Не закрывайте совсем

1

К вагону Иева подошла за двенадцать минут до отправления. Этого времени было достаточно, чтобы не бежать, и недостаточно, чтобы начать жалеть о поездке. На рижском вокзале стоял ноябрьский полдень, уже слегка похожий на вечер: влажный свет под крышей, тёмные полосы на бетоне, люди в расстёгнутых пальто, которые упрямо изображали, что на улице не холодно. Возле соседнего пути мужчина кормил голубей крошками из бумажного пакета. Птицы собирались у его ботинок так плотно, будто он что-то им задолжал.

На табличке у двери было написано: "Riga - Berlin". Ниже висел лист с промежуточными станциями, напечатанный слишком мелко для человека с чемоданом в одной руке и билетом в другой. Иева нашла номер вагона, поднялась по высокой ступеньке и сразу почувствовала сухой воздух отопления. В коридоре пахло металлом, старой тканью и кофе из автомата, хотя автомата в вагоне не было.

Купе оказалось четырёхместным. Двое мужчин уже сидели внутри. Один у окна, второй ближе к двери. На столике стояли две пластиковые бутылки, пачка печенья и телефон с треснувшим углом. Дорожные сумки лежали так, словно их бросили беспорядочно, но оставили свободным ровно столько места, сколько требовалось третьему человеку.

Мужчина у окна встал первым.

-- Давайте поставлю наверх.

Он не спросил, нужна ли помощь, но и не потянулся к чемодану, пока Иева не отпустила ручку. Взял его обеими руками, медленно поднял и задвинул на полку. На тыльной стороне правой кисти у него был старый светлый ожог, гладкий и почти круглый. Иева заметила его раньше лица.

-- Спасибо.

-- Там держится, - сказал он и на всякий случай толкнул чемодан глубже.

Второй мужчина снял со своего места куртку.

-- Это свободно. Мы не знали, где вы захотите сидеть.

Он был моложе первого, хотя не настолько, чтобы это требовало определения. На нём были очки с тонкой оправой. Через секунду он снял их, положил на столик, затем начал искать глазами, будто уже забыл, куда положил.

-- У окна, наверное, лучше, - сказала Иева.

Мужчина с ожогом отступил, пропуская её. Он двигался осторожно, не задевая коленями сиденье и не прижимая её к стене, хотя купе почти вынуждало людей делать и то и другое.

-- Мартиньш, - сказал он.

-- Эдгарс, - добавил второй.

-- Иева.

Имена были произнесены без рукопожатий. В тесном купе это показалось разумным: людям предстояло провести вместе почти сутки, и можно было не начинать знакомство с лишнего прикосновения.

Эдгарс нашёл очки, надел их и посмотрел в билет.

-- До самого Берлина?

-- Да.

-- Тогда нас трое.

-- Четвёртый ещё может прийти, - сказал Мартиньш.

-- Может. Но до отправления одиннадцать минут, а нормальный человек уже был бы здесь.

-- Ты пришёл за три минуты.

-- Это не аргумент. Я никогда не говорил, что нормальный.

Мартиньш взглянул на Иеву, словно проверяя, не требуется ли пояснить, что шутка была привычной и не предназначалась специально для неё. Иева улыбнулась ровно настолько, чтобы не заставлять его продолжать.

За дверью прошла проводница. Она остановилась, сверилась со списком и заглянула в купе.

-- Витола?

-- Да.

-- Озолс, Лиепа?

Мужчины ответили почти одновременно.

-- Четвёртое место пока свободно. Билеты проверю после отправления. В Мокаве вагон будут переставлять, может немного потрясти. Ночью двери между вагонами лучше не открывать без необходимости.

На её жетоне было написано "Сандра". Иева успела прочитать имя, прежде чем женщина исчезла в коридоре.

Эдгарс снова снял очки.

-- Когда говорят "может немного потрясти", обычно это означает, что всё незакреплённое отправится на пол.

-- Тогда убери телефон, - сказал Мартиньш.

-- Он уже падал.

-- Видно.

Эдгарс перевернул телефон экраном вниз, будто этим исправил трещину.

Иева сняла пальто и повесила его на крючок. Кардиган под ним оказался тоньше, чем следовало для ноября, но в купе уже было жарко. Она села у окна, положила сумку между ног и достала папку с документами. На первой странице была фотография фрагмента гобелена: потемневший зелёный фон, часть лошадиной шеи, красная нить, которая в нескольких местах ушла под соседний слой. В поезде фотография выглядела хуже, чем в мастерской. Свет из окна был плоским и серым, лампа сверху желтила бумагу.

-- Работа? -- спросил Эдгарс.

-- Да.

-- Картина?

-- Текстиль.

Он наклонился, но не настолько близко, чтобы рассмотреть.

-- Старый?

-- Начало восемнадцатого века.

-- И что с ним?

-- Пока не знаю.

-- Вы едете узнать?

-- Еду подтвердить то, что уже предполагаю.

Эдгарс кивнул, как будто ответ был ему понятен. Мартиньш посмотрел на фотографию внимательнее.

-- Сырость?

-- Скорее всего.

-- В помещении?

-- В хранилище.

-- Тогда вентиляция.

Эдгарс засмеялся.

-- Не начинай. Он может объяснить вентиляцией всё, кроме развода.

-- Развод тоже иногда начинается с плохого воздуха.

Мартиньш сказал это серьёзно, и только через секунду стало понятно, что он пошутил.

Поезд дёрнулся, но не тронулся. За окном проводник соседнего вагона поднял руку, кому-то показывая, что посадка закончена. На платформе женщина в красной шапке бежала вдоль состава, придерживая сумку на плече. Мартиньш посмотрел на часы.

-- В четвёртое купе, - сказал Эдгарс.

Женщина пробежала мимо.

-- Значит, нас трое, - повторил он.

На этот раз никто не возразил.

Состав тронулся почти бесшумно. Сначала поплыли колонны крыши, рекламные щиты и бетонные края платформ. Потом показались мокрые пути, склады, серые дома за оградой. В окне на мгновение отразились трое пассажиров, ещё не привыкших к тому, как близко будут находиться друг к другу.

Сандра вернулась с устройством для проверки билетов. Мартиньш протянул телефон сразу. Эдгарс долго искал свой билет среди открытых приложений. Иева достала бумажный.

-- Редкость, -- сказала Сандра, сканируя код.

-- Бумага?

-- Человек, который её не потерял.

Когда билеты были проверены, разговор ненадолго закончился. Мартиньш открыл бутылку воды. Эдгарс снова надел очки и начал читать. Иева положила папку на колени, но не стала переворачивать страницу.

За городом появились пустые огороды, низкие дома и тёмная земля. Ноябрь делал всё одинаково временным: садовые стулья, оставленные под дождём, бельевую верёвку без белья, детский велосипед у сарая. В таких пейзажах особенно легко было поверить, что люди уезжают ненадолго, даже когда они не собираются возвращаться.

Эдгарс первым нарушил молчание.

-- Вы часто ездите в Берлин?

Иева повернулась к нему.

-- Нет.

Он ждал продолжения, но через секунду посмотрел на Мартиньша.

-- Мы в прошлый раз где жили? Возле Остбанхофа?

-- Возле Шёнефельда.

-- Точно. Поэтому и было так далеко от всего.

Вопрос перестал требовать ответа, и Иева неожиданно почувствовала облегчение, хотя не успела понять, от чего именно.

Она снова открыла папку. На фотографии красная нить уходила под потемневший край ткани и появлялась в другом месте, где её уже нельзя было связать с прежним рисунком. Иногда повреждение не уничтожало узор. Оно просто заставляло его продолжаться не там, где ожидали.

2

За Елгавой разговор распался сам собой. Не закончился, не иссяк и не был кем-то прерван, просто перестал быть общим. Мартиньш смотрел в окно, положив ладонь на колено. Эдгарс читал что-то в телефоне и время от времени усмехался, не объясняя чему. Иева разложила на столике фотографии гобелена и начала сверять их с описанием повреждений.

Поезд шёл ровно. На стекле оставались мелкие капли, хотя дождя уже не было. За ними тянулись поля, мокрые просёлочные дороги, редкие дома с чёрными крышами. Иногда появлялись станции, слишком короткие, чтобы успеть прочитать название, и снова исчезали за спиной.

Мартиньш первым нарушил молчание.

-- А как вы понимаете, что ткань ещё можно спасти?

Иева подняла глаза.

-- Смотря что считать спасением.

Он повернулся к ней полностью.

-- Чтобы она не разрушалась дальше.

-- Тогда почти всегда можно что-то сделать.

-- А вернуть как было?

-- Как было не возвращают.

Он продолжал смотреть, ожидая объяснения. Иева почувствовала, как фраза, которая только что казалась простой, становится слишком значительной. Ей пришлось выбрать между подробным ответом и молчанием.

-- Можно укрепить основу, - сказала она. - Снять загрязнение. Иногда восстановить цвет. Но прежней вещь уже не станет.

-- Значит, это будет другая вещь?

-- Та же самая. Просто с другим прошлым.

Эдгарс оторвался от телефона.

-- Удобная профессия. Всегда можно сказать, что повреждение стало частью истории.

-- Не всегда удобно, - сказала Иева. - Иногда повреждение просто повреждение.

-- Вот, - сказал Мартиньш. - Наконец честный человек.

-- Ты хочешь сказать, что мы нечестные? - спросил Эдгарс.

-- Я хочу сказать, что ты бы назвал протечку особенностью здания.

-- Если заказчик уже заплатил, можно назвать её водной инсталляцией.

Иева улыбнулась. Эдгарс снова посмотрел в телефон, не дожидаясь реакции. Мартиньш ещё несколько секунд смотрел на неё, словно хотел понять, действительно ли она улыбнулась, или только обозначила вежливость. От этого улыбка исчезла сама.

В Шяуляе они вышли на платформу. Стоянка была короткой, но Эдгарс успел купить три стакана кофе и вернулся в вагон за несколько секунд до свистка. Один стакан он протянул Иеве.

-- Я не просила.

-- Поэтому без сахара.

-- А если я не пью кофе?

-- Тогда Мартиньш выпьет два.

-- Не выпью, - сказал Мартиньш.

-- Значит, придётся вам.

Иева взяла стакан. Крышка была плохо закрыта, и кофе проступил тонкой коричневой полосой возле края.

-- Осторожно, - сказал Мартиньш.

Она уже заметила.

-- Я вижу.

Он кивнул, будто признал её право справиться самостоятельно.

В купе стало жарче. Иева сняла кардиган и положила его рядом. Мартиньш отвернулся к окну. Эдгарс, напротив, посмотрел на неё, потом на фотографию гобелена, потом снова на улицу. Его взгляд нигде не задерживался достаточно долго, чтобы стать вопросом.

Они ели то, что взяли с собой. У Мартиньша были яблоки и бутерброды, аккуратно завёрнутые в бумагу. Эдгарс достал из сумки пакет орехов, два йогурта и пластиковую ложку, которая сломалась при первом движении.

-- Вот почему цивилизация обречена, - сказал он, рассматривая обломок.

-- Из-за ложки? - спросила Иева.

-- Из-за человека, который делает ложку, не выдерживающую йогурт.

Мартиньш протянул ему свою.

-- Я знал, что ты пригодишься, - сказал Эдгарс.

-- Семь лет ждал.

-- Некоторые отношения долго раскрываются.

Иева заметила, что они редко смотрят друг на друга во время разговора. Им не нужно было подтверждать, услышана ли шутка, понятен ли намёк, не задет ли собеседник. Их слова существовали в пространстве, которое давно принадлежало обоим.

Мартиньш разрезал яблоко небольшим складным ножом и положил дольки на бумажную салфетку.

-- Будете?

-- Нет, спасибо.

Он не стал уговаривать. Убрал нож, вытер лезвие и продолжил есть.

Эдгарс спросил:

-- У вас кто-то в Берлине есть?

Вопрос прозвучал буднично, но Иева сразу почувствовала, что он требует уточнения: коллеги, друзья, мужчина, родственники.

-- Встречает представитель музея.

-- Я не это имел в виду.

-- Я поняла.

Он улыбнулся, но не продолжил. Вместо этого повернулся к Мартиньшу.

-- Нам кто-нибудь написал, где брать ключи?

-- В письме было.

-- Я не читал.

-- Я знаю.

Вопрос, который мог стать личным, исчез, не оставив необходимости отвечать. Иева сделала глоток уже остывшего кофе и снова почувствовала то короткое облегчение, которое возникло утром, когда Эдгарс отвлёкся на разговор с Мартиньшем.

Она посмотрела на него внимательнее. Он сидел, вытянув ноги под столиком, и проводил краем билета под ногтем большого пальца. Мартиньш сложил пустую бумагу от бутербродов в маленький прямоугольник и положил в пакет. Оба были слишком заняты своими привычками, чтобы замечать, что за ними наблюдают.

Через некоторое время Мартиньш спросил:

-- Вы давно одна?

Иева не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом заметила его взгляд на кольце, которого у неё не было.

-- Восемь лет.

Он кивнул.

-- Простите. Я не должен был спрашивать.

-- Почему?

-- Потому что мы знакомы три часа.

-- Этого достаточно, чтобы спросить. Недостаточно, чтобы требовать ответа.

Мартиньш задумался, затем сказал:

-- Справедливо.

Он продолжал смотреть на неё. В его внимании не было настойчивости, но оно оставалось на месте. Иева почувствовала, что должна либо добавить что-то о разводе, либо дать понять, что разговор закончен.

-- У меня взрослая дочь, - сказала она. - Она живёт отдельно.

-- У меня сын, - ответил Мартиньш. - Тоже отдельно.

Теперь между ними возникло равновесие, которого никто не просил. Каждый сообщил по одному факту, как будто обменялся необходимой суммой.

Эдгарс всё ещё смотрел в телефон.

-- А у меня кактус, - сказал он. - Но он тоже предпочитает жить отдельно.

Мартиньш повернулся к нему.

-- Ты его засушил.

-- Он кактус. Это его профессиональный риск.

Разговор снова рассыпался. Мартиньш вернулся к окну. Эдгарс начал искать зарядку. Иева поправила фотографии и заметила, что одна из них лежит вверх ногами. На ней был виден только участок ткани: несколько зелёных нитей, тонкая красная линия и тёмное пятно возле края.

Она перевернула снимок. Рисунок снова стал понятным, хотя ничего в самой ткани не изменилось.

К Каунасу за окном почти стемнело. В стекле постепенно появилось отражение купе: жёлтый свет, столик, три лица, наложенные на редкие огни вдоль пути. Эдгарс заснул, не сняв очков. Мартиньш осторожно забрал из его руки телефон и положил рядом.

-- Он всегда так? - спросила Иева.

-- Почти.

-- Вы давно работаете вместе?

-- Семь лет.

-- И ещё не надоело?

Мартиньш посмотрел на спящего Эдгарса.

-- Надоело, - сказал он. - Но не каждый день.

Иева не поняла, была ли это шутка. Он тоже не стал помогать ей понять.

3

После Каунаса поезд долго шёл вдоль освещённых складов. За стеклом двигались жёлтые прямоугольники окон, контейнеры, мокрые ограды, потом всё это оборвалось, и снаружи осталась только темнота, изредка прорезанная белыми фонарями переездов.

Эдгарс проснулся ещё на станции, снял очки и теперь протирал их краем рубашки. Мартиньш вышел в коридор поговорить по телефону. Иева сложила фотографии обратно в папку, но закрывать её не стала. Красная нить на верхнем снимке уходила под тёмный участок ткани и исчезала там, где должна была продолжиться. Она несколько раз проводила взглядом от одного конца к другому, словно линия могла появиться, если ждать достаточно долго.

Поезд качнуло. Бутылка на столике дрогнула, но осталась стоять.

Иева почувствовала, как она коснулась её ботинка.

Ощущение было коротким и совершенно ясным: лёгкий удар пластика по носку, затем бутылка откатилась к стене. Иева посмотрела вниз. Бутылка стояла на столике, зажатая между пачкой печенья и телефоном Эдгарса.

Он заметил её взгляд.

-- Что-то упало?

-- Нет.

Иева наклонилась и посмотрела под сиденья. Там лежал только чёрный ремень от сумки и смятая бумажная салфетка.

Во рту появился кислый вкус яблока. Не запах, не воспоминание о вкусе, а свежий сок на языке и маленький твёрдый кусочек между щекой и зубами. Она машинально провела языком по десне.

Эдгарс положил очки на стол.

-- Вам плохо?

-- Нет.

На этот раз слово прозвучало неубедительно даже для неё.

Дверь купе была открыта. В конце коридора Сандра проверяла бельё на верхних полках. Она разговаривала с пожилой женщиной из соседнего купе, и до Иевы долетали отдельные слова: "после станции", "не больше десяти минут", "там скажут".

