и поправил ворот чистой рубахи.

-- Мужчины говорили много лет, - сказала Акеч. - Поэтому палка стала длинной.

Отиено сделал вид, что не слышал.

-- Мы пришли сказать, что долги Мабеке нельзя считать, пока его дом нечистый.

Акини подняла глаза.

Вот это был новый ход. Не дом. Не палка. Не её ночь. Теперь они пришли за самим счётом. Если дом нечистый, всё, что говорит дом, тоже нечисто. Если палка лежала в доме после тела, палка могла быть испорчена. Если Акини сидела у очага с мёртвым именем во рту, её память могла быть заражена. Отиено уже не хотел забирать палку. Он хотел, чтобы палка перестала говорить.

-- Кто сказал? - спросила Акеч.

-- Люди.

-- Люди часто прячутся за множеством ног.

Обондо выступил вперёд.

-- Я сказал. Мой долг назвали, когда мой дом не был здесь.

-- Твоя жена была здесь, - сказала Акини.

-- Жена не мой рот.

-- Когда соль ела, была твоим ртом?

Женщины у кухонной хижины зашевелились. Жена Обондо не пришла. Это было хуже, чем если бы пришла. Отсутствие иногда говорит громче.

-- Я вернул рыбой, - сказал Обондо.

-- Рыба была за письмо.

-- Письмо не долг.

-- Тогда зачем приносил рыбу ночью?

Обондо поднял руку, будто хотел отогнать муху. Но мух рядом не было.

-- Она будет раскрывать дома, - сказал Отиено. - Сегодня Обондо. Завтра Рачуонь. Потом Сила. Потом любой. Это уже не долг. Это торговля стыдом.

Сила улыбнулся шире.

-- Женщина, которая лежала с покойником, не должна держать рот живых, - сказал он.

Акеч посмотрела на него.

-- Твой отец умер, оставив долг за корову. Ты пришёл с красивой рубахой. Рот у тебя уже держит чужое.

Сила перестал улыбаться. Пальцы сами поправили ворот.

Рачуонь сказал:

-- Старуха, мы пришли не за твоим языком.

-- Тогда зачем его трогаешь?

Двор начал собираться. Люди подходили не бегом, а так, как подходят к драке, которую ещё можно назвать разговором. У дерева стали женщины. У зерновой хижины мужчины. У двери мальчик с водой. Овуор появился из-за кухни, вытирая рот, посмотрел на мужчин под деревом, на палку у очага, на пустой гвоздь и сел у порога. Молча. Это было полезнее его слов.

Одеро пришёл позже всех. Его вели двое молодых мужчин. Он был злой ещё до того, как сел. Больная нога распухла, лицо блестело потом. Когда старого человека поднимают из тени ради чужой жадности, он приходит не судить, а кусать.

-- Что теперь? - спросил он.

Отиено повернулся к нему.

-- Долги нельзя считать в нечистом доме.

Одеро сел на корзину и долго смотрел на него.

-- Вчера ты хотел взять палку из этого дома.

-- Я хотел сохранить.

-- Нечистую?

Обондо кашлянул. Рачуонь отвернулся. Сила посмотрел на землю.

Отиено не отступил.

-- Вчера мы не знали, что она будет делать из долгов нож.

-- Нож делает тот, кто боится реза, - сказал Одеро.

-- Если она начнёт называть письма, ночи, женщин, больные животы, род перестанет быть родом.

-- Род перестаёт быть родом, когда не платит за соль?

-- Род перестаёт быть родом, когда женщина выносит мужское наружу.

Акини сидела у очага и молчала. Это было труднее, чем говорить. Говорящая женщина даёт мужчине ветку для удара. Молчащая заставляет его искать дерево самому.

Одеро повернулся к ней.

-- Ты будешь говорить?

Акини посмотрела на палку.

-- Если спросят долг.

-- А если спросят стыд?

-- Стыд сам прибегает, когда зовут долг.

-- Вот, - сказал Обондо. - Она сама говорит.

Одеро поднял палку.

-- Я слышал.

Старик посмотрел на собравшихся.

-- Долг можно считать без стыда?

Никто не ответил. Все хотели, чтобы можно. Все знали, что нельзя. Долг всегда приходит с тем, кто просил. А человек просит не голым кошельком, а всем домом.

Отиено понял, что первый удар не вошёл глубоко. Тогда сделал второй.

-- Если она знает так много, пусть скажет свой долг, - сказал он.

Акеч медленно повернулась.

-- Какой?

-- Долг перед Мабеке.

Двор стал плотнее. Даже воздух под деревом остановился. Это был хороший удар. Отиено больше не защищал должников. Он возвращал долг в тело Акини.

-- Он звал, - сказал Отиено. - Она ждала. Он просил сетку. Она не поправила. Он просил воду. Она принесла потом. Он умер в своём доме, пока жена считала вдохи. Если мы считаем долги, пусть начнём с её.

Мальчик у двери сжал калебас так, что вода качнулась. Акеч закрыла глаза. Овуор перестал жевать. Одеро смотрел в землю.

Акини не двигалась.

Отиено сказал это не громко. Именно поэтому все услышали. Громкий удар можно назвать злостью. Тихий становится знанием.

-- Считай, - сказал он.

Акини подняла глаза.

-- Что?

-- Свой долг. Сколько стоит вода, которую ты принесла поздно? Сколько стоит сетка, которую не поправила? Сколько стоит жена, которая держала мужа ночью, но не держала его, когда он дышал?

Двор молчал. Теперь даже должники боялись пошевелиться: Отиено нашёл долг, который каждый понимал и никто не хотел платить сам.

-- Не трогай ночь моего сына, - сказала Акеч.

-- Она трогала.

-- Ты стоял снаружи.

-- Я слышал.

-- Снаружи слышат то, что хотят.

-- А внутри делают то, что потом называют горем.

Овуор ударил палкой по порогу.

-- Хватит.

Отиено повернулся к нему.

-- Ты не староста.

-- Нет. Поэтому ещё могу слышать.

Одеро поднял руку. Не палку. Руку. Палка уже устала.

-- Акини, - сказал он. - Ответь, если хочешь.

Вот это было опасно. "Если хочешь". В таком дворе женщине редко дают это слово. Когда дают, часто кладут рядом яму.

Акини провела пальцем по палке долгов. Не по зарубке. По гладкому месту между ними.

-- Моего долга нет на палке, - сказала она.

-- Значит, большой, - сказал Отиено.

-- Значит, его нельзя взять козой.

Обондо опустил глаза. Рачуонь перестал тереть подбородок. Сила снова начал улыбаться, но уже осторожно.

-- Тогда чем? - спросил Отиено.

Акини посмотрела на него.

-- Памятью.

Отиено усмехнулся.

-- Память не кормит род.

-- Зато род её боится.

Шум поднялся. Одеро стукнул палкой, но слабее, чем утром. Нога болела. Двор это видел. Власть старосты тоже имела тело.

Акини встала. Взяла палку долгов обеими руками. Отиено напрягся: если она бросит палку, он скажет, что она оскорбила дом; если поднимет высоко, скажет, что объявила себя хозяином. Она не сделала ни того, ни другого. Она положила палку обратно на циновку.

-- Я скажу свой долг, - сказала она. - Мабеке звал меня "жена". Я отвечала как жена. Когда устала, перестала отвечать. Он умер с моим "сейчас" в доме. Это мой долг. Он не ваш. Вы не получите за него ни козы, ни соли, ни хижины.

Тишина была не пустой. В ней каждый примерял свои "сейчас". У кого-то был отец. У кого-то ребёнок. У кого-то жена. У кого-то сосед, которому не открыли дверь. Отиено хотел сделать её долг оружием. Она оставила его без рукояти.

-- Красиво, - сказал Сила.

Акеч повернулась к нему так резко, что он отступил.

-- Мальчик с чистой рубахой, - сказала она, - если слово для тебя красиво, значит, оно ещё не пришло к твоему дому.

Сила замолчал.

Отиено не сдавался.

-- Она признаёт, что не очищена.

-- Нет, - сказал Овуор.

Все посмотрели на него.

-- Она признаёт, что жила.

-- Ты опять продаёшь слова, старик.

Овуор пожал плечами и отвернулся к калебасу. На этот раз не ответил.

Одеро тяжело поднялся с корзины. Молодой мужчина хотел поддержать его, но он оттолкнул руку.

-- Долги считаются, - сказал он. - Стыд не считается. Кто взял соль, вернёт соль. Кто взял верёвку, вернёт верёвку. Кто взял крышу, вернёт крышу. Кто хочет говорить о ночи Акини, пусть сначала скажет о своей ночи.

Никто не захотел.

Это и было решением. Не справедливым. Не добрым. Просто таким, которое двор мог вынести, не разбежавшись.

Отиено понял, что теперь должники ему не помогут. Они пришли спрятаться за ним, но старик повернул свет на всех. Должник не любит общего костра. У него сразу видны руки.

Обондо первым отступил к тени.

-- Я приду завтра, - сказал он.

-- С солью? - спросила Акини.

Он посмотрел на неё, потом на Отиено.

-- С разговором.

-- Разговор уже был.

-- С солью, - сказал Одеро.

Обондо кивнул. Не ей. Старосте. Это было важно для его лица.

Рачуонь сказал:

-- А если рыбы не будет?

-- Тогда принеси верёвку, - сказала Акеч.

-- Верёвку я сам должен.

-- Тогда принеси себя и сиди, пока долг не устанет.

Ньяреко, пришедшая без мужа и с тем же лицом усталой женщины, тихо сказала:

-- Долг не устаёт. Устают те, кто слушает.

Одеро махнул рукой.

-- Завтра после солнца. Без крика. Без ночей. С долгами.

Люди начали расходиться. На этот раз быстрее. Они пришли толпой, чтобы остановить Акини. Уходили по одному, потому что долг любит одиночество.

Отиено остался у дерева. Пыль прилипла к его ступням. Он смотрел на Акини, но уже не как утром. Утром он видел женщину, которую можно вывести. Днём видел рот, который можно обвинить. Теперь видел место, где его брат оставил больше, чем тело.

-- Ты думаешь, они теперь твои? - спросил он.

-- Кто?

-- Должники.

-- Должник никому не свой. Поэтому и должен.

-- Род не простит тебе этого.

-- Род пока занят солью.

Отиено сделал шаг ближе.

-- Я найду тех, кто не должен.

Акини молчала.

-- Они скажут иначе, - сказал Отиено.

-- Люди без долгов говорят громче, - сказала она. - Потому что им нечего помнить.

Он хотел ответить, но Одеро позвал его по имени. Не громко. Достаточно. Отиено ушёл к старосте, но не обернулся к дому. Это было хуже. Мужчина, который уходит не глядя, уже несёт следующий разговор.

Акеч взяла палку долгов и повесила обратно на стену. На этот раз сама. Медленно. Ровно. Потом посмотрела на пустой гвоздь.

-- Ты сказала свой долг, - сказала она.

-- Да.

-- Не говори его каждый раз. Люди любят чужую рану, если она открывается легко.

Акини кивнула.

Мальчик поднял калебас.

-- Воду поменять?

-- Да, - сказала Акеч.

Он ушёл к озеру.

Овуор собирал сумку. Проверил бритву, корни, пустой калебас. Потом посмотрел на Акини, но ничего не сказал. Его молчание было тяжелее стариковской мудрости.

Когда все ушли, дом стал почти тихим. Почти. За стеной скреблась крыса у мешка с сорго. Акини слышала её давно. Мабеке всё обещал заделать дыру. Не заделал. Она взяла обломок глины, подошла к углу и заткнула дыру тряпкой. Не крепко. До утра хватит.

На стене висела палка долгов. Рядом висели ключи. Между ними торчал пустой гвоздь. Под стеной стояла корзина с вещами Мабеке. У очага остывала каша. Вода у двери была свежая. В доме пахло рыбой, золой, мышиной пылью и тем, что живые начали возвращать по частям, пока мёртвый лежал в земле и уже ничего не мог потратить.

12.

К новой луне дверь всё ещё стояла открытой. Сначала говорили, что так велел Одеро. Потом говорили, что так хочет Акеч. Потом перестали объяснять. Открытая дверь стала частью дома, как очаг, как дырка у мешка с сорго, как пустой гвоздь между ключами и палкой долгов.

Долги считали пять дней. Не все. Только те, которые люди могли выдержать вслух. Соль вернули первой. Обондо принёс её в маленьком мешке, завязанном женской лентой. Снизу соль была мокрая. Обондо сказал, что утро влажное. Овуор понюхал мешок и сказал, что влажное утро пахнет иначе. Тогда жена Обондо принесла ещё горсть соли в старой чашке и поставила рядом. После этого долг перестал спорить.

Аума вернул половину верёвки и две рыбы. Верёвка была старая, но целая. Рыбы были мелкие. Акеч взяла рыбу, посмотрела на неё и сказала, что мёртвый не подавится, потому что мёртвому уже всё равно, а живые пусть жуют кости сами. Аума не обиделся.

Ньяреко пришла с мужем. Муж держался за живот, но на этот раз живот не помог. Полкозы они не принесли. Принесли козью ногу, копчёную, сухую, с тёмной кожей. Акеч долго смотрела на ногу.

-- Значит, остальная коза ещё бегает, - сказала она.

-- Бегает там, где её не поймать, - сказала Ньяреко.

Одеро сказал, что долг остаётся с хвостом. На палке рядом с зарубкой сделали маленький надрез. Не полный. Такой надрез хуже полного: он всё время ждёт продолжения.

Мешок не вернули. Сначала говорили, что его унёс Отиено. Потом говорили, что его спрятала Акини. Потом говорили, что Мабеке сам не хотел, чтобы мешок нашли. Под вечер четвёртого дня кто-то у воды сказал, что видел кожаную лямку в лодке Обондо. Обондо ругался так громко, что все решили: лямку он не видел, но знает, чего бояться. На пятый день дети нашли у тропы старый кусок кожи. Это была не кожа мешка. Всё равно принесли к дому. Акеч понюхала и сказала:

-- Коза. Мой сын не носил козу на стене.

После этого мешок перестали искать при всех. Но каждый искал его в чужом лице.

Отиено приходил каждый день. Иногда с мужчинами. Иногда один. С теми, кто не должен, у него вышло хуже, чем он думал. Люди без долгов говорили громко, но недолго. Им быстро становилось нечего делать у дома, где считали не правоту, а соль, верёвку, крышу и рыбу. Один сказал, что женщина не должна держать палку. Одеро спросил, должен ли он что-нибудь Мабеке. Тот сказал нет.

-- Тогда иди туда, где твоё "нет" кормят, - сказал Одеро.

Мужчина ушёл злой и чистый. От чистых людей после них часто остаётся только пыль.

Вечером новой луны двор собрался ещё раз. Уже без прежней жары. Воздух стал прохладнее. Из озера тянуло тиной и мокрой травой. Папирус шумел, хотя ветра почти не было. Женщины принесли еду. Мужчины пришли без верёвок. Дети стояли дальше, чем обычно, но всё равно видели. Мальчик с калебасом сидел у порога, как будто это место стало его возрастом.

Одеро пришёл раньше Отиено. Это заметили. Староста сел на корзину, вытянул больную ногу и долго смотрел на дом.

-- Сегодня дверь решают, - сказал он.

Овуор сидел рядом. Его сумка лежала у ноги. Бритва была внутри. Корни кончились вчера. Он больше не трогал ими чужие рты.

Акеч сидела у стены внутри дома. Не у порога. Внутри. За эти дни она передвинулась туда постепенно. Сначала стояла у двери. Потом сидела у косяка. Потом у стены. Теперь сидела почти рядом с очагом, но не рядом с Акини. Между ними оставалось место для миски, палки и того, что нельзя назвать родством.

Акини держала палку долгов на коленях. Уже не как чужую вещь и не как свою. Как вещь, которую нельзя уронить, потому что тогда всем придётся наклоняться.

Отиено пришёл последним. Без людей. В руках ничего. Он остановился у дерева. Посмотрел на дверь, на Одеро, на Акеч, на палку. Потом на пустой гвоздь. Потом на Акини.

-- Новая луна пришла, - сказал он.

-- Она не с тобой пришла, - сказал Овуор.

Одеро поднял руку.

-- Хватит.

Овуор замолчал легко. Он уже собирался уходить.

Одеро повернулся к дому.

-- Тело в земле. Долги начали возвращаться. Мешок не вернулся. До сухого месяца ничего не трогать.

Отиено шагнул вперёд.

-- Дом нельзя оставить так.

-- Можно, - сказал Одеро. - Он уже так стоит.

-- Дом мужчины не остаётся с женщиной.

-- Дом мужчины не остаётся пустым, - сказала Акеч.

Отиено повернулся к ней.

-- Мать.

-- Не называй меня матерью, когда просишь сыновье место.

Двор притих. Это было не решение, но уже порез.

Одеро спросил:

-- Акеч, что скажешь?

Старая женщина медленно поднялась. Её колени хрустнули. Она стояла плохо, но стояла.

-- Мой сын лежит в земле, - сказала она. - Его дом не пойдёт за ним. Брат хочет закрыть дверь, чтобы войти первым, когда откроет. Жена хочет сидеть внутри, потому что другого места ей не дали. А мешок ушёл из дома раньше, чем кто-то успел сказать, что в нём было. Я хочу, чтобы мой сын не выглядел бедным после смерти. Но теперь я не знаю, кто его обеднил.

-- Он был небедный, - сказал Отиено.

-- Тогда почему все принесли так мало?

Никто не ответил. Рыба, соль, верёвка, козья нога, мокрый мешок с солью, надрез на палке и пустой гвоздь стояли за её словами.

Акеч повернулась к Акини.

-- Ты не моя дочь.

-- Я знаю.

-- Ты не стала ею оттого, что лежала с моим сыном. И не стала оттого, что он умер. Но ты знаешь этот дом. Пока знаешь, дом не пустой.

Акини смотрела на палку. Не на Акеч.

Отиено сказал:

-- Значит, она получает дом?

Одеро ударил палкой по земле.

-- Ты слышишь только еду. Никто не сказал "получает".

Одеро повернулся к Акини.

-- Что скажешь ты?

Акини долго молчала. Теперь двор ждал не как в первое утро. Тогда ждали "да" или "нет". Сейчас ждали, не назовёт ли она ещё чей-нибудь долг. Или не скажет ли что-нибудь о мешке. Это было другое ожидание. Тише.

-- Я не прошу дом, - сказала она.

Отиено сразу поднял голову.

-- Слышали?

-- Я прошу ключи оставить на стене, - сказала Акини. - Палку оставить на стене. Сети у воды считать перед теми, кто ими ловил. Корову, которая ела из моей руки, не уводить до сухого месяца. Крышу починить до дождя. Акеч входит, когда хочет. Отиено входит, когда Одеро сидит у двери. А мешок пусть ищут те, кто знает, что в нём было.

Двор зашевелился.

Отиено усмехнулся.

-- Ты распоряжаешься как хозяин.

-- Нет. Я перечисляю то, что иначе украдут.

-- Мешок уже украли.

-- Значит, кто-то начал раньше меня.

Одеро потёр мутный глаз.

-- До сухого месяца, - сказал он. - Потом снова спросим.

-- Опять спросим? - сказал Отиено.

-- Ты любишь спрашивать, когда ответ может стать твоим.

-- Староста, ты оставляешь дом между ног женщины.

Акеч шагнула к нему так быстро, что несколько женщин вскрикнули. Она не ударила. Только подняла руку и положила ладонь ему на грудь. Очень легко. Как проверяют, дышит ли ребёнок.

-- Этот дом был между ног женщины до того, как стал домом мужчины, - сказала она.

Отиено отступил. Не от силы. От того, что фраза пришла от матери Мабеке. Мужчины у дерева опустили глаза. Женщины не опустили.

Овуор поднялся. Закинул сумку на плечо. Подошёл к Акини и протянул руку. Не к ней. К палке. Она не дала. Он усмехнулся.

-- Хорошо, - сказал он. - Теперь ты знаешь, когда не давать.

-- Ты уходишь до еды? - спросила Акеч.

Овуор посмотрел на кухонную хижину.

-- Нет. Я не настолько стар.

Несколько человек коротко засмеялись. Смех вышел осторожный, как первый дым после дождя. Потом сразу стих.

Одеро поднялся. Его поддержали.

-- Дверь остаётся до сухого месяца, - сказал он. - Ночью закрывать изнутри. Днём открывать. Палка на стене. Ключи на стене. Пустой гвоздь не трогать. Отиено входит при свидетелях. Акини сидит в доме. Акеч входит без свидетелей.

Мальчик поднял калебас.

-- А вода?

Одеро посмотрел на него.

-- Вода пусть сама решает.

-- Она не против, - сказал мальчик.

Отиено повернулся к нему, но ничего не сказал. Мальчик уже стоял слишком близко к дому, чтобы его ударить просто так.

Люди начали расходиться. Не как после суда. Скорее как после дождя, который не залил огонь, но намочил дрова. Каждый унёс свою влажность. Женщины к кухне. Мужчины к тропе. Дети к озеру. Одеро к тени. Овуор к еде. Отиено остался у дерева.

Акини поднялась и повесила палку долгов на стену. Ровно. Потом взяла ключи и тоже повесила ровно, хотя они и так висели. Между ними торчал пустой гвоздь. Она не стала его трогать.

Акеч стояла рядом.

-- Не трогай сегодня, - сказала она.

-- Гвоздь?

-- То, чего на нём нет.

-- Там что-то было?

-- Всегда есть что-то, когда мужчина носил мешок и не давал женщине смотреть.

-- Ты знаешь?

-- Нет.

-- Тогда почему не искать?

Акеч посмотрела на дверь.

-- Потому что сегодня и так много живых вошло.

Акини убрала руку, хотя ещё не успела поднять.

Снаружи Отиено всё ещё стоял у дерева. Солнце падало за папирус. Новая луна ещё не была видна, но люди уже говорили, что она пришла. Так бывает с вещами, которых ждут: они начинают действовать раньше, чем появляются.

Отиено подошёл к порогу. Не вошёл.

-- До сухого месяца, - сказал он.

-- До сухого месяца, - сказала Акини.

-- Ты думаешь, за это время дом станет твоим?

-- Нет.

-- Тогда что станет?

Акини посмотрела на очаг, на палку, на миску с водой, на светлую полоску стены, на место, где лежал Мабеке, и на пустой гвоздь между ключами и палкой.

-- Я узнаю, что в нём моё, - сказала она.

-- Без мешка?

-- Особенно без него.

Отиено хотел ответить. Не нашёл. Или нашёл и оставил на потом. Он развернулся и ушёл к тропе. На этот раз не быстро и не медленно. Как человек, который перенёс войну на сухой месяц.

Вечером Акеч ушла к своему дому. Овуор ушёл после еды, забрав в сумку остаток рыбы, корни, бритву и чужие несколько дней. Одеро унесли молодые мужчины. Мальчик принёс последнюю воду и поставил у порога.

-- Закрыть? - спросил он.

Акини посмотрела на дверь.

Снаружи темнело. Озеро шумело ниже домов. Папирус держал ветер. Где-то кричала ночная птица. В доме пахло золой, рыбой, старой водой, мышиной пылью и Мабеке, уже не телом, а следом в вещах.

-- Нет, - сказала она. - Не совсем.

Мальчик кивнул, будто понял. Он подтянул дверь так, чтобы она прикрыла половину входа. Осталась щель. Через неё был виден двор, кусок дерева, край неба и тёмная дорога к озеру.

Акини села у очага. Поставила рядом воду. На стене висела палка долгов. Под ней ключи. Между ними пустой гвоздь. Она взяла кусок ugali, обмакнула в холодный жир и стала есть. Медленно. Не потому что смотрели. Никто уже не смотрел. Просто рот должен был делать свою работу.

Она снова посмотрела на пустой гвоздь. Мешок мог быть где угодно: в хижине Отиено, в лодке, под корнями, у воды, у того, кто нашёл его и испугался открыть. В нём могло быть что угодно: деньги, письмо, старая тряпка, чужой долг, ничего. Раньше она могла открыть его и узнать. Теперь могла только слушать, кто заговорит первым.

Но сегодня и так много живых вошло.

Акини не стала искать мешок.

Ночью она не услышала Мабеке. Не потому что он ушёл. И не потому что отпустил. В доме было достаточно других звуков: крыса у сорго, вода в калебасе, дерево за дверью, собственное дыхание. Этого хватало.

За щелью новая луна ещё не поднялась. Но двор уже лежал под её отсутствием.