Третий рот

Жара началась ещё ночью, когда железная крыша перестала остывать и стала возвращать дому всё, что набрала за день: дым очага, кислый запах маниоковой каши, козью мочу из загона, дыхание трёх человек и сладковатую испарину больного тела. К утру воздух сделался мутным. В нём можно было различить пыль, мелкий пепел и мошек, которые висели возле дверного проёма, не залетая внутрь, будто даже им там было тесно.

Мариаму сидела на низком табурете. Табурет когда-то сделал её первый муж, тот, которого потом называли то отцом Амины, то её дядей, смотря кто вспоминал, и теперь одна ножка ушла в земляной пол, сиденье перекосилось, а в трещине поселились белые муравьи. Мариаму не двигалась. На коленях у неё лежал ребёнок. Рубаха была распахнута, левая грудь вынута наружу и поддерживалась ладонью, потому что сама уже не держалась и тянула кожу вниз, как мешочек с тёплой водой.

Ребёнок сосал.

Слышно было только это. Короткое влажное втягивание, пауза, слабый глоток. Потом снова. Иногда рот соскальзывал, и тогда сосок появлялся между губами, тёмный, размокший, с мелкими трещинами. Мариаму направляла его обратно ногтем большого пальца.

Дыра в её щеке тоже была мокрой. Она начиналась у угла рта и уходила вверх, к скуле, где кожа стянулась бурым рубцом. Через отверстие виднелась десна. Когда Мариаму дышала, из него выходил воздух. Когда глотала, внутри шевелилась тонкая плёнка слюны. Иногда туда попадала пища. Утром она вынимала из раны засохшую кашу, вечером - волокна сушёной рыбы. Сегодня в ней сидела муха.

Мариаму чувствовала её лапки, но не прогоняла. Муха не кусала. Она только пробовала края.

-- Он берёт? - спросила Амина.

Она лежала в дальнем углу на циновке, где было темнее, но не прохладнее. После родов она почти не вставала. Под ней лежала сложенная вчетверо капулана. Ткань меняли утром и вечером, хотя к полудню запах возвращался. Он напоминал воду, в которой долго лежал ржавый нож, и перезрелую папайю, лопнувшую изнутри.

-- Берёт, - сказала Мариаму.

Слово вышло сразу из двух отверстий и раздвоилось. Один голос был обычный, другой - тонкий и мокрый.

-- Глотает?

-- Иногда.

-- Значит, там что-то есть.

Мариаму не ответила. Ребёнок потянул сильнее, и внутри груди от соска к подмышке прошла узкая боль. Не острая. Медленная, ползущая. Будто давно пересохший ход снова заполнили тёплой грязью.

Она кормила последний раз больше двадцати лет назад. Возможно, Амину. Возможно, мальчика сестры, умершей во время дождей. Обоих прикладывали к ней по очереди, и один из них всегда оставлял на соске ранку, потому что у него рано прорезался зуб. Потом мальчик исчез из дома. Одни говорили, что его забрала родня отца. Другие - что он умер и его закопали возле мангового дерева. Мариаму не помнила. Она помнила только боль в соске и пятно молока на капулане.

Теперь грудь вспомнила раньше неё.

Она сдавила её возле тёмного круга кожи. На соске собралась маленькая капля, мутная, сероватая. Капля долго держалась, потом ребёнок втянул её.

-- Покажи, - сказала Амина.

-- Встань.

-- Не могу.

-- Тогда верь.

Амина повернулась на бок. Циновка под ней зашуршала. Она подтянула колени, задержала дыхание и переждала то, что происходило у неё внутри. Лицо стало блестящим. На верхней губе выступили капли пота.

-- Опять? - спросила Мариаму.

-- Да.

-- Много?

-- Не знаю.

-- Ты должна смотреть.

-- Ты смотри.

Мариаму посмотрела. Капулана под Аминой потемнела ещё на ширину ладони. По её бедру медленно ползла муха. Амина прихлопнула её и оставила на коже.

Ребёнку ещё не дали имени. Не потому, что ждали праздника или совета старших. Просто имя никому не понадобилось. Амина называла его "этот". Мариаму - "маленький". Соседка, приносившая воду, говорила "сын", хотя не знала, мальчик это или девочка. Пол ребёнка видели все, но запомнить не старались.