Иева вдруг знала, что Сандра сейчас войдёт и скажет:

-- В Мокаве туалет временно закроют. Постарайтесь всё сделать заранее.

Она знала также, что Эдгарс поднимет бутылку с пола и вытрет её салфеткой с синей полосой.

Сандра не вошла. Она закончила разговор и пошла в другую сторону.

Иева взяла бутылку со столика и поставила на подоконник. Там она качнулась сильнее.

-- Лучше сюда не ставить, - сказал Эдгарс. - Упадёт.

Иева вернула бутылку на стол.

Мартиньш вошёл, убирая телефон в карман.

-- В Варшаве задержка, - сказал он. - Нас могут держать перед станцией.

-- Откуда ты уже знаешь? - спросил Эдгарс.

-- Позвонили с объекта.

-- Хорошо живут люди. Мы ещё из Литвы не выехали, а в Варшаве уже опаздываем.

Мартиньш сел у окна. Он достал из пакета яблоко и маленький складной нож. Иева следила, как лезвие вошло в кожуру. Вкус во рту стал сильнее.

-- Будете? - спросил он.

-- Нет.

Мартиньш разрезал яблоко на четыре части. Одну положил на салфетку. Салфетка была белая, без полосы.

Иева посмотрела на часы. Было двадцать минут восьмого. Она не знала, зачем запоминает время. Достала ручку и на полях рабочего описания написала: "19:20". Рядом поставила маленькую точку.

-- Что это? - спросил Эдгарс.

-- Ничего.

-- Вы часто записываете ничего?

-- Когда оно кажется важным.

Он посмотрел на неё с любопытством, но Мартиньш спросил его о письме от заказчика, и внимание Эдгарса переместилось. Иева снова осталась одна со своим ощущением.

Она попыталась восстановить последовательность. Сначала бутылка коснулась ботинка. Потом яблоко. Потом голос Сандры. Или голос был раньше? Нет, раньше был вкус. Бутылка, вкус, фраза, рука Эдгарса с салфеткой.

Это не было похоже на сон. Во сне события существуют целиком, даже если лишены смысла. Здесь смысла не было именно потому, что событие оказалось слишком маленьким и подробным. Сознание не стало бы придумывать синюю полоску на салфетке. Если только сознание не обладало тем же дурным вкусом к мелочам, что и жизнь.

-- Вы точно не хотите яблоко? - спросил Мартиньш.

Иева посмотрела на дольку. Мякоть уже начала темнеть возле кожуры.

-- Потом.

-- Оно потом станет хуже.

-- Это не всегда причина торопиться.

Мартиньш слегка поднял брови, но ничего не сказал. Он съел свою часть и закрыл нож. Эдгарс нашёл зарядку, подключил телефон и почти сразу задел провод коленом. Телефон соскользнул со столика, но Мартиньш поймал его у самого пола.

-- Вот, - сказал Эдгарс. - Ты опять пригодился.

-- Ненадолго.

Они продолжили разговор об объекте. Иева слушала вполуха. За окном иногда появлялись огни маленьких станций, и каждое название на синей табличке исчезало раньше, чем она успевала его прочитать. В стекле отражались лицо Мартиньша, рука Эдгарса, её собственные часы.

Прошло десять минут. Ничего не произошло.

Пятнадцать.

Иева почувствовала облегчение, почти досаду на себя. Вероятно, она задремала на несколько секунд. Вероятно, увидела бутылку, яблоко и проводницу, а потом проснулась, не заметив границы между сном и явью. Поезда легко создавали подобные ошибки: тело продолжало двигаться, хотя человеку казалось, что он сидит неподвижно.

Она закрыла папку и убрала ручку.

Через полчаса Мартиньш снова предложил ей яблоко. Иева взяла дольку, скорее чтобы прекратить повторяющийся вопрос, чем потому, что хотела есть.

Яблоко оказалось кислым.

Она перестала жевать.

Кусочек застрял между щекой и зубами именно там, где она уже чувствовала его раньше.

Иева медленно перевела взгляд на часы.

До записанного времени оставалось ещё пятьдесят восемь минут.

4

Иева доела дольку, хотя вкус уже не имел отношения к голоду. Яблоко было твёрдым, холодным и слишком кислым возле кожуры. Мартиньш смотрел в окно, Эдгарс печатал сообщение двумя большими пальцами. Никто не заметил, что она несколько секунд не двигала челюстью, прислушиваясь к тому месту во рту, где ощущение сначала возникло без причины, а теперь получило её.

Она снова открыла папку. На полях рядом с "19:20" добавила: "яблоко". Слово выглядело глупо. Через минуту дописала: "вкус раньше". Это выглядело ещё хуже.

-- Вы ведёте дневник поездки? - спросил Эдгарс.

-- Нет.

-- Тогда это уже интереснее.

-- Не всё интересное стоит обсуждать.

-- Это я знаю, - сказал он и снова посмотрел в телефон.

Мартиньш взял последнюю дольку, но не съел. Подержал в пальцах, затем положил обратно на салфетку.

-- Можете забрать, если хотите.

Иева покачала головой.

-- Вы всегда дважды предлагаете?

-- Обычно люди сначала отказываются из вежливости.

-- А потом соглашаются из усталости?

Он посмотрел на неё внимательнее, чем требовал разговор.

-- Иногда из желания.

Слово осталось между ними чуть дольше, чем следовало. Не потому, что Мартиньш вложил в него другой смысл. Он просто не отвёл взгляд сразу после ответа.

Иева почувствовала знакомую задержку внутри. До этого момента яблоко было яблоком, её рука лежала на папке, колено касалось края столика. Теперь всё это превратилось в положение женщины, на которую смотрят и от которой ждут, что она сделает со следующим мгновением.

Она опустила глаза.

Когда-то Дайнис лежал рядом с ней на кровати и касался ладонью внутренней стороны её бедра. Окно было открыто, хотя на улице стоял холодный май. Штора время от времени поднималась и ложилась обратно на подоконник. Иева чувствовала его руку ясно, без мысли, почти без желания продолжать, но и без желания остановить.

Дайнис поднял голову.

-- Всё хорошо? - спросил он.

Иева ответила:

-- Да.

После этого ладонь осталась там же, но ощущение исчезло. Не ослабло и не изменилось. Просто стало сведением о том, где находится его рука.

Дайнис ждал. Он хотел убедиться, что понял её правильно. В его лице не было ни давления, ни обиды. Именно это делало вопрос безупречным и потому почти невыносимым.

-- Точно? - спросил он.

-- Точно.

Она поцеловала его первой, чтобы закрыть тему. Потом двигалась вместе с ним, отвечала на прикосновения и даже временами чувствовала удовольствие, но всё происходило немного в стороне от неё. Как если бы тело осталось в комнате, а сама Иева наблюдала через приоткрытую дверь.

Утром Дайнис сказал, что она была рассеянной.

Иева ответила, что устала.

Оба объяснения были достаточно удобными, чтобы прожить с ними ещё несколько лет.

Поезд качнуло, и папка сдвинулась у неё с колен. Иева поймала её за край.

Мартиньш уже отвернулся к окну. Он съел последнюю дольку и вытер пальцы салфеткой.

Желание, если это вообще было оно, вернулось только теперь, когда от неё больше ничего не ждали. Оно было слабым и не относилось к Мартиньшу целиком. Скорее к его затылку, к складке воротника, к тому, как спокойно он жевал яблоко, не зная, что несколько секунд назад оказался внутри чужой памяти.

Эдгарс убрал телефон.

-- Нам в Берлине обещали машину или опять будем разбираться на месте?

-- Обещали, - сказал Мартиньш.

-- Кто?

-- Крамер.

-- Это тот, который в прошлый раз забыл нас встретить?

-- Он не забыл. Он перепутал день.

-- Хорошее различие. Особенно когда стоишь с инструментами под дождём.

Мартиньш повернулся к нему. Внимание переместилось, и Иева снова почувствовала своё колено, край папки под пальцами, сухость воздуха. Всё вернулось без усилия.

Она посмотрела на часы. До момента, который ещё не произошёл, оставалось сорок семь минут.

Этого времени было слишком много, чтобы сидеть и ждать бутылку, и слишком мало, чтобы перестать о ней думать.

Иева закрыла папку и встала.

-- Я пройдусь.

Мартиньш сразу подтянул ноги, освобождая проход. Эдгарс снял со спинки сиденья куртку.

-- Осторожнее возле второго вагона, - сказал он. - Там дверь заедает.

-- Вы уже проверили?

-- Я проверяю всё, что может испортить поездку.

-- И помогает?

-- Нет. Но создаёт занятость.

В коридоре было прохладнее. Иева дошла до конца вагона, постояла возле двери, посмотрела на собственное отражение в тёмном стекле. За ним иногда вспыхивали редкие фонари, и тогда лицо исчезало, уступая место мокрой земле, столбам и коротким платформам.

Она попробовала представить бутылку, которая через сорок минут покатится по полу. Теперь это уже не было воспоминанием и ещё не стало событием. Между ними оставалось пустое место, в котором Иева пока находилась одна.

Вернувшись, она увидела, что мужчины спорят о том, кто забыл отправить какой-то документ. Мартиньш держал телефон, Эдгарс наклонился к нему через столик. Оба были заняты экраном.

Иева села, не привлекая их внимания.

В такие минуты присутствовать было легче.

5

За двадцать минут до отмеченного времени Иева перестала смотреть на часы. Это не помогло. Минуты всё равно проходили у неё внутри, как если бы ремешок был застёгнут не на запястье, а вокруг мысли.

Мартиньш и Эдгарс закончили спор о документе. Выяснилось, что письмо отправили оба, но каждый не тому человеку. Эдгарс признал это удачным распределением ответственности. Мартиньш убрал телефон и снова поставил бутылку на столик. Ту самую или другую, Иева не могла определить. Обе были из прозрачного пластика с зелёными крышками. Будущее, по-видимому, не считало нужным облегчать опознание.

Иева достала книгу, которую взяла в дорогу, и открыла там, где лежала закладка. Прочитала одну страницу, затем обнаружила, что не помнит ни одного предложения. Перевернула её обратно. Слова выглядели знакомыми, но уже не принадлежали смыслу.

-- Хорошая? - спросил Эдгарс.

Иева посмотрела на обложку, словно вопрос относился не к книге, а к чему-то, что она должна была срочно о ней решить.

-- Не знаю.

-- Вы уже на середине.

-- Это не всегда помогает.

-- Тогда плохая.

-- Или я плохой читатель.

-- Люди редко допускают такую возможность.

Мартиньш поднял глаза.

-- Ты сам не дочитал ни одной книги за последние два года.

-- Поэтому я и не обвиняю авторов.

Иева закрыла книгу. Разговор снова ушёл от неё, и это принесло обычное облегчение. Но теперь даже оно казалось подозрительным, как вещь, которую уже однажды находили на месте происшествия.

Поезд замедлился. Не резко, просто движение стало тяжелее, колёса начали проходить стыки с более отчётливым звуком. За окном появились редкие огни, потом тёмные склады и низкие дома. На стекле дрогнуло отражение лампы.

Иева посмотрела на часы.

До отмеченного времени оставалось четыре минуты.

Она положила руки на колени. Яблочного вкуса не было. Бутылка стояла неподвижно. Сандра не появлялась.

Возможно, совпадение уже закончилось. Вкус мог возникнуть от запаха яблока, бутылка могла почудиться после толчка, фразу проводницы она могла услышать раньше, не заметив. Сознание иногда подсовывает человеку собственную работу как сообщение извне. Ничего мистического, просто плохая бухгалтерия памяти.

Три минуты.

Эдгарс потянулся к пачке печенья и задел провод зарядки. Телефон качнулся, но не упал. Мартиньш придержал его ладонью.

-- Ты можешь хотя бы час ничего не ронять? - спросил он.

-- Могу. Но час ещё не начался.

Две минуты.

Иева почувствовала, что ей хочется встать. Если она выйдет в коридор, бутылка не сможет коснуться её ботинка. Но тогда она не узнает, что именно предотвращено: событие или подтверждение события.

Она осталась.

Мартиньш взял бутылку, сделал глоток и поставил её ближе к краю.

Одна минута.

Иева протянула руку к салфетке с оставшимися яблочными очистками. Под ними лежала маленькая долька, которую никто не заметил. Мякоть потемнела, но Иева всё равно взяла её и откусила.

Поезд резко затормозил.

Бутылка опрокинулась, ударилась о край столика и покатилась по полу. Мартиньш выставил ногу, пытаясь остановить её, но только изменил направление. Бутылка легко коснулась носка Иевы и откатилась к стене.

Кусочек яблока застрял между щекой и зубами.

Дверь открылась.

-- В Мокаве туалет временно закроют, - сказала Сандра. - Постарайтесь всё сделать заранее.

Эдгарс наклонился, поднял бутылку и потянулся за салфеткой. На ней шла тонкая синяя полоса.

Иева смотрела на его руку. Всё произошло без малейшей торжественности. Сандра уже закрывала дверь. Мартиньш вытирал каплю воды со стола. За окном медленно проплывал плохо освещённый перрон.

-- Она протекла? - спросил Эдгарс.

Иева не сразу поняла, что он говорит о бутылке.

-- Что?

-- Крышка. У вас ботинок мокрый?

-- Нет.

Он провёл салфеткой по пластику и поставил бутылку обратно.

Иева достала папку. Рядом с записью "19:20" написала "20:50". Проверила оба времени. Между ними было ровно полтора часа.

Рука дрогнула только один раз, когда она ставила последнюю цифру.

-- Теперь это точно дневник, - сказал Эдгарс.

Она закрыла папку.

-- Что случилось? - спросил Мартиньш.

Его голос был спокойным, но внимание сразу легло на неё целиком. Иева увидела себя его глазами: женщина сидит слишком прямо, держит папку обеими руками, смотрит на пластиковую бутылку так, словно та произнесла её имя.

-- Ничего.

-- Вы побледнели.

-- Здесь свет такой.

Мартиньш посмотрел на лампу, потом снова на неё.

-- Свет не изменился.

-- Значит, изменилась я.

Фраза прозвучала слишком значительно. Иева сразу пожалела, что сказала её. Эдгарс, к счастью, не стал спрашивать. Он открыл бутылку, проверил крышку и сделал глоток, будто хотел убедиться, что вода не обладает особыми свойствами.

Поезд снова тронулся. Сандра прошла по коридору обратно, на этот раз не заглядывая в купе.

Иева положила ладонь на носок ботинка. Пластик ударил совсем слабо, следа не осталось. Но тело помнило прикосновение дважды: сначала без события, затем вместе с ним. Второе ощущение не отменило первого. Они лежали одно поверх другого и ничем не различались.

Она попробовала определить, что именно знала заранее. Не всю сцену. Только несколько деталей, вырванных из последовательности: бутылку, вкус, голос, синюю полоску. Она не знала, почему поезд затормозит, зачем сама возьмёт яблоко, кто поставит бутылку на край. Будущее не объяснило себя. Оно всего лишь предъявило квитанцию раньше покупки.

-- Вы уверены, что всё в порядке? - снова спросил Мартиньш.

Иева посмотрела на него. Через полтора часа он, возможно, произнесёт другую фразу. Или встанет. Или уснёт. Может быть, она уже знала это и просто ещё не сумела услышать.

-- Нет, - сказала она.

Мартиньш ждал продолжения.

-- Но я пока не знаю, что именно не в порядке.

Эдгарс снял очки и положил их на столик.

-- Это уже звучит честнее.

-- Не обязательно полезнее.

-- Честность вообще редко полезна сразу.

Мартиньш бросил на него короткий взгляд, но Эдгарс не улыбался.

Иева снова посмотрела на часы. Было двадцать пять минут девятого.

Если происходящее подчинялось правилу, прямо сейчас где-то через полтора часа уже существовала следующая минута её жизни. Иева ещё не знала, что в ней находится.

Потом на левой щеке появился холод.

Дверь купе была закрыта.

6

Холод держался на левой щеке несколько секунд. Не сквозняк, не общее ощущение прохлады, а узкая полоса воздуха, будто дверь уже была открыта и Иева стояла к ней боком.

Она подняла руку и коснулась лица. Кожа оставалась тёплой.

Мартиньш заметил движение.

-- Зуб болит?

-- Нет.

-- Ухо?

-- Просто показалось.

Эдгарс посмотрел на дверь.

-- В этом вагоне всё время что-нибудь кажется. Иногда даже обслуживание.

Снаружи было темно. Поезд шёл мимо редких домов, в окнах которых горел жёлтый свет. На несколько секунд появлялась дорога, шедшая параллельно путям, потом исчезала за деревьями. Иева ждала продолжения.

Оно пришло не сразу.

Сначала в памяти возникла рука Мартиньша, поднятая к оконной раме. Не вся рука, только запястье и светлый ожог на тыльной стороне кисти. Потом Эдгарс сказал:

-- В таких вагонах всегда или жарко, или нельзя открыть окно. Середина считается излишеством.

Иева уже слышала его голос. Знала, что в этот момент будет стоять в коридоре, прижавшись плечом к стене. Холод коснётся левой щеки. Сандра пройдёт мимо с пачкой сложенного белья и попросит не загораживать проход.

Больше ничего.

Иева посмотрела на часы. Двадцать пять минут девятого.

Она снова открыла папку и написала: "21:55". Ниже: "окно, коридор, холод слева". Подумала и добавила фразу Эдгарса почти дословно.

-- Теперь вы записываете нас? - спросил он.

-- Только то, что вы ещё не сказали.

Он улыбнулся.

-- Тогда надеюсь, я буду остроумен.

-- Не слишком.

-- Уже легче.

Мартиньш смотрел на неё серьёзно.

-- Это связано с тем, что сейчас произошло?

Иева закрыла папку.

-- Я не знаю.

-- Вы знали, что бутылка упадёт?

Вопрос был поставлен слишком точно. Она не успела решить, хочет ли отвечать.

-- Не знала, - сказала Иева. - Помнила.

Эдгарс перестал улыбаться.

-- Что именно?

-- Как она коснётся ботинка. Вкус яблока. Что скажет проводница.

Мартиньш перевёл взгляд на бутылку, потом на часы Иевы.

-- Заранее?

-- На полтора часа.

Никто не заговорил сразу. Поезд качнулся, и бутылка снова дрогнула на столике. Эдгарс придержал её двумя пальцами.

-- Вы уверены, что не заснули? - спросил он.

-- Нет.

-- Не уверены?

-- Уверена, что не заснула.

Мартиньш спросил:

-- Такое уже бывало?

-- Никогда.

-- Голова не болит?

-- Нет.

-- Тошнота?

-- Нет.

-- Давление?

-- Я его не измеряю в поездах.

-- Я серьёзно.

-- Я тоже.

Он кивнул, но не перестал смотреть на неё. Иева почувствовала, что теперь должна либо убедить их, либо признать, что не может. Оба варианта делали происходящее ещё более нелепым. До этой минуты невозможное принадлежало ей одной. Теперь у него появились свидетели, которые ничего не видели.

-- Через полтора часа что-то ещё произойдёт? - спросил Эдгарс.

Иева посмотрела на запись.

-- Вы скажете фразу.

-- Какую?

Она не ответила.

-- Неприличную?

-- Окно.

-- Это не фраза.

-- Вы будете жаловаться на окно.

Эдгарс посмотрел на закрытую раму.

-- Это не предсказание. Я жалуюсь на окна почти профессионально.

-- Вы скажете, что в таких вагонах всегда либо жарко, либо окно не открывается. И что середина считается излишеством.

Он несколько секунд молчал.

-- Неплохо.

-- Не говорите её специально.

-- А если я теперь не скажу?

-- Тогда я пойму, что ошиблась.

-- Или что изменил будущее, - сказал он.

-- Не начинай, - сказал Мартиньш.

-- Я только уточняю условия эксперимента.

-- Это не эксперимент.

-- Пока нет.

Иева сказала:

-- Я останусь здесь.

-- Где? - спросил Эдгарс.

-- В купе. Я помнила, что буду стоять в коридоре. Если не выйду, посмотрим, что произойдёт.

Мартиньш снова взглянул на неё так, словно хотел возразить, но не нашёл оснований. Эдгарс поставил бутылку на пол.

-- Это тоже на всякий случай.

-- Бутылка уже была, - сказала Иева.

-- Я не люблю повторов.

Оставшееся время они почти не разговаривали. Эдгарс пытался читать, но несколько раз возвращался к одной и той же странице. Мартиньш смотрел в окно, хотя за ним ничего нельзя было разглядеть. Иева чувствовала их ожидание, разложенное по купе вместе с вещами. Теперь любое движение могло оказаться началом проверки.

За двадцать минут до назначенного времени стало жарче. Не внезапно. Просто воздух, который весь день казался сухим, теперь начал давить на лицо.

Эдгарс расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

-- У них отопление без выключателя?

Мартиньш провёл ладонью над батареей.

-- Термостат должен быть здесь.

Он наклонился к панели под окном, нажал несколько кнопок, потом попробовал повернуть маленькую пластиковую ручку.

-- Не работает?

-- Работает. Только не меняет ничего.

Эдгарс посмотрел на Иеву и тут же отвёл взгляд, будто вспомнил, что ему запрещено произносить определённую фразу.

-- Я молчу, - сказал он.

-- Пока рано, - ответила Иева.

Мартиньш поднялся и взялся за оконную раму.

-- Если открыть на минуту, станет легче.

-- Она закрыта на замок, - сказал Эдгарс.

-- Не на замок.

Мартиньш потянул ручку. Окно не поддалось. Он попробовал сильнее, придерживая раму другой рукой. На свету выступил старый ожог.

Иева посмотрела на часы. До 21:55 оставалось семь минут.

-- Не открывайте, - сказала она.

Мартиньш отпустил раму.

-- Почему?

-- Потому что я хочу остаться в купе.

-- Окно можно открыть, не выходя.

-- Я знаю.

Он сел. Жара осталась.

Через три минуты в дверь постучали. Сандра заглянула внутрь.

-- У вас всё нормально с отоплением?

Эдгарс рассмеялся, но сразу остановился.

-- Жарко, - сказал Мартиньш.

-- В соседнем купе холодно. Сейчас посмотрю, что они опять переключили.

Она вошла, открыла панель под окном и попросила Мартиньша подняться. В тесном пространстве ему пришлось отступить к двери. Эдгарс убрал ноги, Иева прижала папку к себе.

Сандра покрутила регулятор.

-- Не реагирует. Попробуйте открыть окно.

-- Не открывается, - сказал Мартиньш.

-- Там надо приподнять раму и потянуть на себя.

Он снова встал. Теперь у окна оказалось слишком много людей. Иева подвинулась, но Сандра сказала:

-- Лучше выйдите на минуту, здесь не развернуться.

-- Я останусь, - ответила Иева.

Сандра посмотрела на неё без интереса.

-- Тогда мне не пройти к панели.

Иева вышла в коридор.

Холод коснулся левой щеки.

В тот же момент Эдгарс сказал:

-- В таких вагонах всегда или жарко, или нельзя открыть окно. Середина считается излишеством.

Иева закрыла глаза.

-- Я же собирался не говорить, - сказал он из купе. - Само вышло.

Сандра протиснулась мимо Иевы с пачкой чистого белья, которую успела взять из шкафа у двери.

-- Не стойте посередине, пожалуйста.

Всё совпало. Не потому, что Иева подчинилась увиденному. Она сопротивлялась до тех пор, пока сопротивление не заняло своё место в той же последовательности.

Мартиньш наконец открыл окно. В купе ворвался сырой воздух, пахнущий железом и мокрой землёй.

Иева стояла в коридоре и смотрела на часы. Было 21:55.

-- Ну? - спросил Эдгарс.

Она открыла глаза.

-- Точно.

Он не спросил, что именно. По его лицу было видно, что он уже понял.

Мартиньш закрыл окно. Сандра ушла дальше по вагону, унося с собой запах стирального порошка.

Иева вернулась на своё место.

На этот раз никто не предложил разумного объяснения. Оно ещё могло существовать, но теперь ему пришлось бы объяснить слишком много мелочей сразу.

Эдгарс положил билет на столик и перестал водить им под ногтем.

-- И что теперь? - спросил он.

Иева посмотрела на часы.

Где-то через полтора часа уже находилась следующая минута её жизни. Оставалось только дождаться, когда тело решит сообщить, что в ней было.

-- Теперь ничего, - сказала она. - Пока.

7

После этого они некоторое время говорили только о простых вещах. Мартиньш спросил, не закрыть ли окно плотнее. Эдгарс убрал бутылку с прохода. Иева ответила, что ей не холодно. Никто не произносил слов "будущее", "предвидение" или "совпадение", словно они уже договорились не портить случившееся неподходящим названием.

В купе стало свежее. От щели в раме тянуло влажным воздухом, который пах железной дорогой сильнее, чем сама железная дорога днём. Мартиньш снова проверил регулятор, потом наклонился к окну и прижал ладонью нижний край рамы. Его спина закрыла отражение Иевы в стекле.

Она смотрела на складку его рубашки между лопатками. Ткань натянулась, когда он поднял руку, и снова легла свободно. Ничего в этом движении не предназначалось ей. Мартиньш занимался окном и, вероятно, думал о плохо закреплённой защёлке. Именно поэтому Иева вдруг почувствовала его тело так ясно, будто ладонь уже лежала у него на спине.

Ощущение было слабым, но точным. Не желание прикоснуться, а знание, что прикосновение возможно и не требует немедленного ответа.

Когда-то Дайнис спал рядом с ней, повернувшись к стене. В комнате было темно, только возле двери горела узкая полоска света из коридора. Иева долго лежала на спине, слушая его дыхание. Потом придвинулась и прижалась губами к месту между его плечом и шеей.

Он не проснулся сразу. Его тело оставалось тяжёлым, тёплым и безразличным к тому, что она делает. Иева провела рукой по его груди. Желание пришло спокойно, без разгона, как тепло, которое наконец достигает комнаты после долгой задержки.

Дайнис открыл глаза и повернулся.

-- Ты не спишь? - спросил он.

Вопрос был сонным, почти нежным. Он ещё ничего не требовал. Но потом увидел её руку, понял, зачем она придвинулась, и улыбнулся.

Этого оказалось достаточно.

Желание не исчезло совсем. Оно отступило внутрь, оставив после себя только обязанность продолжить начатое. Иева поцеловала его, потому что остановиться в этот момент значило бы превратить его улыбку в вопрос. Дайнис обнял её. Он был внимателен, осторожен и совершенно не виноват в том, что она уже смотрела на себя его глазами.

Утром он спросил:

-- Ты вчера чего-то хотела?

Иева ответила:

-- Наверное.

-- А потом?

-- Потом расхотела.

Он рассмеялся, решив, что это шутка.

Она не стала исправлять его.

Мартиньш выпрямился и повернулся к Иеве.

-- Так лучше?

Она не сразу поняла, о чём он спрашивает.

-- Что?

-- Воздух.

Его взгляд остановился на ней. Внимание было спокойным, без малейшего намерения приблизиться, но то, что минуту назад существовало между её телом и его спиной, исчезло. Иева снова почувствовала только собственную позу: руки на папке, колени слишком близко к столику, левую ногу, затёкшую от долгого сидения.

-- Лучше, - сказала она.

Мартиньш продолжал смотреть, будто хотел убедиться, что она отвечает именно на его вопрос.

Эдгарс наклонился к окну.

-- Ничего не лучше. Теперь жарко и дует одновременно. Система достигла равновесия.

Мартиньш повернулся к нему.

-- Закрыть?

-- Не знаю. Спроси специалиста по восемнадцатому веку.

-- Я реставрирую ткань, - сказала Иева.

-- Ткань хотя бы понимает, чего от неё хотят?

-- Нет. Поэтому с ней проще.

Эдгарс усмехнулся и начал спорить с Мартиньшем о том, можно ли починить защёлку ножом. Их внимание снова замкнулось друг на друге. Мартиньш достал складной нож, Эдгарс держал раму, мешая больше, чем помогая.

Иева смотрела, как они работают в тесном пространстве. Эдгарс несколько раз убирал пальцы раньше, чем Мартиньш успевал попросить. Мартиньш молча придерживал его локоть, чтобы тот не задел стекло. В их движениях не было осторожности, которую люди обычно демонстрируют перед посторонними. Они давно знали, где другой окажется через секунду.

Желание вернулось, но уже иначе. Теперь оно не принадлежало одному Мартиньшу. Оно возникало в промежутке между двумя мужчинами, в том, как один заслонял другого, как их руки на секунду встречались возле защёлки, как никто из них не смотрел на Иеву.

Она могла присутствовать, не становясь центром.

Эдгарс первым заметил её взгляд.

-- Что?

-- Ничего.

-- Вы опять что-то знаете?

Мартиньш тоже повернулся.

Два взгляда легли на неё одновременно. Желание исчезло так быстро, что Иева почти рассердилась.

-- Нет, - сказала она. - Сейчас ничего.

-- Это хорошо? - спросил Мартиньш.

-- Не знаю.

Он хотел продолжить, но Эдгарс дёрнул раму, и она с сухим щелчком закрылась.

-- Вот, - сказал он. - Будущее отменяется. Мы починили окно.

-- Ты его просто захлопнул, - сказал Мартиньш.

-- Большинство ремонтов и состоит в правильном названии повреждения.

Иева посмотрела на часы. До следующего возможного фрагмента оставалось неизвестно сколько. Она не могла вызвать его усилием. Он приходил сам, как чужая память, которой по ошибке дали её тело.

Мартиньш убрал нож. Эдгарс снова сел и надел очки. В купе вернулась прежняя теснота, но теперь она уже не казалась нейтральной.

Иева открыла папку и попыталась читать. На фотографии красная нить исчезала под тёмным участком ткани и появлялась снова чуть ниже, смещённая на несколько миллиметров. Раньше она решила бы, что нить оборвана и пришита заново. Теперь ей пришло в голову, что, возможно, она всё это время продолжалась внутри, просто снаружи не было видно, куда именно.

8

После окна они ещё минут десять говорили о пустяках, но разговор уже не возвращался в прежнее состояние. Мартиньш несколько раз взглянул на Иеву, будто проверял, не повторится ли с ней что-нибудь заметное. Эдгарс, наоборот, старательно занимался телефоном и только слишком часто менял положение ног. Оба пытались вести себя естественно, а естественность, когда за ней следят, быстро становится отдельным видом поведения.

За стеклом тянулась тёмная равнина. Иногда поезд проходил мимо одинокого фонаря или дома, и тогда в окне на секунду появлялась комната с занавеской, столом, чьей-то поднятой рукой. Потом всё снова исчезало.

Мартиньш убрал нож в сумку. Эдгарс сложил верхнюю полку и проверил защёлку. Они стояли рядом, почти касаясь плечами, занятые простой работой, которая не требовала от Иевы участия. Она смотрела, как Мартиньш придерживает полку, а Эдгарс пытается попасть металлическим штифтом в паз. Их руки несколько раз встретились, но оба даже не заметили этого.

Иева почувствовала чужое колено возле своего бедра.

Не сейчас.

Сейчас она сидела одна у окна, а мужчины стояли у двери.

Но тело уже знало другое положение. Матрас под спиной. Тяжесть чьей-то руки на талии. Ткань рубашки под пальцами. Дыхание у самого уха, слишком близкое, чтобы различить слова, и всё же она услышала собственный голос:

-- Не закрывайте совсем.

Фраза прозвучала спокойно. Без страха, без просьбы о помощи.

Иева подняла голову.

Мартиньш всё ещё держал полку. Эдгарс наконец вставил штифт и сказал: -- Готово.

Они повернулись к ней почти одновременно.

Ощущение исчезло, но не сразу. Несколько секунд её ладонь ещё помнила тепло под мужской рубашкой, хотя обе руки лежали на коленях. На коже под блузкой оставалось движение воздуха, будто ткань уже была расстёгнута.

-- Что? - спросил Эдгарс.

-- Ничего.

-- Вы так смотрите, когда ничего?

-- Иногда.

Мартиньш сел напротив.

-- Опять?

Иева не ответила. Она посмотрела на часы. Если расстояние не изменилось, это произойдёт через девяносто минут.

Эдгарс понял раньше Мартиньша. Его лицо стало серьёзным.

-- Что именно вы увидели?

-- Я ничего не увидела.

-- Тогда что?

Иева поправила рукав. Ответить прямо означало сделать будущую сцену общей ещё до того, как она стала реальностью.

-- Не знаю.

-- Но это было не окно, - сказал Мартиньш.

Она посмотрела на него. Светлый ожог на руке оказался именно там, где только что лежали её пальцы. Не мог лежать, а уже лежал. Эта грамматическая ошибка теперь принадлежала не языку, а телу.

-- Нет, - сказала Иева. - Не окно.

Эдгарс сел ближе к двери. Между ними оставалось свободное место, и оно вдруг стало заметнее всех предметов в купе.

-- Плохое? - спросил он.

Иева попыталась вернуть ощущение страха. Его не было. Именно это и было плохим.

-- Не знаю.

-- Вы каждый раз так отвечаете, - сказал Мартиньш.

-- Потому что каждый раз это правда.

Он хотел спросить ещё что-то, но остановился. Его осторожность на этот раз была почти физической: он словно убрал руку, которой ещё не касался её.

Эдгарс посмотрел на часы над дверью.

-- Полтора часа?

Иева кивнула.

-- То есть после Мокавы?

-- Наверное.

Поезд замедлился. Где-то впереди загудел тормоз, металл коротко отозвался под полом. В коридоре открылась дверь соседнего купе, кто-то прошёл к туалету.

Иева встала.

Мартиньш сразу поднялся, освобождая проход.

-- Куда вы?

-- Пройдусь.

-- Одна?

Она посмотрела на него.

-- В вагоне?

Он понял, как прозвучал вопрос, и сел обратно.

-- Да. Конечно.

В коридоре было прохладно. Иева дошла до тамбура и остановилась возле окна. Собственное отражение казалось темнее стекла. В нём не было ничего от женщины, чей голос только что попросил не закрывать что-то совсем.

Она попыталась восстановить фрагмент. Один мужчина рядом, другой ближе к двери. Или наоборот. Чужое колено, рука на талии, её пальцы под рубашкой. Ни одного лица. Ни одной причины.

Ей пришло в голову, что будущее не показывало того, чего она хотела. Оно показывало только то, что её тело уже сделало.

Этого было достаточно, чтобы почувствовать раздражение.

Пророчество, видимо, решило сэкономить на объяснениях. Два мужчины, тесное купе и ни одной инструкции по применению.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу. Поезд проходил через небольшой посёлок. На платформе стояли трое подростков, один поднял руку вслед вагону. Они исчезли прежде, чем Иева успела понять, прощались ли с кем-то или просто махали поезду.

Когда она вернулась, Мартиньш и Эдгарс снова были заняты друг другом. Они обсуждали, кто должен позвонить в Берлин и предупредить о задержке. Мартиньш держал телефон, Эдгарс диктовал номер, дважды ошибся и начал сначала.

Они не заметили её сразу.

Иева остановилась в дверях. Пока никто не смотрел, будущее снова приблизилось. Не целой сценой, а одним ощущением: её рука между двумя мужскими телами и странная лёгкость оттого, что ни одно из них не требовало быть выбранным.

Эдгарс поднял глаза.

Ощущение исчезло.

-- Вы будете стоять? - спросил он.

-- Нет.

Она села на своё место. До Мокавы оставалось меньше часа. До той другой минуты - полтора.

Мартиньш убрал телефон. -- Вы хотите, чтобы мы вышли?

Вопрос был разумным. Именно поэтому он сразу лишил её ответа.

Иева посмотрела на обоих. Они ждали.

-- Пока нет, - сказала она.

Никто не спросил, что значит "пока".

9

Иева снова вышла в коридор, на этот раз взяв сумку. Не чемодан, только небольшую кожаную сумку с документами, телефоном и кошельком. Этого было недостаточно для побега, но достаточно, чтобы движение не выглядело прогулкой.

Сандра стояла у служебного шкафа и пересчитывала упаковки белья.

-- Есть свободное место в другом купе?

Проводница закрыла дверцу локтем.

-- Сейчас нет.

-- А после Мокавы?

-- Там сменится бригада. Спросите польского проводника после Сувалок. Может, кто-нибудь выйдет.

-- В этом вагоне?

-- Или в соседнем, если переход откроют.

Сандра посмотрела на сумку в руке Иевы.

-- С попутчиками что-то не так?

-- Нет.

-- Тогда зачем переселяться?

Иева не нашла ответа, который не потребовал бы следующего вопроса.

-- Жарко.

Сандра кивнула, принимая объяснение не потому, что поверила, а потому, что оно избавляло её от необходимости разбираться.

-- В другом купе то же отопление.

В конце коридора заплакал ребёнок. Женщина в длинном сером свитере вышла из соседнего купе, держа мальчика за руку. Он упирался и повторял, что не хочет спать. Иева уже знала этот голос. Не слова, только высокий надлом на последнем слоге и короткое всхлипывание после него.

Женщина провела ребёнка мимо. На её свитере возле локтя торчала светлая нитка.

Иева смотрела им вслед и чувствовала, как будущее разбирается на мелочи, которые она раньше не заметила. Оно уже содержало этот плач, серый рукав, запах стирального порошка из открытого шкафа. Просто рядом с чужой рукой на её бедре всё это казалось несущественным.

Она прошла в умывальную комнату и закрыла дверь.

Кран сначала не дал воды, потом выплюнул короткую ржавую струю. Иева отдёрнула руку. Через секунду потекла холодная вода. Она умыла лицо, провела мокрыми пальцами по шее и посмотрела в маленькое зеркало над раковиной.

Здесь она уже была.

Не сейчас и не раньше. Через полтора часа.

На зеркале оставалось круглое пятно от высохшей капли. В будущей памяти её палец уже провёл по этому пятну, стирая край. Иева опустила руку, которую ещё не успела поднять.

Можно было не касаться зеркала. Можно было просто выйти.

Она открыла дверь.

В коридоре женщина всё ещё уговаривала ребёнка. Сандра ушла. Из купе Иевы доносились голоса мужчин. Эдгарс говорил о гостинице, Мартиньш отвечал односложно.

Иева вернулась к умывальнику и провела пальцем по пятну.

Не потому, что была вынуждена. Она хотела проверить, станет ли воспоминание точнее, когда действие совпадёт с ним.

Ничего не изменилось.

Пятно размазалось по зеркалу.

-- Отлично, - сказала она своему отражению. - Теперь ещё и это.

Если будущее и управляло ею, оно делало это удивительно мелочно.

Иева достала телефон. До Мокавы оставалось около сорока минут. Она открыла расписание и стала искать путь из Сувалок в Берлин другим поездом. Связь пропадала. Страница загрузилась наполовину, показала две пересадки и исчезла.

Она могла выйти. Взять чемодан, дождаться остановки, провести ночь в гостинице или на вокзале. Тогда через девяносто минут она не окажется между Мартиньшем и Эдгарсом.

Мысль должна была принести облегчение. Вместо него возникло ощущение утраты, слишком раннее и потому почти непристойное.

Она уже знала тяжесть руки, которой ещё не коснулись её. Знала тепло под рубашкой, которую Мартиньш пока не расстегивал. Знала дыхание одного из мужчин рядом с ухом, но не знала, кто из них наклонится первым. Всё это принадлежало будущему, а ощущалось как то, что у неё собираются отнять.

Иева убрала телефон.

В купе мужчины спорили из-за номера гостиницы. Мартиньш держал свой телефон перед Эдгарсом.

-- Здесь написано двадцать четыре, - сказал он.

-- Это номер дома.

-- А ты что ищешь?

-- Номер бронирования.

-- Он в письме.

-- В каком?

-- Которое ты не прочитал.

Они не заметили Иеву в дверях. Эдгарс наклонился ближе к экрану, Мартиньш придерживал телефон так, чтобы свет не отражался в стекле. Их плечи соприкасались. Ни один не отодвинулся.

Пока они смотрели друг на друга и на экран, Иева снова почувствовала будущую сцену. На этот раз без прикосновений. Только собственное тело между ними и отсутствие необходимости решить, к кому оно обращено.

Это длилось несколько секунд.

Мартиньш поднял глаза.

-- Вы нашли место?

-- Нет.

-- Будете ждать Сувалки?

-- Возможно.

Эдгарс посмотрел на сумку у неё в руке.

-- Вы действительно хотите пересесть?

Иева села и поставила сумку к ногам.

-- Я хотела проверить, могу ли.

-- И?

-- Пока могу.

-- Это не ответ, - сказал Мартиньш.

-- Другого нет.

Он кивнул, но взгляд не отвёл. Иева почувствовала знакомую внутреннюю остановку. Теперь оба знали, что она рассматривает возможность уйти. Их ожидание снова сделало её собственное желание недоступным.

Она открыла папку, хотя читать не собиралась.

-- Может, нам лучше выйти самим? - спросил Эдгарс.

-- Куда? - сказал Мартиньш.

-- В коридор. Или в вагон-ресторан, если он существует.

-- Его нет.

-- Тогда в несуществующий вагон-ресторан. Там хотя бы спокойнее.

Иева посмотрела на них.

-- Не надо.

-- Почему? - спросил Мартиньш.

Она могла сказать правду: потому что, когда они уходят, будущее начинает казаться потерянным; потому что, когда они смотрят на неё, оно становится невозможным; потому что она уже скучает по прикосновениям, которых ещё не было.

Вместо этого сказала:

-- Я ещё не решила.

Эдгарс откинулся на сиденье.

-- Тогда мы тоже пока ничего не будем решать.

Мартиньш хотел возразить, но промолчал.

Поезд начал замедляться. Под полом прошёл тяжёлый металлический гул. Свет мигнул один раз, затем второй. За окном появились редкие фонари и длинные полосы путей.

-- Мокава, - сказал Мартиньш.

Иева посмотрела на свои механические часы, потом на телефон. Время на экране уже изменилось на час.

Её тело ничего не переводило.

10

Мокава оказалась меньше, чем Иева представляла. Несколько путей, длинная тёмная платформа, служебное здание с двумя освещёнными окнами. Поезд остановился не у вокзала, а дальше, среди вагонов и металлических опор. За стеклом двигались люди в сигнальных жилетах. Один поднял фонарь, другой исчез под вагоном.

Свет в купе погас.

Эдгарс выругался вполголоса.

-- Всё нормально, - сказал Мартиньш. - Перецепляют вагон.

-- Я и не волнуюсь.

-- Ты всегда ругаешься, когда не волнуешься?

-- Только в темноте.

Включилось аварийное освещение, слабое и синеватое. Лица стали плоскими, как на старых фотографиях. Иева видела белки глаз, линию носа Мартиньша, блеск оправы в руке Эдгарса. Никто не двигался.

Потом под полом что-то тяжело ударило. Вагон качнулся, ещё раз, сильнее. Чемодан Иевы сдвинулся на полке. Мартиньш встал и придержал его ладонью.

-- Не упадёт, - сказал он.

-- Я знаю.

Он не спросил, откуда.

Телефон Иевы коротко завибрировал. На экране было на час меньше, чем секунду назад. Она посмотрела на механические часы. Те продолжали показывать прежнее время.

Эдгарс тоже заметил смену.

-- Нас официально вернули назад.

-- Только на час, - сказал Мартиньш.

-- Обычно людям для этого нужны годы.

Иева открыла телефон, затем снова погасила экран. Если верить устройству, до будущего оставалось больше двух часов. Если верить часам, меньше полутора.

Тело не интересовалось часовыми поясами.

Она чувствовала, что известная сцена никуда не отодвинулась. Чужая рука всё так же уже лежала у неё на талии. Дверь купе оставалась приоткрытой. Один из мужчин находился за её спиной, другой напротив. Разница во времени не изменила положения их тел.

-- Что показывают ваши часы? - спросил Эдгарс.

-- Старое время.

-- Значит, через полтора часа по ним или по телефону?

-- По ним.

-- Уверены?

-- Нет.

Он кивнул, будто это был единственный возможный ответ.

За дверью прошёл железнодорожник. Луч фонаря скользнул по стеклу и на секунду осветил купе. Мартиньш всё ещё стоял возле полки, положив руку на чемодан Иевы.

-- Сядьте, - сказала она. - Он не упадёт.

-- Вы только что сказали, что знаете.

-- Сейчас знаю.

Мартиньш сел. В темноте его колено оказалось близко к её колену, но не касалось. Иева чувствовала расстояние между ними точнее, чем если бы они соприкоснулись.

Снаружи снова ударил металл. Вагон дёрнулся вперёд, потом назад. Эдгарс схватился за край сиденья.

-- Прекрасно, - сказал он. - Даже поезд не знает, куда едет.

-- Он знает, - ответил Мартиньш. - Его переставляют.

-- Разница только для того, кто смотрит со стороны.

Иева подняла глаза. Эдгарс сказал это без намерения придать фразе смысл. Он уже искал очки, которые держал в другой руке.

Свет вернулся резко. Все трое моргнули.

Мартиньш посмотрел на Иеву.

-- Вам всё ещё плохо?

-- Мне не плохо.

-- Тогда что?

Она не ответила.

-- Вы хотите выйти в Сувалках? - спросил он.

-- Не знаю.

-- Но вы спрашивали о другом месте.

-- Я проверяла возможность.

-- И нашли?

-- Возможность есть.

-- А желание?

Вопрос был задан спокойно, почти деловым тоном. Именно поэтому Иева сразу перестала понимать, хочет ли выйти, остаться или вообще продолжать этот разговор.

Она посмотрела на дверь.

-- Не спрашивайте меня так.

Мартиньш нахмурился.

-- Как?

-- Чтобы ответ должен был быть окончательным.

Эдгарс поднял очки.

-- Обычно ответы именно для этого и придуманы.

-- Это их главный недостаток.

Мартиньш хотел что-то сказать, но Эдгарс повернулся к нему:

-- Оставь.

Одно слово. Без улыбки, без пояснения.

Мартиньш отвёл взгляд.

Иева почувствовала, как тело возвращается. Сначала пальцы на коленях, потом дыхание, потом тепло в животе. Ничего значительного. Просто снова её собственное.

В коридоре появился польский проводник. Он открыл дверь и на английском сообщил, что стоянка продлится ещё пятнадцать минут, туалеты пока закрыты, переход в соседний вагон откроют после отправления.

Эдгарс спросил что-то о задержке. Проводник ответил быстро, половину слов никто не понял, но из интонации было ясно: поезд поедет тогда, когда сможет.

Дверь закрылась.

-- Полезный разговор, - сказал Эдгарс.

-- Ты получил ответ, - заметил Мартиньш.

-- Но не окончательный. Теперь понимаю его достоинства.

Иева улыбнулась. На этот раз Мартиньш не стал проверять, настоящая ли улыбка. Он занялся ремнём сумки, который перекрутился под сиденьем. Эдгарс протирал очки. Их внимание снова распределилось между вещами.

В будущем, которое уже находилось внутри неё, дверь купе была открыта не полностью.

Иева посмотрела на щель между дверью и стеной. Сейчас дверь была закрыта.

Она могла открыть её.

Не открыла.

На платформе мужчина в жилете поднял руку. Вагон дёрнулся и медленно тронулся. За окном поплыли фонари, запасные пути, пустая платформа. Через несколько минут Мокава осталась позади.

Телефон показывал одно время. Часы другое.

Иева сняла часы, положила их перед собой на столик и больше не смотрела на телефон.

10

За окном мужчина в жилете поднял фонарь. Вагон дёрнулся и медленно тронулся. Мокава поплыла назад, сначала служебное здание, потом фонари, пустая платформа и чёрные пути, на которых ничего уже нельзя было различить.

Телефон показывал одно время, часы другое. Иева сняла часы и положила их перед собой на столик. До Сувалок возможность уйти оставалась реальной. До другой минуты оставалось девяносто физических минут.

Эдгарс убрал очки в футляр.

-- Теперь вы хотя бы знаете, когда это произойдёт?

Иева посмотрела на него.

-- Я знаю расстояние.

-- Это почти время.

-- Нет. Время можно назначить. Расстояние приходится пройти.

Мартиньш сел напротив. Аварийный свет ещё не до конца погас, и его лицо оставалось разделённым на две части: одна жёлтая от лампы, другая синеватая.

-- Что именно произойдёт? - спросил он.

Иева не ответила.

-- Вы уже знаете, - сказал Эдгарс.

-- Знаю часть.

-- Опасную?

-- Не похоже.

-- Тогда почему вы хотели пересесть?

Она провела пальцем по ремешку часов. Ей было легче говорить, пока мужчины не смотрели на неё одновременно. Но оба ждали, и будущее, которое ещё недавно было телесным, становилось под их вниманием плоским набором сведений.

-- Потому что там вы оба, - сказала Иева.

Эдгарс замер. Мартиньш не изменил позы, только положил руки на колени.

-- Где? - спросил он.

-- Через полтора часа.

Никто не усмехнулся. Эдгарс первым отвёл взгляд, посмотрел на дверь и провёл ладонью по лицу.

-- Мы что-то вам сделаем?

-- Нет.

-- Вы уверены?

-- В той минуте я не боялась.

Мартиньш произнёс медленно:

-- Это не ответ.

-- Другого у меня нет.

Поезд набирал скорость. Снаружи уже невозможно было понять, движется ли вагон по прямому участку или входит в поворот. В купе слышались только колёса и редкий скрип перегородки.

-- Если вы хотите, мы выйдем, - сказал Мартиньш.

Иева посмотрела на него. Это было правильное предложение, почти безупречное, и именно поэтому оно лишало её доступа к собственному желанию. Ещё минуту назад тело помнило тепло его кожи и присутствие Эдгарса за спиной. Теперь она видела только двух мужчин, ожидающих решения, которое должно было определить их всех.

-- Не сейчас, - сказала она.

-- Что не сейчас? - спросил Эдгарс.

-- Не уходите сейчас.

Мартиньш хотел уточнить, но остановился. Эдгарс тоже промолчал.

Дверь оставалась закрытой. Иева смотрела на узкую тёмную линию между ней и стеной. Через девяносто минут она попросит не закрывать её совсем. Пока ещё можно было открыть дверь, выйти в коридор, забрать чемодан на первой польской станции и превратить известную минуту в ошибку.

Она не двигалась.

Мужчины тоже.

В этой неподвижности уже было больше близости, чем в любом прикосновении, которое Иева помнила заранее, потому что никто из троих пока не знал, кто первым разрушит её.

11

До Сувалок они почти не разговаривали. Мартиньш сидел напротив Иевы, иногда переводя взгляд с её лица на часы, лежавшие между ними. Эдгарс несколько раз открывал телефон, но ничего не читал. После признания слова стали слишком заметными: каждое могло оказаться началом той последовательности, которую Иева уже помнила телом, и мужчины, сами того не желая, обращались с разговором так осторожно, словно на столике лежало не время, а плохо закрытый сосуд.

Иева чувствовала, как известная минута приближается. Не становилась яснее, не обрастала причинами, просто постепенно занимала больше места. Колено, прижатое к её бедру, уже обладало весом; рука на талии согревала ткань; пальцы под рубашкой помнили гладкую кожу вокруг ожога. Эти ощущения не усиливались, но настоящее понемногу истончалось рядом с ними. Мартиньш сидел в застёгнутой рубашке, положив руки на колени, и всё же одна часть его тела уже находилась под её ладонью. Эдгарс смотрел в окно, и его дыхание уже касалось её уха. Иева не могла определить, которого из мужчин память поставила рядом, а которого оставила за спиной. Возможно, тело не считало это различие важным.

Поезд начал тормозить. В коридоре задвигались пассажиры, кто-то снимал вещи с верхних полок. Польский проводник открыл дверь и назвал станцию.

-- Стоим девять минут, - добавил он по-английски.

Эдгарс посмотрел на Иеву.

-- Вы можете выйти.

Он сказал это без вызова, почти тихо. Мартиньш не повернулся к ней, будто хотел оставить выбор без второго взгляда.

Иева надела пальто. Мартиньш встал и снял её чемодан с полки. Поставил возле двери, не спрашивая, возьмёт ли она его. Теперь всё было готово: поезд остановится, дверь вагона откроется, Иева окажется на платформе, а двое мужчин продолжат путь в Берлин. Известная минута исчезнет или произойдёт без неё, что было почти тем же самым.

На станции шёл мелкий дождь. Свет фонарей лежал на мокрой платформе длинными бледными полосами. Несколько пассажиров вышли покурить. Женщина с ребёнком торопливо шла к подземному переходу, мальчик всё ещё плакал, но уже без сил, только открывая рот на каждом вдохе.

Иева вынесла сумку в коридор. Чемодан остался у двери купе.

-- Я помогу, - сказал Мартиньш.

-- Не надо.

Он остановился.

Эдгарс сидел у окна. Он не смотрел на неё. Это оказалось хуже, чем если бы смотрел.

Иева вышла на платформу без чемодана. Холодный воздух прошёл под пальто и сразу добрался до кожи на груди. Она отошла от вагона на несколько шагов, достаточно далеко, чтобы увидеть освещённое окно купе. Мартиньш стоял внутри возле двери. Эдгарс оставался на своём месте. Между ними лежали её часы.

Можно было пойти к вокзалу. Найти кассу, гостиницу, ночной автобус, любую последовательность, которой её тело ещё не успело запомнить. Она представила, как поезд тронется, а известные прикосновения останутся внутри вагона без причины и без продолжения. Это должно было вернуть ей чувство безопасности. Вместо него в груди возникла такая пустота, будто ночь уже произошла и теперь уезжала от неё вторично.

Иева поняла, что не боится события. Она боится потерять то, что ещё не успела прожить.

На двери вагона появился проводник.

-- Two minutes.

Иева повернулась к зданию станции. За стеклянными дверями горел белый свет, в котором люди выглядели уже прибывшими. Она сделала шаг в ту сторону, затем остановилась. Никакого знака не последовало. Будущее не удерживало её за рукав и не толкало обратно. Оно вообще ничего от неё не требовало. Оно уже существовало и потому могло позволить себе равнодушие.

Иева вернулась в вагон.

Мартиньш отступил, пропуская её. Не взял сумку, не спросил, передумала ли она. Эдгарс поднялся и поставил чемодан обратно на полку. Мужчины сделали это так буднично, словно она выходила купить воду.

Когда поезд тронулся, Иева сняла пальто, но не села на прежнее место. Осталась стоять у двери. Мартиньш был рядом, ближе, чем прежде, однако смотрел не на неё, а на ремень чемодана, который свисал с полки.

Иева увидела ожог на его руке.

Она уже знала его подушечкой большого пальца, знала гладкий край, где кожа становилась тоньше, и маленькую выпуклость в центре. Сейчас между ними оставалось несколько сантиметров воздуха, обычных, холодных, ещё никем не пройденных.

Иева коснулась ожога.

Не положила ладонь и не взяла его за руку. Только провела пальцем по светлому кругу, медленно, проверяя не будущее, а настоящее. Кожа оказалась прохладнее, чем она помнила.

Мартиньш не шевельнулся. Его рука оставалась возле её руки, и в этой неподвижности было столько внимания, что Иева почти перестала чувствовать прикосновение.

Эдгарс поднял глаза.

Оба мужчины ждали.

Желание начало уходить, превращаясь в знакомую пустую ясность. Иева увидела себя со стороны: женщина стоит между двумя попутчиками и касается руки одного из них, после того как сообщила, что через полтора часа окажется с обоими. Ей оставалось либо подтвердить смысл жеста, либо сделать вид, что смысла не было.

Мартиньш тихо спросил:

-- Вы уверены?

Иева убрала палец.

Вопрос сделал своё дело. От прикосновения осталось только знание о том, что оно произошло.

Она посмотрела на дверь. Потом на Эдгарса, который уже собирался отвернуться, освобождая её от ответа. Это движение, едва начавшись, вернуло телу тепло.

-- Если я скажу "нет", вы остановитесь? - спросила Иева.

-- Да, - ответил Мартиньш.

-- Сразу, - сказал Эдгарс.

Иева снова коснулась руки Мартиньша, теперь всей ладонью, но смотрела при этом на Эдгарса.

-- Тогда пока не останавливайтесь.

Мартиньш не приблизился. Эдгарс тоже остался на месте. Несколько секунд никто не сделал следующего движения, и Иева почувствовала, что эта пауза не была частью памяти. Или память не сочла её достойной сохранения.

За дверью кто-то прошёл по коридору. Ручка качнулась, но дверь не открылась.

Иева повернула её сама и оставила узкую щель.

-- Не закрывайте совсем, - сказала она.

Только произнеся фразу, она узнала собственный будущий голос.

12

Дверь осталась приоткрытой на ширину ладони. В щели был виден кусок коридора, жёлтая полоса света на ковровой дорожке и край окна, по которому временами скользило отражение проходящего человека. Кто-то кашлянул в соседнем купе, за стеной коротко заплакал ребёнок, потом снова стало слышно только колёса. Иева держала ладонь на руке Мартиньша, накрывая светлый ожог, и чувствовала, как прохладная кожа под пальцами постепенно согревается. Он не приближался и не отстранялся. После её слов неподвижность перестала быть ожиданием ответа, но ещё не стала действием; между ними сохранялось несколько секунд, в которых никто не пытался определить, что именно разрешено следующим.

Иева провела большим пальцем по гладкому краю ожога. В будущей памяти эта кожа была горячей, почти влажной от близости, а сейчас оставалась сухой и прохладной. Несовпадение успокоило её сильнее, чем могло бы успокоить точное исполнение предсказанного. Известная минута ещё не наступила или уже начала изменяться. Между памятью и настоящим оставалось место, не занятое заранее.

Мартиньш медленно повернул ладонь и переплёл пальцы с её пальцами. Не сжал, только удержал, но простое движение прошло выше по руке, отозвалось в плече и заставило Иеву перенести вес ближе к нему. Эдгарс находился у неё за спиной, возле столика, достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, но не прикосновение. Он снял очки и положил их рядом с часами. Без оправы его лицо стало неподвижнее, и взгляд, прежде постоянно ускользавший к телефону, окну или Мартиньшу, теперь задержался на соединённых руках.

Мартиньш поднял свободную ладонь к её лицу. Пальцы остановились возле щеки. Иева почти услышала вопрос, который он ещё не произнёс, и вместе с этим внутри начала возникать знакомая ясность: мужчина смотрит, ждёт, женщина должна назвать своё желание и тем самым выйти из него. Она не дала вопросу появиться. Сама наклонила голову и прижалась щекой к его ладони.

Прикосновение сначала было едва ощутимым, только сухое тепло вдоль скулы, затем большой палец лёг возле уголка рта и задержался там, где кожа переходила в губу. Иева закрыла глаза, чтобы не видеть себя в его лице. Она чувствовала не мужчину, который хотел её, а палец, становившийся теплее, тяжесть ладони и собственное дыхание, проходившее по коже Мартиньша.

Он наклонился. Иева успела почувствовать воздух между их ртами, его запах, слабую горечь кофе, ещё прежде чем губы коснулись её. Поцелуй был осторожным, без нажима, и несколько секунд состоял почти только из дыхания. Мартиньш не пытался сразу продолжить, не удерживал её за затылок, не делал ничего, что требовало бы ответа. Иева сама приблизилась сильнее. Её свободная рука легла ему на грудь, нашла под рубашкой медленное движение вдоха и осталась там, пока губы Мартиньша становились мягче, а поцелуй, не ускоряясь, втягивал её глубже, отнимая у неё возможность смотреть на происходящее со стороны.

Позади сдвинулся Эдгарс. Его колено задело сиденье, ткань куртки прошелестела по стене, и внимание Иевы разделилось, но не рассыпалось. Присутствие второго мужчины не выталкивало её из поцелуя, наоборот, освобождало от необходимости целиком принадлежать одному направленному на неё желанию. Мартиньш продолжал касаться её лица, Эдгарс находился за плечом, и между этими двумя точками тело Иевы оставалось её собственным.

Она открыла глаза и посмотрела на Эдгарса. Он не улыбался и не прятал замешательство за шуткой.

-- Я не знаю, что сейчас делать, - сказал он.

-- Это заметно, - ответила Иева.

Он коротко выдохнул, почти рассмеявшись.

-- Можно было сказать мягче.

-- Тогда вы бы решили, что я вас утешаю.

Мартиньш не убрал руку с её талии, но повернул голову к Эдгарсу.

-- Не торопись.

-- Я и не тороплюсь.

-- Ты всегда торопишься, когда стоишь на месте.

Эдгарс хотел ответить, но Иева взяла его за рубашку возле груди и потянула к себе. Жест вышел резче, чем она собиралась, и этим понравился ей больше. Эдгарс приблизился сбоку, оставляя достаточно пространства, чтобы она могла отпустить ткань и отступить. Его ладонь легла на её плечо, пальцы прошли по рукаву к воротнику и остановились, словно он на ощупь искал границу, которую нельзя определить взглядом.

Первый поцелуй оказался коротким. Эдгарс коснулся её губ и сразу начал отстраняться, но Иева удержала его за рубашку. Второй поцелуй стал медленнее; в нём ещё оставалась неловкость, но уже не было готовности немедленно извиниться за собственное желание. Его губы были суше, движения менее осторожными, и Иева почувствовала различие раньше, чем успела подумать, что сравнивает их.

Ладонь Мартиньша оставалась у неё на талии. Пока она целовала Эдгарса, пальцы Мартиньша медленно сдвинулись по боку, собирая ткань блузки, и остановились возле нижней пуговицы. Одно прикосновение продолжалось внутри другого: тепло его ладони не исчезало, когда рот Иевы открывался навстречу Эдгарсу, дыхание Эдгарса отзывалось под пальцами Мартиньша, и ей не приходилось переходить от одного мужчины к другому, каждый раз покидая себя.

Мартиньш не расстёгивал пуговицу. Иева накрыла его руку своей и сама подвела пальцы к петле. Первая пуговица вышла легко, вторая зацепилась за тонкую нитку. Мартиньш освободил её ногтем, осторожно, почти по-деловому, чтобы не дёрнуть ткань. Эта аккуратность, не имевшая ничего общего с красивым жестом, прошла по телу Иевы медленнее и глубже, чем торопливое движение могло бы пройти.

Эдгарс коснулся губами её виска, потом места возле уха. Его дыхание скользнуло по шее, и будущая память дрогнула, узнавая себя. Иева уже чувствовала это заранее: тёплый воздух, чужое колено у бедра, ладонь под расстёгнутой блузкой. Но теперь совпадение было неполным. Колено принадлежало Мартиньшу, дыхание Эдгарсу, а в памяти она не различала их. Или различие появилось только сейчас, когда настоящее потребовало имён.

Поезд вошёл в поворот. Мартиньш качнулся и прижался коленом к её бедру. Сначала прикосновение было случайным, коротким, но никто не отодвинулся. Через несколько секунд оно стало постоянным, набрало вес и тепло, и уже невозможно было вспомнить, кто первым перестал считать его следствием движения вагона.

Иева закрыла глаза. Ладонь Мартиньша вошла под блузку и легла на её талию. Пальцы Эдгарса скользнули под волосы, вдоль затылка, медленно поддерживая голову, когда она поворачивалась от одного рта к другому. Ощущения не сменяли друг друга, а соединялись: давление ладони на боку отзывалось теплом под волосами, дыхание возле уха меняло тяжесть колена у бедра, ткань рубашек становилась почти такой же ощутимой, как кожа под ней.

Иева провела рукой под рубашкой Мартиньша. Сначала коснулась живота, потом рёбер, ощутила, как мышцы напряглись не от движения, а от ожидания прикосновения. Ладонь поднялась выше, задержалась на груди, затем вернулась к его руке у своей талии. Большой палец нашёл ожог.

Теперь кожа была горячей. Температура совпала с памятью.

Иева замерла, ожидая продолжения: следующего прикосновения, слова, поворота головы, уже известного телу. Будущее должно было раскрыться ещё одним фрагментом, как раскрывалось прежде, когда бутылка ещё стояла на столе, а холод ещё не коснулся щеки.

Ничего не пришло.

Она чувствовала только настоящее: руку Мартиньша под блузкой, рот Эдгарса возле виска, собственные пальцы на горячем ожоге, движение вагона, из-за которого тела едва заметно покачивались вместе. За пределами этой секунды не было ни воспоминания, ни подсказки, ни готового положения, которое оставалось занять. Там находилась обычная темнота, не угрожающая и не обещающая.

-- Что? - тихо спросил Эдгарс.

Иева покачала головой.

-- Ничего.

На этот раз слово ничего не скрывало.

Мартиньш отвёл лицо на несколько сантиметров, всматриваясь в неё, но не спросил, уверена ли она. Иева была благодарна ему именно за вопрос, которого он не задал. Она притянула его к себе за ворот рубашки, снова почувствовала рот, дыхание, его ладонь, ставшую смелее после её движения, и одновременно нашла рукой Эдгарса, стоявшего рядом, переплела с ним пальцы и потянула ближе.

Дверь оставалась приоткрытой. За ней прошёл проводник, не заглянув внутрь. Свет коридора лёг узкой полосой на пол и на носок ботинка Иевы. Мир снаружи не исчез, ничего не заперлось и не стало окончательным. Только будущее, ещё недавно находившееся перед ней как уже прожитая сцена, перестало существовать отдельно от её тела.

Теперь оно происходило.

13

Иева не могла потом определить, кто из них первым сел. Возможно, поезд качнуло, и движение, начавшееся как попытка сохранить равновесие, просто продолжилось, пока край сиденья не оказался под её коленями, а Мартиньш не опустился рядом, всё ещё удерживая ладонь у неё на талии. Эдгарс остался стоять между их ногами, слишком близко для прежней осторожности и всё ещё недостаточно близко для того, что уже происходило. Несколько секунд они приспосабливались к тесноте купе, к сумкам под сиденьем, к столу, мешавшему повернуться, к собственным рукам, которые встречались там, где каждая рассчитывала найти только чужое тело. Неловкость не разрушала желания; она делала его человеческим, возвращала каждому движению вес и необходимость.

Мартиньш снял с Иевы блузку не целиком, а только стянул её с одного плеча, потому что рукав зацепился за часы на запястье. Иева могла бы помочь, но не стала. Она чувствовала, как ткань натягивается вдоль руки, как пуговица царапает кожу, как пальцы Мартиньша освобождают манжету, стараясь не причинить боли, и от этой медленной возни тело успевало заметить всё: тепло его дыхания возле ключицы, ладонь Эдгарса на затылке, собственное колено, прижатое к боку Мартиньша, сухой край сиденья под бедром. Желание больше не приходило вспышкой и не исчезало от чужого взгляда. Оно разливалось медленно, занимая промежутки между движениями, пока сами промежутки не становились важнее того, что должно было последовать.

Эдгарс провёл пальцами по её открытому плечу, затем ниже, вдоль руки, к запястью, где остался красный след от тесной манжеты. Он наклонился и коснулся губами именно этого следа. Жест был почти бессмысленным, слишком малым для той напряжённости, которая накопилась между ними, но Иева почувствовала его глубже, чем ожидала. В нём не было попытки завладеть её телом целиком. Он выбрал маленькое место, уже отмеченное тканью, и задержался там, пока кожа не перестала отличать давление губ от собственного пульса.

Мартиньш поцеловал её шею. Его рот двигался медленно, без поисков правильного места, словно правильным становилось любое, на котором он задерживался достаточно долго. Иева наклонила голову, освобождая ему пространство, и почувствовала, как Эдгарс одновременно проводит ладонью по её спине под второй половиной ещё не снятой блузки. Ткань собиралась между его пальцами, мешала, скользила, и эта помеха возбуждала её почти сильнее открытой кожи, потому что сохраняла ощущение перехода, не позволяла близости сразу стать завершённой и понятной.

Она провела ладонью по груди Мартиньша, нащупывая пуговицы рубашки. Первая поддалась сразу, вторая была пришита слишком туго, третья выскользнула из петли сама, когда он вдохнул. Иева не торопилась. Ей нравилось освобождать кожу постепенно, чувствовать, как между пальцами исчезает ткань и появляется тепло, как Мартиньш напрягается раньше прикосновения, а потом едва заметно расслабляется, когда оно наконец происходит. Ожог на его руке оставался под её большим пальцем, и теперь она уже не сравнивала его с будущей памятью. Он был просто частью тела, к которой она возвращалась, не пытаясь понять почему.

Эдгарс опустился рядом с ней с другой стороны. Сиденье оказалось слишком узким для троих, и Иева невольно прижалась к Мартиньшу бедром, а плечом к Эдгарсу. Ни один не попытался исправить положение. Поезд покачивал их, заставляя тела снова и снова находить друг друга в почти одинаковом ритме. В этих повторениях исчезала граница между намеренным движением и тем, которое делал вагон. Иева чувствовала, как колено Мартиньша медленно входит между её коленями, как рука Эдгарса удерживает её за спину, когда состав поворачивает, как их дыхание меняется не одновременно, но постепенно подстраивается одно к другому.

За дверью снова прошли люди. На мгновение в щели появилась тень, затем исчезла. Иева услышала, как кто-то пробует открыть дверь соседнего купе, ругается, отходит. Обычный коридор существовал рядом, и от этого происходящее не казалось тайной. Тайна требовала бы, чтобы они знали, что скрывают. Они не знали даже того, что делают дальше.

Мартиньш остановился, когда его пальцы дошли до застёжки на её юбке. Не спросил, но замер достаточно явно, чтобы пауза стала вопросом.

Иева накрыла его руку своей и расстегнула застёжку сама.

Эдгарс выдохнул ей в волосы.

-- Ты всё ещё можешь остановиться, - сказал он.

Он впервые обратился к ней на "ты". Иева заметила это, но не стала исправлять.

-- Могу.

-- И?

Она повернула голову и коснулась губами его щеки, потом рта.

-- Я не останавливаюсь.

Мартиньш не возобновил движение сразу. Его ладонь оставалась под её рукой, и Иева почувствовала, что ответ был принят не как разрешение на всё последующее, а только как разрешение продолжить одну секунду. Следующая потребует нового движения, и оно снова должно будет родиться между ними, а не быть выведено из сказанного.

Юбка медленно сдвинулась по бёдрам, зацепилась за край сиденья, потом опустилась к коленям. Иева поднялась, чтобы освободить ткань, и оказалась между мужчинами стоя, слишком близко к обоим, почти касаясь лицом плеча Мартиньша и спиной груди Эдгарса. Он поддержал её за талию. Мартиньш провёл ладонями по её ногам снизу вверх, не скрывая уже желания, но и не торопясь превратить его в действие. Его пальцы задержались под коленями, затем выше, там, где кожа была теплее, и Иева почувствовала, как всё тело откликается не одному прикосновению, а самой медленности его пути.

Она закрыла глаза и откинула голову на плечо Эдгарса. Его рот коснулся её виска, потом уха, потом шеи. Мартиньш стоял перед ней на коленях, ладонями удерживая её бёдра. Иева не видела его лица, только чувствовала дыхание на коже и знала, что взгляд направлен на неё. Раньше этого было бы достаточно, чтобы тело исчезло. Теперь между взглядом Мартиньша и её сознанием находились руки Эдгарса, его грудь за спиной, рот возле уха, и внимание не могло замкнуться в одну линию. Оно расходилось, теряло власть, становилось частью общего движения.

Мартиньш поднялся. Иева почувствовала его рот прежде, чем открыла глаза. Поцелуй был глубже прежних, уже без первоначальной осторожности, но в нём сохранялась та же способность ждать внутри движения. Эдгарс расстёгивал на ней оставшиеся пуговицы, и пальцы иногда касались кожи, иногда только ткани, так что Иева не знала заранее, где появится следующее тепло. Её руки скользили по спине Мартиньша, под рубашкой, к плечам, потом назад, к груди Эдгарса, и каждый раз, переходя от одного тела к другому, она не ощущала разрыва. Мужчины оставались различными, их кожа, дыхание и движения не смешивались, но сама Иева больше не делилась между ними.

На верхней полке что-то сдвинулось. Все трое остановились и подняли головы. Чемодан Иевы остался на месте, только ремень ударился о стенку.

Эдгарс тихо засмеялся.

-- Очень подходящий момент.

Иева тоже рассмеялась, прижавшись лбом к плечу Мартиньша. Смех прошёл через тело, ослабил напряжение и одновременно сделал близость ещё более настоящей. Несколько секунд они просто стояли, касаясь друг друга, но ничего не продолжая. Потом Мартиньш поцеловал её волосы, Эдгарс провёл ладонью по спине, и движение возобновилось уже без той серьёзности, которая угрожала превратить ночь в обряд.

Они опустили нижнюю полку, убрали сумки, сложили пальто у стены. Всё это требовало бытовых действий: переставить бутылки, не наступить на обувь, найти место для одежды, удержать дверь, чтобы она не закрылась от толчка. Иева наблюдала, как Мартиньш проверяет крепление полки, а Эдгарс сдвигает столик, и чувствовала, что именно эта обыкновенность удерживает её внутри происходящего. Ни один не становился символом, ни один не исполнял предназначенную роль. Один не мог сразу открыть защёлку, второй ударился локтем о стену и выругался. Будущее, если оно ещё где-то существовало, должно было терпеть эти мелкие поправки.

Когда они легли, места почти не осталось. Иева оказалась между ними, боком к Мартиньшу, спиной к Эдгарсу. Колено Мартиньша упиралось в её бедро именно так, как она помнила, но совпадение уже ничего не доказывало. Ладонь легла ей на талию, пальцы Эдгарса вошли под волосы, дыхание коснулось уха. Все части прежнего знания собрались, однако сама память не вернулась. Иева не видела следующей секунды. Она чувствовала лишь эту: тяжесть тел по обе стороны, ткань простыни под ладонью, движение поезда, от которого матрас едва заметно дрожал, и собственное дыхание, становившееся глубже, когда руки мужчин продолжали медленно узнавать её.

Она повернулась к Мартиньшу, поцеловала его, потом протянула руку назад и нашла лицо Эдгарса. Его щёка была горячей. Он прижал губы к её ладони. Иева лежала между ними и впервые не пыталась понять, кто из них ближе, кого она хочет сильнее и что это скажет о ней утром. Утро ещё не существовало. Даже следующие пять минут не существовали.

Дверь начала медленно двигаться от качки вагона. Щель становилась уже.

-- Дверь, - сказала Иева.

Эдгарс приподнялся и удержал её ногой.

-- Так?

Иева посмотрела на полосу света, оставшуюся на полу.

-- Так.

Он снова лёг рядом. Дверь не закрылась.

Иева провела ладонью по груди Мартиньша, почувствовала руку Эдгарса на своём животе и позволила следующему движению произойти без памяти о нём.

14

Сначала Иева ещё различала, где заканчивается одна рука и начинается другая, кому принадлежит дыхание возле шеи, кто удерживает её бедро, когда вагон мягко уводит в сторону, но потом различия перестали требовать постоянного счёта. Они не исчезли: Мартиньш оставался медленнее, его прикосновения долго сохраняли прежнее место, будто он хотел дать коже время привыкнуть; Эдгарс двигался беспокойнее, отступал прежде, чем Иева успевала ответить, и возвращался лишь тогда, когда она сама находила его рукой. Различие между ними стало не выбором, а ритмом, в котором тело могло переходить от одного движения к другому, не покидая себя.

Иева повернулась на спину. Матрас под ней едва заметно дрожал, и это дрожание проходило через лопатки, поясницу, бёдра, соединяя её с вагоном, который продолжал идти на запад, пока внутри купе время теряло привычную последовательность. Мартиньш лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на неё без прежнего ожидания. Его взгляд оставался внимательным, но теперь Иева не чувствовала необходимости немедленно понять, что он видит. Эдгарс касался губами её плеча, медленно продвигаясь к шее, и всякий раз, когда внимание Мартиньша начинало становиться слишком прямым, это другое движение возвращало её внутрь ощущения.

Она провела пальцами по лицу Мартиньша, задержалась возле рта. Он поцеловал её ладонь, потом каждый палец отдельно, не превращая это в красивый жест, просто не торопясь отпустить её руку. Иева почувствовала, как Эдгарс меняет положение рядом, как его ладонь скользит по её боку и остаётся на животе, тяжёлая, тёплая, почти неподвижная. Между этими двумя прикосновениями возникло спокойствие, которого она не ожидала. Желание не обязано было всё время расти. Оно могло остановиться, набрать глубину и продолжаться без движения.

-- Всё хорошо? - спросил Мартиньш.

Вопрос ещё недавно уничтожил бы происходящее. Теперь он прозвучал иначе, не как требование объяснить себя, а как возможность остановить то, что перестанет принадлежать ей.

Иева прислушалась. Не к тому, как должна ответить, а к телу, лежавшему между двумя мужчинами, к собственному дыханию, к теплу под ладонью Эдгарса, к пальцам Мартиньша, всё ещё удерживавшим её руку.

-- Да, - сказала она. - Сейчас да.

Мартиньш кивнул и больше ничего не спросил.

Ответ не отрезал её от ощущения. Наоборот, вернул ему точность. Иева впервые почувствовала, что вопрос может не отнимать тело, если после ответа никто не требует продолжения. Она притянула Мартиньша к себе, поцеловала его медленно, затем повернула голову к Эдгарсу. Он ждал не её решения, а движения, и когда она коснулась его щеки, приблизился без прежней неловкости.

Поцелуи перестали быть отдельными. Один ещё сохранялся на губах, когда другой уже начинался возле уха или на шее; ладонь, задержавшаяся на спине, отзывалась в другом месте, где пальцы только готовились коснуться кожи. Иева больше не пыталась понять, какое прикосновение стало причиной следующего вздоха. Причина расплывалась, переходила из рук в дыхание, из дыхания в движение матраса, из движения вагона в тяжесть тела рядом. В этом не было потери контроля. Контроль просто перестал выглядеть как постоянное наблюдение за собой.

Когда близость стала глубже, Иева не заметила точного момента. Не было порога, который они переступили, не было жеста, после которого всё прежнее оказалось позади. Одежда оставалась смятой у стены, дверь приоткрытой, часы лежали на столике рядом с футляром Эдгарса. Свет из коридора по-прежнему проходил внутрь узкой полосой и время от времени исчезал, когда за дверью кто-нибудь проходил. Мир сохранял все свои обычные предметы, пока тело Иевы постепенно переставало различать осторожность и желание как противоположности.

Мартиньш двигался медленно, всё время оставляя ей возможность изменить положение. Эдгарс лежал рядом, касался её лица, волос, плеча, и его присутствие не было ожиданием собственной очереди. Он удерживал связь между ними, когда Иева закрывала глаза, когда дыхание становилось неровным, когда тело начинало отвечать прежде, чем она успевала понять, на что именно. Иногда он целовал её, иногда Мартиньша, коротко и почти без удивления, будто это движение возникло из тесноты и уже не требовало отдельного объяснения. Мартиньш отвечал так же спокойно. Иева увидела это один раз, потом перестала смотреть, потому что само знание о том, что внимание больше не направлено только на неё, позволило ей отпустить остаток внутреннего наблюдения.

Она почувствовала, как напряжение собирается не в одном месте, а во всём теле сразу: в пальцах, сжимавших простыню, в ногах, прижатых к матрасу, в шее, которую Эдгарс поддерживал ладонью, в спине, изгибавшейся навстречу движению Мартиньша. Это нарастание не было похоже на заранее известную сцену. Будущая память всегда приносила готовый фрагмент, уже отделённый от причины. Теперь причина и следствие происходили вместе, тесно, неразделимо, и Иева не могла вынести себя за пределы момента, чтобы увидеть его целиком.

Она произнесла что-то, но слова растворились в дыхании. Мартиньш остановился на долю секунды, прислушиваясь.

-- Не останавливайся, - сказала Иева.

Он продолжил.

Эдгарс наклонился к её уху. Его дыхание стало частью того же ритма, и Иева почувствовала, как тело, ещё недавно разделённое между памятью и настоящим, впервые совпадает с самим собой. Ничего не пришло заранее. Ни вкус, ни фраза, ни чужое движение. Каждая следующая секунда возникала только потому, что предыдущая уже произошла.

Когда напряжение разомкнулось, Иева не почувствовала ни освобождения, ни торжества. Тело просто перестало удерживать себя и отдалось движению, которое проходило через неё долго, волнами, возвращаясь после коротких пауз, пока дыхание обоих мужчин оставалось рядом и не позволяло ей выпасть обратно в наблюдение. Она закрыла лицо ладонью, но Эдгарс убрал её руку и поцеловал пальцы. Мартиньш прижался лбом к её плечу. Несколько секунд они лежали тесно, почти неподвижно, и поезд продолжал нести их через тёмную Польшу, не замечая ничего, что происходило в одном из его купе.

Первым пошевелился Эдгарс. Он попытался достать с пола рубашку, зацепился ногой за ремень сумки и тихо выругался.

Иева рассмеялась. Смех вышел слабым, ещё смешанным с дыханием.

-- Вот и весь великий момент, - сказал Эдгарс. - Я проиграл ремню.

-- Ты и раньше ему проигрывал, - сказал Мартиньш.

-- Тогда я был одет. Это смягчало поражение.

Иева повернула голову к двери. Щель оставалась такой же. Свет лежал на полу, прямой и обыкновенный.

Она ожидала, что будущее вернётся теперь, когда напряжение спало. Что появится новый фрагмент, следующая станция, фраза, которую они ещё не произнесли, положение тел через девяносто минут. Ничего не появилось.

Мартиньш провёл ладонью по её боку.

-- Что вы слушаете?

Он снова сказал "вы". Это показалось Иеве таким точным возвращением к обычной жизни, что она не стала поправлять.

-- Ничего.

-- Снова?

-- Нет. Теперь действительно ничего.

Эдгарс лёг рядом и положил очки на столик, хотя они уже лежали там. Несколько секунд он искал их рукой, потом нашёл и сам удивился.

-- Значит, закончилось? - спросил он.

-- Не знаю.

-- Но вы больше не помните?

Иева прислушалась ещё раз. За окном была темнота. В коридоре прошёл проводник. На верхней полке чуть слышно скрипнул чемодан.

-- Нет, - сказала она. - Впереди ничего нет.

Эта фраза могла бы прозвучать страшно. Но Иева ощутила лишь усталость, тепло и тяжесть руки Мартиньша на талии.

Эдгарс потянулся к двери.

-- Закрыть?

Иева посмотрела на полоску света.

-- Нет. Оставь так.

Он убрал руку.

Они лежали молча, пока поезд не вошёл в очередной поворот и их тела снова, уже без желания и без памяти, мягко сдвинулись друг к другу.

15

После близости тишина не наступила сразу. Она собиралась постепенно из мелких звуков: неровного дыхания, шороха одежды под локтем, короткого скрипа полки, колёс, которые снова становились слышны, потому что тело перестало заглушать их собой. Иева лежала между мужчинами и чувствовала не желание в прежнем смысле, а его остаточное тепло, распределённое по коже, словно прикосновения уже закончились, но ещё не покинули тех мест, где задерживались дольше всего. Ладонь Мартиньша оставалась у неё на боку. Эдгарс лежал на спине, согнув руку под головой, и его плечо касалось её плеча при каждом покачивании вагона.

Никто не пытался заговорить первым. Иева была благодарна им за это. Слова могли потребовать названия, а всё, что только что произошло, ещё не успело отделиться от тел и превратиться в рассказ. Пока оно оставалось теплом, тяжестью, влажной прядью волос у виска, следом от пуговицы на коже, можно было не решать, что именно они сделали и кем теперь являются друг для друга.

Эдгарс всё-таки пошевелился. Его рука скользнула с подушки, задела футляр для очков и сбросила его на пол.

-- Я даже не удивлён, - сказал он.

Мартиньш не открыл глаз.

-- Удивишься, когда наступишь.

-- Я уже лежу.

-- Ты способен наступить лёжа.

Иева улыбнулась. Не потому, что шутка была особенно удачной, а потому, что мужчины сразу вернулись к прежнему способу быть рядом, не обсуждая случившееся и не делая вид, будто оно ничего не изменило. Изменение присутствовало само, в том, как Мартиньш держал ладонь на её боку, уже не осторожно, но и не присваивая; в том, как Эдгарс, наклонившись за футляром, свободной рукой придержал её колено, чтобы не задеть.

Он поднял очки вместе с футляром, надел их и посмотрел на Иеву.

-- Вам холодно?

Слово "вам" прозвучало почти комически после всего, что между ними произошло.

-- Немного.

Эдгарс потянулся за пальто, сложенным у стены, и накрыл им её ноги. Подкладка была прохладной и пахла дождём, вагонной пылью и его табаком, хотя за всю дорогу он не курил. Иева провела ладонью по ткани. Простое действие оказалось неожиданно интимным: чужое пальто лежало на ней уже не как вещь, одолженная попутчице, а как продолжение тела, которое несколько минут назад было рядом совсем иначе.

Мартиньш поднялся на локте.

-- Воды?

-- Да.

Он встал. В тесном купе ему пришлось перешагнуть через их одежду, пригнуться под верхней полкой и придержать дверь, чтобы она не закрылась. Иева смотрела, как он надевает брюки, сначала не попадая ногой в штанину, потом раздражённо дёргая ткань. Ей нравилась эта неловкость. Она не позволяла ночи стать совершеннее людей, которые в ней участвовали.

Мартиньш налил воду в пластиковый стакан и подал Иеве. Она приподнялась, придерживая пальто на груди. Край стакана был тонким и слегка смялся под пальцами. Вода пахла пластиком, но Иева выпила почти всю.

-- Ещё?

-- Нет.

Он поставил стакан на столик и остался сидеть напротив, потому что места рядом уже не было. Теперь они снова напоминали троих пассажиров в купе, только одежда лежала на полу, блузка Иевы была расстёгнута, а Эдгарс продолжал гладить большим пальцем внутреннюю сторону её колена под пальто.

Мартиньш посмотрел на часы, оставленные на столике.

-- Они отстают или телефон спешит?

-- Ни то ни другое.

-- Удобно.

-- Нет.

Он кивнул. Спорить не стал.

Эдгарс повернулся к ней.

-- Вы правда ничего больше не чувствуете заранее?

Иева закрыла глаза. Она не искала видение, только проверяла, не осталось ли впереди хотя бы слабого давления, запаха, чужой фразы. Сначала было пусто. Потом на языке появился вкус слишком крепкого чая. Не настоящий, а отложенный, с металлической горечью бумажного стакана. Одновременно подошва босой ноги почувствовала холодный пол, а пальцы сжали что-то тонкое и шуршащее, возможно чек или билет.

Фрагмент был слабым, почти прозрачным. Не девяносто минут целиком, а короткий остаток, словно будущее вернулось только потому, что Иева снова лежала неподвижно и могла наблюдать.

Она открыла глаза.

-- Что-то есть, - сказала она.

Мартиньш напрягся.

-- Что?

-- Чай. Холодный пол. Бумага в руке.

Эдгарс посмотрел на её ноги под пальто.

-- Звучит неопасно.

-- Почти всё опасное сначала звучит неопасно.

Он хотел пошутить, но передумал.

-- Когда?

Иева посмотрела на часы.

-- Не знаю. Слабее, чем раньше.

-- Может, потому что мы всё изменили? - спросил Мартиньш.

-- Или потому что я перестала смотреть.

Эдгарс нахмурился.

-- Вы только что смотрели.

-- Нет. До этого я была внутри.

Мужчины промолчали. Иева сразу почувствовала, как фраза становится слишком серьёзной. Она поправила пальто.

-- Теперь снова снаружи, - добавила она.

Эдгарс снял очки.

-- Значит, надо вернуть вас обратно.

Он сказал это легко, но не приблизился. Иева увидела, что он ждёт её движения, и на этот раз ожидание не лишило её желания. Возможно, потому что оно не требовало немедленного ответа. Он мог остаться лежать, она могла отвернуться, Мартиньш мог продолжать сидеть напротив. Ничего не должно было происходить только потому, что уже произошло однажды.

Иева протянула руку Мартиньшу. Он взял её и переместился ближе, устроившись у края полки. Эдгарс поднял пальто, пропуская его ладонь, и снова накрыл ноги Иевы. Это движение, почти согласованное, но не отрепетированное, оказалось чувственнее, чем могло бы быть новое поспешное объятие. Один держал её за руку, другой касался колена, и оба находились рядом, не превращая близость в продолжение, которое обязано доказать первую.

Иева повернулась к Мартиньшу. Его лицо было уставшим, кожа возле глаз потемнела, волосы на виске прилипли. Она провела пальцами по его щеке, потом по шее, не вызывая ничего, только возвращая себе знакомство с телом уже после того, как желание перестало заслонять детали. Мартиньш поцеловал основание её ладони. Эдгарс приблизился сзади, положил руку ей на живот и остался неподвижен.

Так они лежали несколько минут. Поезд шёл быстрее, чем прежде, или Иеве только казалось, потому что стук колёс стал ровнее. За дверью никто не проходил. Свет коридора лежал на полу узкой полосой и едва заметно колебался.

Мартиньш первым нарушил молчание.

-- В Берлине вас будут встречать?

-- Должны.

-- Во сколько?

-- Около восьми.

-- Тогда вам надо поспать.

-- А вам?

-- Нам тоже.

Эдгарс тихо сказал:

-- Очень романтично.

-- Что именно?

-- Расписание.

-- Оно хотя бы существует.

Иева повернула голову к нему.

-- Вы всегда разговариваете, когда не знаете, что делать?

-- Обычно ещё больше.

-- Значит, сейчас знаете?

-- Сейчас я устал.

Он произнёс это без улыбки. Иева почувствовала не разочарование, а облегчение. Усталость возвращала им возраст, дорогу, утро, необходимость искать носки и заряжать телефоны. Никто не собирался превращать ночь в исключение, способное отменить остальную жизнь.

Они начали устраиваться для сна. Мартиньш поднялся на верхнюю полку, потому что внизу троим было тесно. Эдгарс хотел последовать за ним, но Иева удержала его за запястье.

-- Останьтесь.

Он посмотрел на неё.

-- Здесь?

-- Здесь.

Мартиньш уже лежал наверху, согнув руку под головой.

-- Через час поменяемся, - сказал он.

-- Ты говоришь как на дежурстве, - ответил Эдгарс.

-- А ты занимаешь всё место.

-- Я худее тебя.

-- Только в документах.

Иева легла на бок, лицом к стене. Эдгарс устроился позади, не прижимаясь вплотную. Его ладонь легла рядом с её рукой на подушке. Через несколько секунд Иева сама подвинулась назад, пока спиной не почувствовала его грудь. Он обнял её поверх пальто, которым они укрылись вместо одеяла.

Сверху доносилось дыхание Мартиньша. Время от времени полка слегка скрипела, когда он менял положение. Иева знала, что достаточно поднять руку, и её пальцы почти коснутся его ладони, свисающей с края. Она не стала этого делать сразу. Сначала прислушалась к телу Эдгарса за спиной, к его коленям, согнутым вслед за её коленями, к дыханию, уже медленному и сонному. Потом всё же протянула руку вверх.

Мартиньш нашёл её пальцы в темноте.

Они не держались крепко. Только касались, пока поезд шёл через ночь, а будущее снова становилось слабым и далёким, как станция, название которой невозможно прочесть из движущегося вагона.

Через несколько минут Иева почувствовала бумажный стакан в руке ещё раз. Затем холод пола. Потом ничего.

Она уснула прежде, чем успела решить, было ли это утром.

16

Иева проснулась от холода в ступне. Пальто сползло, одна нога оказалась снаружи, и пальцы касались стены под окном, где металл за ночь остыл сильнее воздуха. Несколько секунд она не понимала, почему лежит не полностью одетой и чьё дыхание чувствует у затылка. Потом Эдгарс пошевелился за её спиной, верхняя полка скрипнула под Мартиньшем, и ночь вернулась целиком, но уже без прежней плотности, как возвращается содержание сна, когда тело успело от него отделиться.

За окном было серое утро. Поля, мокрые крыши и редкие промышленные здания проходили медленно, будто поезд устал раньше пассажиров. Свет в купе не горел, и всё выглядело проще, чем ночью: смятая одежда у стены, пустой стакан на столике, часы рядом с футляром, носок Эдгарса под сиденьем. Блузка Иевы лежала на полу рукавом внутрь, и она не сразу поняла, как её надеть, не разбудив мужчин.

Эдгарс открыл глаза.

-- Доброе утро.

Голос был хриплым и слишком обычным для человека, чья ладонь ещё лежала у неё на животе.

-- Уже утро?

-- Судя по свету.

-- Очень точный метод.

-- Другого у меня нет.

Он убрал руку и приподнялся, стараясь не задеть её локтем. В тесноте это не удалось. Иева почувствовала короткую боль в боку.

-- Извините.

-- Ничего.

На этот раз слово означало именно то, что означало.

Эдгарс нащупал очки на столике, надел их и посмотрел на Иеву так, будто хотел спросить, как следует вести себя дальше. Потом заметил собственную рубашку под её коленом и занялся ею. Это спасло обоих.

Мартиньш ещё спал. Одна его рука свисала с верхней полки, пальцы были раскрыты и едва касались стены. Иева вспомнила, как держала их ночью, но не испытала ни желания повторить прикосновение, ни потребности от него отказаться. Рука была просто рукой спящего мужчины, немного отёкшей, со светлым ожогом на тыльной стороне.

Она села. Холодный пол коснулся босых ступней.

В тот же момент Иева вспомнила вкус слишком крепкого чая и тонкую бумагу в пальцах. Не увидела заранее, а узнала то, что уже начинало происходить. Бумаги в руке ещё не было, только холод пола совпал с прежним фрагментом. Она подождала, не появится ли следующая часть, но ничего не пришло. Ни давления, ни запаха, ни чужой фразы. Будущее не приблизилось. Оно лишь оставило одну уже известную деталь в настоящем.

Иева подняла блузку, вывернула рукав и надела её. Эдгарс отвернулся не сразу, потом всё же повернулся к окну. Ночью он видел её без одежды, но утром счёл правильным не смотреть, как она застёгивает пуговицы. Эта запоздалая деликатность показалась ей естественной. Люди редко продолжают утром ту смелость, на которую решились ночью. У них снова появляются воротники, карманы и правила, забытые на несколько часов.

Мартиньш проснулся, когда Иева застёгивала манжету.

-- Где мы?

Эдгарс посмотрел в телефон.

-- Познань уже прошли.

-- Когда?

-- Пока ты спал.

-- Полезная информация.

Мартиньш сел, ударился головой о край полки и тихо выругался.

-- Доброе утро, - сказала Иева.

Он посмотрел вниз. На лице ещё оставался сон, и несколько секунд он не пытался придать взгляду никакого правильного выражения.

-- Доброе.

Потом заметил, что Иева одета, и начал искать брюки.

-- Они под пальто, - сказал Эдгарс.

-- Почему?

-- Видимо, ночью у них было своё путешествие.

Мартиньш спустился, придерживаясь за стену. Иева подвинулась, освобождая ему место. Их колени соприкоснулись, но никто не задержал прикосновение. Он надел рубашку, застегнул её не на ту пуговицу, заметил это только у воротника и начал заново.

-- Вы спали? - спросил он Иеву.

-- Немного.

-- А вы? - спросил Эдгарс.

-- Я не вас спрашивал.

-- Я тоже почти не спал, но благодарю за интерес.

Иева встала и попыталась поправить волосы в маленьком зеркале. Лицо выглядело уставшим, на щеке осталась складка от ткани, губы были сухими. Никакого нового человека в отражении не появилось. Она не стала искать в себе перемену, которую можно было бы назвать последствием ночи.

В коридоре уже ходили пассажиры. Кто-то чистил зубы возле умывальника, проводник собирал постельное бельё. Женщина с ребёнком стояла у окна и показывала ему грузовые вагоны. Мальчик больше не плакал.

Иева вышла босиком, держа туфли в руке. Пол был холодным, именно таким, каким она почувствовала его заранее. У служебного столика проводник наливал чай из металлического чайника.

-- Tea? Coffee?

-- Tea.

Он протянул бумажный стакан. Чай оказался слишком крепким и отдавал металлом. Иева сделала глоток и почувствовала точное совпадение вкуса.

Проводник пробил маленький чек и подал ей. Тонкая бумага зашуршала в пальцах.

Всё.

Фрагмент завершился. За ним не последовало ничего.

Иева стояла в коридоре с чаем и чеком, ожидая хотя бы слабого продолжения. Через девяносто минут могла быть другая станция, новый разговор, Берлин, прощание. Тело не знало ничего из этого. Даже ближайшие пять минут были закрыты.

Она вернулась в купе.

-- Вы были правы, - сказал Эдгарс, увидев стакан. - Утро действительно существует.

-- Пока да.

Мартиньш складывал постельное бельё, сворачивая простыню краями внутрь.

-- Что-то вспомнили? - спросил он.

-- Нет.

-- Совсем?

-- Сбылось последнее. Чай, пол, бумага.

Иева положила чек на столик.

-- А дальше?

-- Ничего.

Эдгарс посмотрел на неё поверх очков.

-- Закончилось?

-- Похоже.

-- Из-за сна?

-- Не знаю.

-- Из-за нас?

Иева пожала плечами.

-- Возможно. Или просто закончилось.

Она не хотела превращать ночь в причину чуда и тем самым придавать ей больше значения, чем она могла выдержать. Дар мог исчезнуть из-за близости, усталости, пересечения границы, смены времени или без всякой причины. Некоторые вещи прекращаются не потому, что человек что-то понял, а потому, что им больше нечего делать.

Мартиньш перестал складывать бельё.

-- Вам легче?

Иева поднесла стакан к губам. Чай уже начал остывать.

-- Нет.

Он ждал продолжения, но она ничего не добавила. Легче ей не было. Страшнее тоже. Исчезло только преимущество, которым она не умела пользоваться.

Эдгарс поднял с пола её часы.

-- Вернуть владельцу?

Иева протянула руку. Он застегнул ремешок у неё на запястье, немного туже, чем нужно. Она ослабила его на одно отверстие.

-- Телефон показывает немецкое время? - спросил Мартиньш.

-- Пока польское.

-- Значит, хотя бы устройства знают, где находятся, - сказал Эдгарс.

Они одевались и собирали вещи без спешки. Мартиньш поставил чемодан Иевы на нижнюю полку, чтобы потом не снимать его в Берлине. Эдгарс нашёл второй носок внутри рукава рубашки и долго не мог понять, как он там оказался. Иева сложила документы, проверила паспорт, убрала чек от чая во внешний карман сумки, хотя он ей не был нужен.

Когда всё снова заняло свои места, купе почти вернулось к виду, который имело при отправлении. Только простыни были смяты, а четверо суток знакомства, которых между ними не было, словно успели поместиться в одну ночь.

Мартиньш сел напротив.

-- В Берлине вас точно встретят?

-- Мне написали, что да.

-- Кто?

-- Женщина из музея. Клара.

-- У вас есть её номер?

-- Есть.

-- Тогда хорошо.

Иева улыбнулась.

-- Вы всегда проверяете, есть ли у людей номер?

-- Когда они говорят "должны встретить".

Эдгарс сел рядом с ним.

-- Он считает, что мир держится на номерах телефонов, запасных ключах и вентиляции.

-- Пока держится.

За окном появилась небольшая станция. Поезд замедлился, но не остановился. На платформе женщина в красной куртке держала велосипед, мужчина возле автомата пил кофе. Иева смотрела на них и не знала, появится ли через минуту мост, лес или очередной склад.

Обычное незнание оказалось менее загадочным, чем вчерашнее знание, но требовало большего мужества. Оно ничего не обещало и не предупреждало. В нём нельзя было заранее привыкнуть к прикосновению, подготовить ответ или проверить возможность побега.

Эдгарс взял чек со стола, развернул, посмотрел на пустую обратную сторону и положил обратно.

-- Пригодится? - спросил он.

-- Не знаю.

-- Тогда хороший предмет.

Иева убрала чек в карман сумки.

Поезд шёл на запад. На табло в коридоре менялись станции, до Берлина оставалось меньше часа. Мартиньш проверил, не осталось ли чего под сиденьем. Эдгарс снова потерял очки, которые были у него на лице. Иева застегнула сумку, поставила её рядом с чемоданом и впервые за всю дорогу не знала, что произойдёт даже к следующей остановке.

17

Берлин начался не вокзалом, а задними стенами домов. За стеклом тянулись серые дворы, балконы с велосипедами, граффити на бетонных ограждениях, окна кухонь, в которых уже горел свет. Поезд то ускорялся, то почти останавливался перед сигналами. Пассажиры вышли в коридор раньше времени и стояли возле дверей с чемоданами, словно могли приблизить прибытие собственным нетерпением.

Мартиньш снял пальто с крючка и проверил карманы. Эдгарс складывал зарядный провод так тщательно, будто от этого зависела вся поездка. Иева застегнула чемодан, хотя не открывала его с Риги, потом снова расстегнула наружный карман сумки, убедилась, что паспорт лежит на месте, и закрыла.

Чек от чая оказался между паспортом и рабочими документами.

Она положила его на столик.

Эдгарс заметил бумагу, но ничего не сказал. Мартиньш поднял с пола пустую бутылку и бросил её в пакет с мусором.

-- Кажется, всё, - сказал он.

-- Ты это уже говорил в Варшаве, - ответил Эдгарс.

-- Тогда у тебя не было одного носка.

-- Теперь у меня нет уверенности, что он мой.

Мартиньш посмотрел на носок, торчавший из бокового кармана сумки Эдгарса.

-- Он твой.

-- Откуда ты знаешь?

-- Я видел его слишком много раз.

Иева закрыла папку. Поезд вошёл под стеклянную крышу вокзала, и серый утренний свет сменился белым искусственным. В окне возникли платформы, лестницы, рекламные экраны, люди с бумажными стаканами. Всё двигалось рядом, но ещё не принадлежало им.

Состав остановился мягче, чем Иева ожидала. Несколько секунд никто в купе не шевелился. Потом в коридоре одновременно открылись двери, заскрипели колёса чемоданов, кто-то громко позвал ребёнка.

Мартиньш взял чемодан Иевы.

-- Я сама.

-- Там ступенька.

-- В Риге тоже была.

Он отпустил ручку без спора.

Эдгарс надел очки, снял их, протёр краем рубашки и снова надел.

-- Теперь видно Берлин? - спросила Иева.

-- Пока только пыль.

Они вышли в коридор последними. Четвёртая полка осталась поднятой и нетронутой. Иева посмотрела на неё, хотя за всю дорогу почти не замечала. Свободное место, которое в Риге казалось простой случайностью, теперь выглядело странно, словно отсутствие тоже провело с ними ночь.

На платформе Мартиньш снова попытался взять её чемодан, но на этот раз только придержал его, пока колёса не коснулись пола. Люди обтекали их с двух сторон. Мужчина с рюкзаком задел Эдгарса плечом и не извинился. Проводник стоял возле двери и отвечал на вопросы следующего пассажира. Вагон уже перестал принадлежать тем, кто из него вышел.

Телефон Иевы завибрировал. Клара написала, что ждёт возле северного выхода, но указатель над лестницей показывал два северных выхода на разных уровнях.

-- Вас нашли? - спросил Мартиньш.

-- Почти.

-- Это хуже, чем совсем не нашли, - сказал Эдгарс.

-- Почему?

-- Когда не нашли, можно идти куда угодно. Когда почти нашли, приходится стоять на месте.

Иева набрала Кларе сообщение и не отправила. Вместо этого позвонила. Женский голос ответил сразу, заговорил быстро по-немецки, потом перешёл на английский и стал объяснять, возле какого кафе стоит. Иева смотрела на указатели, не видя ни одного названия, которое слышала.

-- Я поднимусь на верхний уровень, - сказала она. - Оставайтесь там.

Она убрала телефон.

-- Верхний уровень, - повторил Мартиньш. - Лифт справа.

-- Эскалатор слева, - сказал Эдгарс.

-- У неё чемодан.

-- У него колёса. Это современная технология.

Они дошли до середины платформы. Дальше их пути действительно расходились: мужчинам нужно было к выходу на Вашингтонплац, Иеве наверх, к такси и кафе. Никакой стены между направлениями не было, только разные стрелки на указателе.

Эдгарс остановился первым.

-- Кажется, нам туда.

Мартиньш посмотрел на Иеву.

-- А вам наверх.

-- Я вижу.

Они постояли несколько секунд, пока поток людей огибал их. Иева ждала неловкости, которая заставит кого-нибудь произнести слишком ясную фразу. Никто не произнёс.

Эдгарс заметил чек, торчавший из наружного кармана её сумки.

-- Дайте ручку.

-- Зачем?

-- Я забыл свою в вагоне.

-- Это не ответ.

-- Другого нет.

Иева достала ручку из папки и протянула ему. Эдгарс взял чек, перевернул чистой стороной и написал номер. Цифры получились мелкими и неровными, последняя почти ушла на край бумаги.

Он передал ручку Мартиньшу.

Мартиньш не стал спрашивать, нужно ли писать свой. Ниже номера Эдгарса он вывел второй, крупнее и медленнее. Потом добавил имя, хотя Иева и так знала, кому принадлежит каждая строка.

Эдгарс посмотрел на его почерк.

-- Можно было ещё адрес регистрации.

-- Ты не подписал имя.

-- Она отличит.

-- По чему?

-- По характеру цифр.

-- У тебя шестёрка похожа на ноль.

-- Это и есть мой характер.

Мартиньш вернул ручку Иеве. Чек остался у него в пальцах. Он протянул бумагу не сразу, как будто хотел сказать что-то ещё, но не нашёл фразы, которой можно было бы доверять.

-- Здесь оба, - сказал он.

-- Я вижу.

Иева взяла чек.

Эдгарс засунул руки в карманы пальто.

-- Теперь можно ничего не обещать.

-- Я ничего и не обещала.

-- Поэтому и можно.

Мартиньш посмотрел на неё спокойно. В его взгляде не было ни просьбы, ни уверенности, что эта встреча должна продолжиться. Иева почувствовала благодарность, почти раздражающую своей простотой.

-- До свидания, - сказал он.

-- До свидания.

Эдгарс наклонился и поцеловал её в щёку. Прикосновение оказалось быстрым и неловким из-за очков.

-- Вы попали в оправу, - сказала Иева.

-- Я всегда выбираю твёрдые поверхности.

Мартиньш не стал её целовать. Только коснулся пальцами ручки чемодана, проверяя, выдвинута ли она до конца.

-- Не заедает?

-- Нет.

-- Хорошо.

Он убрал руку.

Мужчины пошли к своему выходу. Эдгарс первым влился в поток, Мартиньш через несколько шагов обернулся, но не остановился. Иева не помахала. Он тоже.

Она поднялась на эскалаторе. Чемодан стоял ступенькой ниже, и она придерживала его носком туфли. На верхнем уровне пахло выпечкой, мокрой одеждой и горячим металлом кофейных машин. Телефон снова завибрировал. Клара сообщала, что видит эскалатор и машет рукой.

Иева подняла голову. Возле кафе стояла высокая женщина в тёмно-зелёном пальто. Она действительно махала, но смотрела при этом немного в сторону, ещё не уверенная, что узнала нужного человека.

Иева могла ответить тем же жестом. Вместо этого свернула к туалетам.

В кабинке было тесно. Крючок для сумки оказался сломан, поэтому Иева поставила её на закрытую крышку бачка и достала чек. Два номера занимали почти всю оборотную сторону. Имя Мартиньша было написано ровно. Эдгарс своего не указал. На лицевой стороне сохранились цена чая, время покупки и название железнодорожной компании.

Иева открыла кошелёк. В нём были отделения для чеков, визиток и билетов. Можно было убрать бумагу в любое из них, закрыть кошелёк и через неделю обнаружить номера среди музейных квитанций.

Она провела ногтем между двумя строками. Бумага легко надорвалась, но Иева остановилась, посмотрела на короткий белый разрез, потом медленно разорвала чек до конца. На одной половине остался номер Эдгарса, на другой номер и имя Мартиньша.

Она не собиралась выбирать между ними. Именно поэтому поступок показался ей нелепым.

Иева сложила каждую половину отдельно, не проверяя, какой номер держит в какой руке. Расстегнула две верхние пуговицы блузки, просунула левую руку под ткань и положила один кусок бумаги под бретель бюстгальтера, ближе к груди. Второй спрятала с другой стороны.

Бумага была холодной. Оба сложенных прямоугольника лежали почти симметрично, касаясь кожи острыми сгибами. Иева поправила блузку и несколько секунд стояла неподвижно, прислушиваясь к этому слабому двойному прикосновению.

Она не знала, чей номер находится слева, а чей справа.

Можно было проверить. Она не стала.

У раковин женщина лет шестидесяти красила губы, приблизив лицо к зеркалу. Рядом девушка держала сумку под струёй сушилки, пытаясь высушить мокрое дно. Никто не смотрел на Иеву. Она вымыла руки, хотя ничем их не испачкала, затем поправила волосы. В отражении её блузка выглядела застёгнутой правильно. Под тканью ничего не было видно.

Когда Иева вышла, Клара уже ждала возле двери туалета.

-- Иева? Я боялась, что мы разминулись.

-- Я вас видела.

-- Почему же не помахали?

Иева задумалась, но ответа не нашла.

-- Не знаю.

Клара быстро поцеловала её в обе щёки. От неё пахло холодным воздухом и мятной пастилкой.

-- Машина здесь. Вам, наверное, хочется сначала в гостиницу?

-- Возможно.

-- Или сразу в музей? Решим по дороге.

Они вышли на улицу. Шёл мелкий дождь. Клара открыла багажник серого автомобиля, Иева поставила внутрь чемодан и села рядом с ней. В салоне было слишком тепло. Она сняла пальто, и оба сложенных чека одновременно сдвинулись под одеждой. Один почти перестал ощущаться, другой царапнул кожу возле ребра.

Иева могла поправить их. Для этого пришлось бы снова определить, какой номер лежит с какой стороны.

Она оставила всё как есть.

Клара завела двигатель.

-- Вы хорошо доехали?

-- Да.

-- Удалось поспать?

-- Немного.

-- Попутчики не мешали?

Иева посмотрела в боковое окно. По стеклу стекали тонкие дорожки воды. На тротуаре мужчина прикрывал газетой голову, женщина в красных сапогах тащила за собой ребёнка, не желавшего переходить дорогу.

-- Нет, - сказала Иева. - Не мешали.

Клара включила указатель поворота и выехала со стоянки. Навигатор предложил два маршрута: один короче, другой быстрее. Она выбрала быстрый, но через минуту перестроилась в левый ряд, потому что впереди стояла машина аварийной службы.

На повороте бумажный угол справа снова впился в кожу. Иева машинально прижала его ладонью через блузку. Потом коснулась второй стороны, хотя там ничего не мешало, и некоторое время держала обе руки на груди, словно проверяла не номера, а равновесие между двумя маленькими предметами, о существовании которых никто рядом не знал.

Она не понимала, зачем разорвала чек, почему спрятала половины именно так и почему теперь не хотела узнать, где чьё имя.

Да. Не объяснять механизм, а давать короткие внутренние отметки узнавания: "это", "так и было", "сейчас он встанет". Вот так:

Машина ушла влево. Через пять минут один из кусочков бумаги сдвинулся ещё ниже. Иева почувствовала это, но не стала поправлять. Куда они повернут дальше, она не знала.

Клара посмотрела на часы возле приборной панели.

-- До отправления тридцать восемь минут. Возле вокзала опять ремонт, но успеем.

Иева изумлённо повернулась к ней, но ничего не спросила. Клара продолжала следить за дорогой, словно сказала нечто совершенно обычное.

На экране навигатора было написано: "Berlin Hauptbahnhof, 4,8 km". Впереди, за дождём, поднималась стеклянная крыша вокзала. Иева смотрела на неё, пока Клара перестраивалась в правый ряд. Этого она не помнила. Или ещё не помнила.

-- Вы всё взяли? - спросила Клара.

-- Да.

-- Паспорт?

Иева проверила наружный карман сумки.

-- Здесь.

Клара остановилась у светофора возле бокового входа.

-- Дальше лучше пешком. Отсюда две минуты.

Иева вышла из машины. Клара открыла багажник, помогла снять чемодан и быстро поцеловала её в обе щёки.

-- Напишите, когда приедете.

-- Хорошо.

Машина ушла влево. Через пять минут один из кусочков бумаги сдвинулся ещё ниже. Иева почувствовала это, но не стала поправлять. Куда они повернут дальше, она не знала.

Клара посмотрела на часы возле приборной панели.

-- До отправления тридцать восемь минут. Возле вокзала опять ремонт, но успеем.

Иева изумлённо повернулась к ней, но ничего не спросила. Клара продолжала следить за дорогой, словно сказала нечто совершенно обычное. На экране навигатора было написано: "Berlin Hauptbahnhof, 4,8 km". Впереди, за дождём, поднималась стеклянная крыша вокзала. Иева смотрела на неё, пока Клара перестраивалась в правый ряд. Этого она не помнила. Или ещё не помнила.

-- Вы всё взяли? - спросила Клара.

-- Да.

-- Паспорт?

Иева проверила наружный карман сумки.

-- Здесь.

Клара остановилась у светофора возле бокового входа.

-- Дальше лучше пешком. Отсюда две минуты.

Иева вышла из машины. Клара открыла багажник, помогла снять чемодан и быстро поцеловала её в обе щёки.

-- Напишите, когда приедете.

-- Хорошо.

Машина сразу отъехала, потому что сзади уже сигналили. Иева осталась на тротуаре с чемоданом и сумкой. Дождь попадал на лицо. Левое колесо застряло в шве между плитами, ручка дёрнула запястье, и Иева остановилась. Это она знала. Не сам шов, а короткое раздражение, с которым придётся наклонить чемодан на себя и протащить ещё несколько метров. Она сделала именно так и пошла дальше, внимательнее глядя на то, что возникало перед ней.

Под стеклянной крышей пахло кофе, мокрой одеждой и горячим металлом. Справа оказался киоск с выпечкой. Иева ждала его ещё до того, как увидела вывеску. На табло строка с Ригой мигнула и сместилась на одну позицию вниз. Это тоже легло на знакомое место, не вызвав воспоминания, а только подтвердив уже существовавшее внутри знание.

Иева нашла номер пути и спустилась к платформе. Там стоял тёмно-синий вагон. Проводник проверил билет, назвал купе и предупредил, что в Мокаве вагон будут переставлять. Слово "Мокава" Иева узнала раньше, чем он закончил фразу.

Она прошла по узкому коридору. Сухой жар, старый ковёр, металлические ручки, дрожание стекла в дверях. Всё выглядело не знакомым, а уже ожидающим её. Возле нужного купе Иева остановилась. Она знала, что на столике будет телефон с треснувшим углом, рядом бутылки воды и пачка печенья. Знала, что первым встанет мужчина у окна.

Иева открыла дверь.

Внутри сидели двое мужчин. Один у окна, второй ближе к двери. На столике стояли бутылки воды, лежали пачка печенья и телефон с треснувшим углом.

Мужчина у окна поднялся.

-- Давайте поставлю чемодан наверх.

Иева посмотрела на его правую руку. Светлый ожог был именно там.

18

Он поднялся, чтобы поставить мой чемодан на верхнюю полку, и я сразу посмотрела на правую руку. Светлый ожог был именно там: почти круглый, с гладким краем и маленьким углублением ближе к центру. Я знала эту кожу. Знала, как она ощущается под большим пальцем, знала, что после долгого тепла рубец становится мягче, знала даже то движение, которым он однажды, ещё не однажды, повернёт ладонь, позволяя мне рассмотреть его ближе. Но сейчас он лишь взялся за ручку чемодана, и я не сразу разжала пальцы. Несколько секунд мы держали её вдвоём. Для него это было замешательство незнакомой женщины, которая не умеет принимать помощь. Для меня между нашими руками уже находилась целая ночь.

Я помнила его ладонь на своей талии, хотя эта ладонь ещё не знала моей талии. Помнила давление пальцев под блузкой, медленное движение вдоль позвоночника, осторожность возле застёжки белья. Помнила, как сама прижмусь к нему спиной, чтобы он перестал спрашивать рукой. Все эти ощущения существовали во мне плотнее, чем настоящий мужчина передо мной. Его лицо казалось приложением к руке, которую моё тело уже приняло.

Я отпустила чемодан. Он поднял его, и при этом рукав сдвинулся выше. Ожог открылся целиком. Я почувствовала во рту тот вкус, который появится после поцелуя, смесь кофе, яблока и сухого тепла чужих губ. Возбуждение возникло сразу, без движения к нему, и от этой поспешности мне стало неловко. