Пока стадо стоит

К ночи ветер прижал стадо к склону. Олени стояли тесно, мордами в снег, и пар от их дыхания висел над спинами серым облаком, которое не уносило, а только перекатывало вдоль хребтов. Рога стукались друг о друга. Иногда один олень пытался выйти из середины, но остальные разворачивали его обратно боками, и тогда всё стадо сдвигалось на несколько шагов, будто большое животное перебирало ногами во сне.

Балок, прицепленный к двум связанным цугом "Буранам", мелко дрожал на широких полозьях, но упрямо ехал вперед. После лютых ветров тундру затянуло настом, и на этой ледяной корке тяжелый домик буквально скользил сам. Вокруг было тихо, и лишь в узкую щель возле печной трубы свистел воздух, набивая внутрь сухую снежную пыль. Она таяла на железе, стекала по стенке и снова замерзала у пола прозрачными наплывами. Внутри балка было жарко, тесно и грязно. Печка раскалилась докрасна. На стенах висели кухлянки, ремни, носки, куски оленьих шкур и две рубахи, которые никто не мог признать своими. В углу стояли бочки с соляркой. От них пахло так, что даже мясной дух, табак и пот четырёх мужчин не могли его перебить.

Тынэнэвыт сняла мокрые штаны и поставила кисы возле печки. Из одного вытекла мутная вода с розовой слизью. Кымытваль посмотрел на лужицу и сразу отвернулся.

-- Простыни где? - спросила она.

Омрын открыл чиней из плотной оленьей кожи. Там лежали две, выменянные на патроны у геологов, простыни, пачка соли, мышиный помёт и старый календарь с фотографией Анадыря.

-- Эти?

-- Кипяти.

-- Обе?

-- Нет, одну оставим на похороны.

Омрын не понял, шутит она или нет, и сунул обе простыни в ведро.

Тынэнэвыт была образованной. Несколько лет она работала телеведущей на анадырском телевидении, пока её не выгнали за алкоголизм. После этого она вернулась в бригаду. Мужчины знали об этом, но почти никогда не спрашивали про телевидение. Им было достаточно того, что она умела читать инструкции к рации, заполнять ведомости и говорить по телефону с районным начальством так, что оно начинало оправдываться.

Теперь она сидела на нижних нарах с разведёнными ногами. Живот опустился между бёдрами и время от времени становился твёрдым, будто ребёнок внутри упирался спиной в кожу. Схватки пока шли редко. Тынэнэвыт смотрела на часы, лежавшие на столе рядом с ножом и пачкой патронов.

Кроме неё в балке находились четверо мужчин.

Омрын, бригадир, сидел возле рации и каждые несколько минут поворачивал ручку настройки. Из динамика шёл сухой треск. Иногда в нём возникало что-то похожее на голос, но сразу распадалось.

Умкы штопал ремень упряжи. Он был самым молодым и старался смотреть только на иглу.

Рынтын чистил карабин. Он пришёл днём с западной стороны, куда ходил за дикими оленями. На его кухлянке засохла кровь. Не человеческая. Он снял затвор, протёр его промасленной тряпкой и положил детали на газету.

Четвёртый, Ятылкут, лежал у двери и кашлял. У него не было двух пальцев на левой руке. Он оставил их в капкане ещё до того, как Умкы родился, но каждый раз рассказывал другую историю: то пальцы замёрзли, то их откусила собака, то он сам отрубил их топором, потому что иначе потерял бы всю руку.

Тынэнэвыт была последней женщиной в бригаде. Остальные уехали в посёлок в начале зимы. Одна повезла ребёнка к зубному врачу, другая больше не вернулась после отпуска, третья сказала, что не станет рожать и хоронить детей в балке между канистрами с соляркой. Тынэнэвыт собирались отправить вертолётом за три недели до срока. Вертолёт дважды не пришёл из-за погоды. Потом в посёлке сломалась машина, которая должна была забрать её с площадки. Потом Тынэнэвыт сказала, что уже поздно.

Воды отошли возле стада.

Она стояла по колено в снегу, размахивала руками и гнала двух быков от важенок, когда внутри что-то лопнуло без боли. Тёплая жидкость сразу пропитала бельё, потекла по ногам и собралась в кисах. Сначала Тынэнэвыт решила, что не удержала мочу. Потом почувствовала запах и увидела на внутренней стороне штанов тягучую прозрачную слизь с розовой прожилкой.

Домой она пришла сама.

-- Давно началось? - спросил Омрын.

-- Когда вы ушли за стадом.

-- Почему не сказала?

-- А что бы ты сделал?

Омрын повернул ручку рации. Динамик захрипел.

-- В посёлке есть фельдшер.

-- В посёлке есть фельдшер, - повторила Тынэнэвыт. - Здесь его нет.

Она сняла носки. Ступни были белые, распаренные, с глубокими складками. В одном кисе осталась лужица околоплодной жидкости. Она вылила её в ведро. Жидкость была мутная, с мелкими хлопьями. Умкы увидел и отвернулся.

-- Не смотри, если от этого ребёнок обратно полезет, - сказала Тынэнэвыт.

Ятылкут засмеялся и сразу закашлялся. Кашель застрял у него в груди. Он сел, сплюнул в банку и посмотрел на мокрый тёмный комок.

-- У важенки сегодня телёнок задом шёл, - сказал он. - Вытащили.

-- Я не важенка.

-- Пока одинаково.

-- Тогда привяжи верёвку и тяни.

Ятылкут больше не засмеялся.

На следующей схватке Тынэнэвыт поднялась. Боль вошла со спины, обхватила живот и стянула его вниз. Внутри таза что-то давило, медленно разворачивая кости. Она ухватилась за ремень, подвешенный к потолочной балке. Ремень использовали для просушки сбруи. Теперь он натянулся под её весом и заскрипел.

Тынэнэвыт не кричала. Из неё выходил низкий звук, похожий на гул ветра в пустой бочке. Она пыталась удержать его во рту, но воздух всё равно пробивался между зубами.

Мужчины замерли.

Даже Рынтын перестал чистить карабин.

-- Не стойте, - сказала она, когда живот отпустило. - Печь погаснет.

Омрын подбросил угля. Умкы снова взял ремень. Ятылкут подвинул к печке чайник. Рынтын собрал карабин, защёлкнул затвор и поставил оружие в угол.

За стеной собаки начали лаять. Одна сорвалась с привязи и бегала вокруг балка, волоча цепь. Звенья стучали по полозьям. Олени на склоне загудели. Этот звук шёл не из горла одного животного, а сразу из стада, низкий, тяжёлый, как будто под снегом работал огромный двигатель.

Тынэнэвыт села на корточки. Под животом стало тесно. Давление дошло до прямой кишки. Она потужилась и почувствовала, как из неё вышел кал.

Запах распространился сразу.

Умкы поднял голову.

-- Лопатка под столом, - сказала Тынэнэвыт.

Он не понял.

-- Убери.

Умкы достал совок, которым собирали уголь. На шкуре лежало немного мягкого тёмного кала, смешанного со слизью и кровью. Молодой оленевод присел, но рука у него дрогнула.

-- Это говно, а не дух, - сказала Тынэнэвыт. - Оно тебя не съест.

Он соскрёб всё в ведро. Несколько капель упали на пол. Умкы вытер их газетой, той самой, на которой лежали детали карабина. В газете была фотография губернатора. Лицо размокло и стало бурым.

-- Вынести? - спросил Умкы.

-- Потом замёрзнет.

Он поставил ведро ближе к двери.

Тынэнэвыт легла на бок. Между ног продолжала вытекать жидкость. Она была уже не прозрачной, а розовой, потом красноватой. На внутренней стороне бёдер засохли полосы. Когда Тынэнэвыт сводила ноги, кожа прилипала и отделялась с тихим влажным звуком.

Омрын снова включил рацию.

-- Четвёртая вызывает базу. Четвёртая вызывает базу. Приём.

Треск.

-- На четвёртой роды. Нужна консультация. Приём.

Из динамика донёсся длинный свист.

Тынэнэвыт закрыла глаза. Сквозь боль она слышала, как слова Омрына уходят в снег, ударяются о склон и возвращаются пустыми. База находилась в ста семидесяти километрах. Между ними лежали две сопки, замёрзшая река и белое пространство, где сейчас не было ни дороги, ни неба.

-- Четвёртая вызывает базу.

-- Оставь, - сказала она.

-- Батарея ещё есть.

-- Батарея есть. Базы нет.

Омрын не выключил рацию. Поставил рядом и оставил шипеть.

Тынэнэвыт вспомнила первые роды. Не ребёнка. Таз.

Она помнила, как раздвигались кости, хотя раздвигаться им было некуда. Мать сидела за её спиной и упиралась коленями ей в поясницу. Снаружи бился о ярангу мокрый снег. Кто-то резал оленя, и пар от раскрытого живота животного входил внутрь вместе с запахом крови. Первый ребёнок шёл долго. Голова появилась, потом исчезла. Мать велела не тратить силу на голос. Тынэнэвыт тогда подумала, что голос можно сохранить, как жир в мешке, и использовать позже. Ребёнок родился с синей головой и не дышал. Мать тёрла его шкуркой, дула ему в рот, встряхивала. Потом отдала Тынэнэвыт и сказала держать, пока не остынет.

Она держала до утра.

Теперь мать лежала на кладбище возле посёлка, первый ребёнок лежал неизвестно где, а Тынэнэвыт снова чувствовала, как голова подходит к выходу и отступает.

Тело ничего не запоминало целиком. Оно хранило отдельные куски: давление в копчике, горячую полосу между ног, дрожь после схватки, чужой ноготь, впившийся в поясницу. И когда повторялся один кусок, остальные поднимались сами.

-- Нож, - сказала Тынэнэвыт.

Рынтын протянул охотничий нож.

Лезвие было широкое, с тёмными пятнами возле рукояти.

-- Этот для мяса.

-- Другого нет.

-- Есть маленький.

Ятылкут достал складной нож. В желобке возле лезвия застрял табак.

Тынэнэвыт посмотрела на оба.

-- Кипятите.

Умкы опустил ножи в кастрюлю. Вода перестала кипеть, потом снова задвигалась. На поверхность поднялись радужные круги оружейного масла.

-- В другой воде, - сказала Тынэнэвыт.

Умкы выплеснул кастрюлю в ведро, набрал снег и поставил на печь. Все ждали, пока снег станет водой. Это заняло долгое время. Слишком долгое для ножа, слишком короткое для родов.

Схватки шли одна за другой. Между ними оставалось несколько вдохов. Тынэнэвыт уже не ложилась. Она стояла на коленях, опираясь грудью на нары. Рубаха прилипла к спине. Волосы на затылке стали мокрыми. Пот стекал по позвоночнику и смешивался внизу с кровью и водами.

Её вырвало.

Сначала вышел чай. Потом кусок варёного мяса, почти не переваренный. Потом одна желчь. Она рвала в жестяную миску, не разгибаясь, и во время каждого спазма ребёнок давил вниз сильнее.

-- Так лучше, - сказал Ятылкут. - У важенок тоже после рвоты идёт.

Тынэнэвыт подняла голову. По губам тянулась слюна.

-- Скажешь ещё раз про важенку, будешь принимать сам.

Ятылкут отвернулся к печке.

Тынэнэвыт просунула руку между ног. Пальцы вошли во влажную, растянутую ткань. Внутри было горячо. Она почувствовала мягкий бугор, покрытый складками.

Голова.

Волос почти не было. Только скользкая кожа.

Она убрала руку. На пальцах осталась кровь и густая слизь. Тынэнэвыт вытерла их о шкуру, потом снова взялась за ремень.

-- Уже? - спросил Омрын.

-- Нет. Вышел бы, увидел.

-- Я не знаю, как это выглядит.

-- Узнаешь.

При следующей потуге боль стала другой. Она больше не сжимала живот, а рвала выход изнутри. Тынэнэвыт почувствовала, как кожа между влагалищем и задним проходом натянулась до блеска. Там горело. Будто кто-то прижал раскалённое лезвие и медленно вёл им вперёд.

Она закричала.

Один раз.

Крик ударился о низкий потолок. Собаки замолчали. Мужчины перестали дышать.

Тынэнэвыт опустила руку. Из неё выступала часть головы, тёмная, скользкая, с налипшей кровью. Во время потуги голова продвинулась ещё немного. Когда боль отпустила, она не ушла обратно.

-- Шкуру ближе, - сказала Тынэнэвыт.

Умкы подтянул шкуру.

-- Не эту. Мягкую.

Он достал из мешка шкурку новорождённого оленёнка. Она была тонкая, светлая, с короткой шерстью.

-- Чистая?

-- Почти.

-- Почти оставь себе.

Омрын снял с верхней полки свёрток новой ткани, которую берегли для фильтра солярки. Отрезал кусок ножницами.

-- Это чистое.

Тынэнэвыт кивнула.

Она опустилась на корточки. Пятки скользили по мокрой шкуре. Омрын хотел подать ей руку, но она ударила его по пальцам.

-- Не трогай.

Новая потуга пришла прежде, чем она успела вдохнуть.

Тынэнэвыт тужилась, согнувшись над собственным животом. Лицо стало тёмным. На шее вздулись жилы. Из заднего прохода снова вышел кал, жидкий на этот раз. Он потёк по коже и смешался с кровью. Запах был тёплый, живой, густой.

Голова ребёнка вышла до ушей.

Тынэнэвыт держала её обеими руками. Кожа была скользкая, горячая. Череп под ладонями казался мягким. Лицо ещё оставалось внутри.

-- Не тянуть, - сказала она.

Никто и не тянул.

Все четверо смотрели.

Даже Умкы.

В следующую секунду голова вышла целиком. Лицо было синеватое, смятое, покрытое белой жирной массой и кровью. Глаза закрыты. Из носа свисала слизь. Шея повернулась сама, и Тынэнэвыт увидела, что вокруг неё обмотана пуповина.

-- Что там? - спросил Омрын.

-- Петля.

-- Плохо?

-- Молчи.

Она просунула палец под пуповину. Шнур был тугой, гладкий, толщиной с мизинец. Тынэнэвыт попыталась перекинуть его через голову, но петля не проходила. Ребёнок оставался зажат плечами внутри неё. Лицо темнело.

Тынэнэвыт потянула пуповину вниз, освобождая немного места. Ничего.

-- Нож, - сказал Ятылкут.

-- Рано.

-- Он задохнётся.

-- Рано.

Следующая схватка уже начиналась. Тынэнэвыт сунула два пальца между шеей ребёнка и петлёй, прижала пуповину к затылку и стала тужиться.

Плечо упёрлось.

Она сменила положение, подняла одну ногу и поставила ступню на край нар. Таз раскрылся шире. Ребёнок повернулся. Плечо выскользнуло, потом второе.

Тело вышло сразу.

Оно упало ей в руки тяжёлым мокрым куском и едва не проскользнуло между коленями. Пуповина удержала его возле живота. Тынэнэвыт прижала ребёнка к груди.

В балке стало тихо.

Ребёнок не кричал.

Он был серо-синий, с узкой грудной клеткой и длинными тонкими конечностями. Между пальцами рук блестела кровь. Изо рта вытекала слизь. Головка свисала на запястье Тынэнэвыт.

-- Дышит? - спросил Умкы.

Тынэнэвыт не ответила.

Она провела пальцем по внутренней стороне рта, вытащила тягучий комок слизи и вытерла его о ткань. Потом повернула ребёнка животом вниз, поддерживая голову, и несколько раз резко провела ладонью по спине.

Ничего.

-- Дай, - сказал Ятылкут.

-- Назад.

Она прижала свой рот к носу и рту ребёнка и выдохнула. Грудь слегка поднялась. Тынэнэвыт снова вдохнула в него.

Ребёнок дёрнулся.

Из горла вышел слабый влажный звук. Не крик. Будто внутри лопнул пузырь.

Тынэнэвыт продолжала растирать спину. Кожа под ладонью начала розоветь пятнами. Ребёнок раскрыл рот, втянул воздух и закричал.

Крик был тонкий, злой.

Умкы засмеялся.

Омрын сел на табурет.

Рынтын взял карабин и переставил его подальше от крови.

Ятылкут сплюнул в банку.

-- Живой, - сказал он.

-- Пока, - ответила Тынэнэвыт.

Она положила ребёнка на живот. Пуповина всё ещё пульсировала. Тёмная кровь двигалась внутри неё толчками, от первого земного дома духа ребенка, называемого по-простому "двойником", к ребёнку. Тынэнэвыт ждала. Ребёнок кричал, размахивал руками, задевал её мокрую рубаху. На его голове появилась припухлость, мягкая и синяя.

Кровь продолжала выходить из Тынэнэвыт. Она текла между ягодицами, собиралась под ней, пропитывала шкуру. Временами из влагалища выпадали тёмные сгустки. Один был размером с ладонь. Он лёг возле её пятки и дрожал вместе с полом.

-- Много, - сказал Омрын.

-- Сколько?

-- Не знаю.

-- Тогда не говори.

Умкы принёс кипячёную нитку. Она была толстой, скрученной из оленьего сухожилия. Тынэнэвыт перевязала пуповину в двух местах. Пальцы дрожали, узлы не затягивались. Она зажала один конец зубами.

Омрын протянул нож.

Тынэнэвыт разрезала пуповину между узлами.

Шнур сопротивлялся. Он был не пустой, а плотный, студенистый. Лезвие продавило его, потом внезапно прошло. На край ножа выступила тёмная капля. Отрезанный конец пуповины сжался и лёг ребёнку на живот.

Вторая половина осталась висеть из Тынэнэвыт.

Ребёнка завернули в тёплую рубаху Омрына. Другой чистой ткани не было. Тынэнэвыт положила его рядом, между стеной и своим бедром.

-- Мальчик? - спросил Умкы.

Тынэнэвыт посмотрела.

-- Девочка.

Никто ничего не сказал.

За стеной олень ударил рогами по балку. Стена прогнулась, с потолка посыпался иней. Девочка вздрогнула и снова закричала.

Тынэнэвыт ждала послед.

Схватки вернулись, но стали слабее. Живот оставался большим и твёрдым. Пуповина свисала между ног и иногда подрагивала.

Прошло десять минут.

Потом двадцать.

Кровь текла.

-- Надо тянуть, - сказал Ятылкут.

-- Потянешь, матку вытащишь.

-- У важенок тянут.

Тынэнэвыт посмотрела на него.

-- Иди к важенкам.

Ятылкут надел рукавицы и вышел.

Ветер сразу ворвался в балок, поднял газету, погасил одну лампу. Омрын навалился на дверь и закрыл её.

Тынэнэвыт попыталась встать. Ноги не держали. Она опустилась обратно. Между ног висела пуповина, обмазанная кровью. С неё капало на пол.

-- Миску, - сказала она.

Умкы подставил широкую алюминиевую миску.

Тынэнэвыт села над ней на корточки. Ребёнок лежал рядом и шевелил губами.

-- Дай жир.

Рынтын достал кружку с растопленным оленьим жиром. На поверхности плавали серые кусочки мяса. Тынэнэвыт выпила несколько глотков. Жир был тёплый, прогорклый. Он облепил рот и горло.

Её вырвало сразу.

Живот сократился. Тынэнэвыт потужилась. Из неё хлынула кровь, тёплая, почти чёрная в свете лампы. В миску упали сгустки.

"Двойник" не вышел.

Она выпила ещё.

На этот раз рвота была сильнее. Мышцы живота сжались, вместилище ээк опустилось. Тынэнэвыт почувствовала внутри мягкую тяжесть. Она надавила ладонью над лобком и потужилась.

Между ног показалось тёмное мясистое тело. Оно вышло медленно, складываясь, как мокрая шкура. Сначала край, потом весь "двойник". Он упал в миску с глухим шлепком. Следом вытекла кровь.

Рынтын отвернулся.

Умкы смотрел.

"Двойник" был круглым, плоским, багровым с одной стороны и сизым, блестящим с другой. По ней расходились сосуды. Оболочки тянулись прозрачными лоскутами. От него шёл пар.

Тынэнэвыт взяла её обеими руками и разложила в миске. Проверила края.

-- Целая? - спросил Омрын.

-- Сейчас узнаю.

Она поворачивала "двойник" ребёнка, расправляла оболочки, проводила пальцами по рыхлой поверхности. В одном месте край казался оборванным. Тынэнэвыт долго ощупывала его, потом решила, что всё вышло.

Или почти всё.

Она положила "двойник" обратно.

Кровь продолжала течь, но слабее. Внизу всё горело. Тынэнэвыт коснулась промежности. Пальцы нашли разрыв, неровный и мокрый. Кожа разошлась в сторону заднего прохода. Прикосновение вызвало резкую боль.

Шить было нечем и некому.

Она прижала к ране чистый кусок ткани.

-- Чай, - сказала Тынэнэвыт.

Умкы налил ей кружку. Чай был крепкий, с жирными кругами на поверхности. Она выпила половину и расплескала остальное на грудь.

Девочка открывала рот.

Тынэнэвыт развязала рубаху и приложила её к соску. Ребёнок не сразу понял. Тыкался носом, облизывал кожу, поворачивал голову. Потом рот нашёл сосок и втянул его.

В груди ничего ещё не было.

Девочка сосала пустое.

Тынэнэвыт сидела, привалившись к стене. Под ней остывала кровь. Между ног лежала скомканная ткань. Ноги дрожали мелко и непрерывно. Временами дрожь поднималась к животу и плечам, и тогда ребёнок трясся вместе с ней, но рта не отпускал.

Омрын накрыл их кухлянкой.

-- Теперь можно поздравлять? - спросил Умкы.

-- С чем?

Он не нашёл ответа.

Снаружи крикнул Ятылкут:

-- Стадо пошло!

Все мужчины повернули головы к двери.

Олени сдвинулись со склона. Сначала несколько передних, потом средние. Рога загремели. Земля под снегом задрожала. Если стадо уйдёт в темноту, собирать его придётся несколько суток.

Омрын надел кухлянку.

-- Умкы останется.

-- Не останется, - сказала Тынэнэвыт.

-- Тебе нужен человек.

-- Мне нужна тишина.

-- Кровь ещё идёт.

-- У стада тоже.

Омрын посмотрел на шкуру под ней. Она была почти чёрной.

-- Если станет хуже?

-- Вернётесь.

-- Мы можем не вернуться до утра.

-- Тогда утром.

Один за другим мужчины оделись. Рынтын взял карабин. Ятылкут уже запрягал собак. Умкы медлил возле печки.

-- Воду оставь, - сказала Тынэнэвыт.

Он поставил чайник рядом с нарами.

-- И ведро вынеси.

Умкы взял ведро, в котором лежали кал, вода детского места, рвота и окровавленная газета. Приоткрыл дверь. Ветер сразу сделал поверхность жидкости рябой.

-- Куда?

-- Куда остальные отходы.

Умкы вышел.

Мужчины ушли к стаду. Их голоса быстро растворились в ветре. Потом стало слышно только оленей, собак и редкие выстрелы в воздух, которыми разворачивали передних быков.

Тынэнэвыт осталась одна.

Нет, не одна.

Девочка сосала. С каждым движением её челюсти вместилище ээк Тынэнэвыт сокращалась. Боль проходила от соска к животу, будто между ними натянули жилу. Из влагалища снова выходила кровь. Она чувствовала, как тёплая жидкость наполняет ткань, остывает, становится липкой.

Печь начала гаснуть.

Тынэнэвыт должна была подложить уголь, но не могла подняться. Она протянула ногу, нащупала полено и подтолкнула его ближе. Потом наклонилась, удерживая ребёнка одной рукой, открыла дверцу печки и сунула полено внутрь. Дым пошёл в балок. Девочка закашлялась, выпустила сосок и заплакала.

-- Привыкай, - сказала Тынэнэвыт.

Она приложила её снова.

За дверью светлело. Ночь не закончилась, просто снег начал возвращать небу слабый серый свет. На том месте, где Умкы вылил ведро, замёрзло бурое пятно. В нём застыли куски газеты, слизь и тонкая плёнка крови. Ветер заносил их снегом.

Миска с "двойником" стояла возле двери. Поверхность уже потемнела. Край оболочки свисал наружу и примерзал к полу.

Тынэнэвыт смотрела на него и вспоминала первый земной дом духа ребенка, который мать закопала за ярангой. Собаки нашли его ночью. Утром по снегу тянулись красные следы, а возле упряжи лежал обглоданный кусок пуповины. Мать тогда сказала, что ничего страшного, собака тоже живое тело и ей тоже надо кормить то, что внутри.

Тынэнэвыт не знала, закопает ли эту или поставит в священном углу балка. Над ней старухи обычно сооружали маленькую копию чукотского дома - ставили три палочки, связанные вместе в виде каркаса, и оборачивали их кусочком кожи или шкуры. Она ещё не решила.

Если стадо уйдёт далеко, балок передвинут. Если балок передвинут, этот "двойник" останется здесь. Её расклюют вороны или выроют песцы. Весной кровь уйдёт в мох. Никто не узнает, что на этом месте появился человек.

Девочка перестала сосать и уснула с открытым ртом.

Тынэнэвыт держала её у груди. Молока ещё не было. На соске осталась только прозрачная слюна.

Ветер стих на несколько минут. Через стены стало слышно, как далеко на склоне движется стадо. Тысячи копыт ломали наст. Рога ударялись. Олени дышали. Среди них важенки носили внутри телят, которые ещё не знали холода.

Потом ветер вернулся и закрыл всё.

К полудню мужчины пригнали стадо обратно. Они вошли по одному, покрытые инеем. От одежды шёл запах снега, животных и пота.

Омрын посмотрел на Тынэнэвыт.

Она сидела там же.

Под ней кровь высохла по краям и оставалась влажной в середине. Ребёнок спал у груди. Миска с последом стояла возле двери.

-- Живы? - спросил он.

-- Пока.

Омрын снял рукавицы.

-- Куда плаценту?

Тынэнэвыт посмотрела на миску.

-- Оставь.

-- Собаки съедят.

-- Значит, не пропадёт.

Мужчины разделись и занялись своими делами. Рынтын снова разобрал карабин. Умкы сел дошивать ремень. Ятылкут поставил чайник и начал кашлять. Омрын выключил рацию, которая всю ночь шипела пустому воздуху.

Никто больше не смотрел между ног Тынэнэвыт.

За стеной стояли олени. На снегу возле балка замерзала кровь. Девочка во сне снова нашла сосок и начала сосать.

Печь дымила.

Стадо пока никуда не шло.