Отца тоже не называли. В деревне оставалось мало мужчин, а родственные слова давно потеряли точность. Человек мог считаться братом, потому что вырос у того же очага, и не считаться братом, когда наступала ночь. Дядями называли старших. Отцами - тех, кто приносил муку. Когда кто-нибудь умирал, его дети переходили в другой дом и через год уже не могли объяснить, кем приходится им женщина, возле которой они спят.

-- Это Салиму? - спросила Мариаму.

Амина не открыла глаз.

-- Что Салиму?

-- Ребёнок.

-- Ребёнок не Салиму.

-- От Салиму.

-- Может быть.

-- Ты называла его братом.

-- Ты называла.

-- Он ел из нашей миски.

-- Все ели.

Мариаму задумалась. Муха в её щеке повернулась и поползла глубже. Она провела пальцем по краю раны. На подушечке осталась прозрачная липкость и маленькая чёрная точка. Муха вылетела сама.

-- Торговец солью приезжал, - сказала она.

-- Приезжал.

-- Ты уходила за ореховые деревья.

-- Все туда ходят.

-- Не все возвращаются беременными.

Амина открыла глаза.

-- А ты помнишь, от кого я?

Мариаму поправила ребёнка у груди.

-- Нет.

-- Тогда молчи.

Снаружи закричала коза. Крик был короткий, человеческий. В загоне что-то упало, потом раздался хруст сухих стеблей. Никто не пошёл смотреть.

Ребёнок сосал уже увереннее. Щёки втягивались, веки дрожали. На виске выступил пот. Возле уха засохла желтоватая корка, и две мухи по очереди садились на неё, пока Мариаму не прикрыла ухо краем ткани.

Грудь становилась горячей. Под мышкой наливался старый твёрдый узел. Раньше он был величиной с орех кешью, теперь казался больше. Мариаму надавила на него. Ребёнок сглотнул и поморщился.

Из его рта потянулась тонкая белёсая нить.

-- Не дави, - сказала Амина.

-- Он голодный.

-- Ему горько.

-- Голодному всё сладкое.

Мариаму попробовала каплю с пальца. Жидкость была солоноватой, с привкусом старого масла. Она вытерла палец о колено. На коже остался серый след.

К полудню тень от дома стала узкой и спряталась под стеной. Красная земля снаружи побелела от солнца. В высохшем русле мальчики искали лягушек, зарывшихся в ил, но быстро ушли. Над ямами стоял запах тины. Вода в них была зелёная, с радужной плёнкой, однако вечером её всё равно принесут в жестяных канистрах, дадут отстояться и будут пить.

В доме появились крылатые термиты. Они выходили из щели возле стены, один за другим, расправляли прозрачные крылья и сразу падали. Некоторые попадали на циновку Амины. Она брала их двумя пальцами и бросала в глиняную чашку.

-- Зачем? - спросила Мариаму.

-- Поджарю.

-- Ты не встанешь.

-- Тогда ты поджаришь.

-- Я не ем тех, кто жил в моём доме.

-- Козу ешь.

-- Коза живёт снаружи.

Амина засмеялась. От смеха у неё свело живот. Она прижала ладонь ниже пупка и замолчала. Между пальцами другой руки шевелился термит. Она раздавила его. Брюшко лопнуло почти без звука.

Ребёнок отпустил грудь. Сосок остался вытянутым. На нём блестела мутная влага. Мариаму провела им по губам ребёнка. Он отвернул голову.

-- Ему хватит, - сказала Амина.

-- Он мало съел.

-- Откуда ты знаешь?

-- Грудь тяжёлая.

-- Она больная.

Мариаму посмотрела на грудь. Кожа покраснела возле подмышки. По нижней складке шёл белый налёт, похожий на муку, но пахнущий кислым тестом. Она вытерла его рубахой. Под налётом кожа была мокрой и гладкой.

-- Всё больное работает, - сказала она. - Иногда лучше здорового.

Амина ничего не ответила.

После полудня ребёнок снова взял грудь. Теперь он сосал медленно, будто забывал продолжать. Мариаму щекотала ему пятку. Тогда рот делал ещё несколько движений. Она считала их. Пять. Пауза. Три. Пауза. Один.

Не мать. Не бабка. Не дочь.

Грудь и рот.

Тяга и ответ.

В остальном тело не разбиралось.

Вечером Амина попросила поднести ребёнка. Мариаму с трудом поднялась. Ноги затекли. Ступня попала на термита, и под пяткой что-то мягко хрустнуло. Она подошла к циновке и опустилась рядом.

Амина была покрыта потом. Капулана прилипла к животу. Глаза казались слишком большими. Она протянула руки, но, когда ребёнка положили рядом, не прикоснулась к нему.

-- Почему ты не кормишь? - спросила Мариаму.

-- У меня не идёт.

-- Ты не пробовала.

-- Пробовала.

-- Когда?

-- Когда ты спала.

Мариаму посмотрела на её грудь. Она была молодой и полной, но соски оставались сухими. На одном виднелась ранка в форме полумесяца.

-- Он кусал?

-- Нет.

-- Тогда что?

Амина отвернулась.

-- Я сама.

-- Зачем?

-- Проверяла, чувствую ли.

-- Чувствуешь?

-- Теперь чувствую.

Мариаму снова взяла ребёнка. Он не проснулся. Тело было горячим, тяжёлым для своего размера. Живот округлился и натянул ткань. Дыхание шло мелко, с долгими промежутками.

В доме темнело. Железная крыша щёлкала, выпуская дневной жар. За стеной кто-то толок маниок. Деревянный пест опускался мерно, и каждый удар проходил через землю в ножки табурета.

В дверном проёме появился Салиму. Он не постучал. Здесь стучали только чужие, а чужих в деревне почти не осталось. На плече у него висела пустая канистра, рубаха потемнела от пота между лопатками. От него пахло табаком, козами и речной водой, которую он пил прямо из ямы, отодвинув ладонью зелёную плёнку.

Он посмотрел на Амину, лежавшую у стены, потом на ребёнка.

-- Жива?

-- Пока, - сказала Мариаму.

-- А маленький?

-- Ест.

Салиму поставил канистру возле двери. Она звякнула о камень. Он сел на корточки и провёл пальцем по краю миски с маниоком, собрал засохшую корку и положил в рот.

-- Ты снова кормишь.

-- Видишь.

-- Думал, у тебя там давно сухо.

-- Было сухо.

Он посмотрел на открытую грудь. Мариаму не прикрылась. Сосок оставался вытянутым и мокрым. У основания трещины темнела кровь. Капля медленно собралась на конце, повисела и упала ребёнку на висок.

Салиму вытер пальцы о колено.

-- Чей он?

-- Спроси её.

Он повернулся к Амине.

-- Чей?

Амина не открыла глаз.

-- Твой, если принесёшь воды.

Салиму усмехнулся одним углом рта.

-- Тогда не мой.

Он снова посмотрел на Мариаму. Когда-то его называли младшим братом её второго мужа. Потом муж умер, его старшие братья забрали коз, а Салиму остался приходить в этот дом, сначала за едой, потом без причины. Позже Амина стала называть его дядей. Мариаму не помнила, кто первый употребил это слово и было ли оно правдой.

-- У тебя лицо хуже стало, - сказал он.

-- Зато остальное не отвалилось.

-- Проверяла?

-- Не всё надо проверять глазами.

Салиму поднялся. В доме и без него было мало воздуха, теперь стало ещё меньше. Он остановился перед Мариаму и положил ладонь ей на плечо. Большой палец оказался возле края раны. Муха, сидевшая внутри, выползла наружу и перелетела ему на запястье.

Мариаму не отстранилась.

-- Амина не спит, - сказала она.

-- Она никогда не спит, когда надо.

Из угла донёсся голос:

-- Делайте тише.

Салиму снял рубаху и бросил её на канистру. На груди у него белели старые круглые следы от ожогов. Мариаму однажды спросила, откуда они. Он сказал, что мать прижигала ему кашель раскалённой палочкой. В другой раз сказал, что это сделали солдаты. Обе истории могли быть правдой.

Мариаму переложила ребёнка на край циновки. Он не проснулся. Рот остался приоткрытым, нижняя губа двигалась, будто продолжала сосать воздух.

Она не застегнула рубаху.

Салиму повернул её лицом к стене, но без спешки, как поворачивают мешок, чтобы добраться до завязанного края. Мариаму упёрлась ладонями в сырцовый кирпич. Стена была тёплой и осыпалась под пальцами. На коже осталась красная пыль.

Всё произошло рядом с циновкой, миской и канистрой. Без поцелуев. Без слов. Железная крыша продолжала остывать, пест за стеной продолжал опускаться, ребёнок иногда открывал рот шире, не просыпаясь. Распухшая грудь качалась при каждом движении. Из соска текло, оставляя на животе мутные дорожки.

Салиму закончил быстро. Постоял ещё немного, держась за её бёдра, затем отступил и поправил одежду. Край капуланы Мариаму прилип к коже. Она отделила ткань пальцами.

На циновке ребёнок закашлялся.

Мариаму сразу наклонилась к нему. Подняла, вытерла с губ слюну и дала грудь. Рот присосался после второй попытки.

Салиму надел рубаху.

-- Теперь принесёшь воду? - спросила Амина.

-- Утром.

-- Утром она может быть мёртвая.

Он взял канистру.

-- Тогда ей вода не понадобится.

Никто не ответил. Салиму вышел. Красная пыль за дверью скрипнула под его ступнями, потом всё стихло.

Мариаму села, держа ребёнка у груди. На внутренней стороне бедра сохло влажное пятно. Она стянула край капуланы ниже и прикрыла его. Не от стыда. Туда уже садились мухи.

Мариаму вернулась к двери. Её грудь продолжала наливаться. Из правого соска, которого ребёнок почти не касался, тоже выступила капля. Она поползла по животу, остановилась в складке кожи и смешалась с потом.

-- Он снова чей? - спросила Мариаму.

Амина ответила не сразу.

-- Наш.

-- Это не ответ.

-- Другого нет.

Ночью мухи исчезли, но пришли комары. Они звенели возле ушей, садились на лоб ребёнка и на мокрые края раны в щеке. Мариаму прикрывала ребёнка тканью, лицо оставляла открытым. Ей было трудно дышать, если рану закрывали.

Амина начала говорить во сне. Она называла Салиму, торговца солью, умершего отца, потом саму Мариаму. Имена шли одно за другим, но нельзя было понять, кого она звала и от кого защищалась. Через некоторое время слова превратились в стон. Потом стихли.

Ребёнок брал грудь всё реже. Мариаму снова считала движения рта. Три. Пауза. Два. Долгая пауза.

Под утро из высохшего русла потянуло сыростью. Воздух немного остыл. На крыше осела пыль, и железо перестало потрескивать.

Мариаму поднесла ребёнка к груди.

Рот не открылся.

Она коснулась соском нижней губы. Потом верхней. Провела по щеке. Ребёнок не отвернулся и не потянулся.

-- Ешь, - сказала она.

Амина лежала неподвижно. Из угла доносилось её дыхание или шелест термитов в циновке.

Мариаму сжала грудь. На соске появилась мутная капля. Она коснулась губ ребёнка и осталась на них маленьким серым пузырём.

-- Ешь.

Рот не взял.

Грудь продолжала работать. Под кожей проходили медленные сокращения. Жидкость выступала сама, стекала вниз и впитывалась в рубаху. Тело запомнило приказ, но не умело узнать, что надобность кончилась.

Стало светло.

Мариаму снова коснулась соском нижней губы ребёнка. Потом верхней. Рот не открылся. Она сжала грудь, и мутная капля легла на язык, но язык не шевельнулся. Жидкость собралась под ним маленькой лужицей.

-- Ешь.

Амина лежала у стены. Из того угла доносилось дыхание или шорох термитов в сухих волокнах циновки. Мариаму не стала проверять.

Она вынула сосок из детского рта. На нём осталась белёсая нить. Грудь продолжала работать. Под кожей проходили медленные сокращения, и жидкость выступала сама, стекала по животу, впитывалась в пояс капуланы. Тело запомнило рот, но не умело узнать, что рот больше не просит.

Мариаму осталась сидеть.

Солнце поднялось над руслом, дошло до железной крыши и начало нагревать её снова. Тень от дверного проёма отползла от ног Мариаму, стала узкой, потом исчезла. Ребёнок лежал у неё на коленях в том же положении, только голова постепенно запрокинулась, потому что шея больше не держала её даже во сне.

Сначала мухи садились по одной. На веки. На ухо. На влажный угол рта. Мариаму иногда проводила ладонью над лицом, но не касалась его. Мухи взлетали и возвращались. К полудню возле губ появились мелкие белые крупинки, похожие на размоченный маниок. Они лежали между складками кожи и в углу рта. Одна муха продолжала двигать брюшком, пока Мариаму смотрела на неё.

Она вспомнила мальчика сестры.

Не лицо. Не имя. Вес.

Тот мальчик тоже перестал брать грудь утром, в сезон дождей, когда вода стояла возле порога и в доме пахло мокрой золой. Мариаму носила его до вечера, потому что сестра была в горячке и всё спрашивала, поел ли он. Тело мальчика сначала было мягким и привычным, потом стало тяжелее, хотя ничего в нём не прибавилось. К вечеру руки у Мариаму заболели так, будто она держала мешок мокрого зерна.

Потом его отнесли к манговому дереву.

Или другого ребёнка.

Она помнила корни, выступавшие из земли, красную воду в яме и то, как маленькая пятка ударилась о край лопаты. Но чья была пятка, она уже не знала. Возможно, мальчика сестры. Возможно, её собственного. В те годы дети переходили от груди к груди и от дома к дому быстрее, чем им успевали дать имена.

Ребёнок на коленях теперь весил так же.

Не больше. Не меньше.

Тяжесть была не в теле. Она начиналась в локтях, поднималась к плечам и оставалась там, где мышцы уже переставали понимать, зачем продолжают держать.

Под его головой циновка тихо шуршала. Термиты вышли из трещины в стене и добрались до сухих волокон. Сначала они ели край. Потом появились под затылком ребёнка, белые, мягкие, почти прозрачные. Они не трогали кожу. Им была нужна циновка. Волокна исчезали под ними, и голова медленно опускалась ближе к земляному полу.

За загоном долго кричала коза.

Крик становился всё ниже, потом оборвался. Через некоторое время послышался удар, будто упал мешок. Никто не вышел. Если коза умерла, к вечеру мясо уже станет тёплым и сладким для мух. Резать её теперь было поздно, но кто-нибудь всё равно отрежет ногу или печень, если шакалы не придут раньше.

Мариаму сидела.

Мальчики из русла появились после полудня. Двое несли жестяные канистры, третий тащил за верёвку пластиковое ведро. Они шли медленно, босые ступни поднимали красную пыль. Возле дома один остановился, чтобы поправить верёвку. Он посмотрел на дверь, увидел Мариаму с ребёнком и отвёл глаза. Остальные даже не повернули головы.

Они прошли дальше, к яме, где вода покрылась зелёной плёнкой.

Через час вернулись. Канистры плескались. Один мальчик смеялся, потому что другой поймал в воде маленькую лягушку и посадил её себе за пазуху. Они снова прошли мимо двери. На этот раз никто не посмотрел.

К вечеру ребёнок стал прохладнее воздуха. Мариаму чувствовала это животом, к которому были прижаты его ноги. Голова стала тяжелее. Или руки слабее. Она переставила локоть на другое колено и продолжила держать.

Грудь ещё текла.

Капли падали ребёнку на щёку, стекали к уху, высыхали там сероватой коркой. Муха села на влажный след. Другая заползла в отверстие на щеке Мариаму. Она не пошевелилась.

Амина за стеной перестала стонать. Теперь оттуда доносилось только шуршание.

Солнце опустилось. Красная земля стала бурой. Возле загона лежала коза, животом кверху, с вытянутой шеей. Над ней уже кружили мухи.

Мариаму вспомнила, как у мангового дерева ей пришлось разжать руки, потому что они свело судорогой. Тогда ребёнка взял мужчина, чьего лица она не помнила, и сказал, что мёртвое нельзя кормить. Она ответила, что грудь сама течёт.

И теперь текла.

Тот раз не закончился.

Он просто снова наступил.

Мариаму сидела у двери с расстёгнутой рубахой. На её коленях лежал ребёнок. Под его головой термиты доедали циновку. На губах белели яйца мух.

За высохшим руслом мальчики делили воду.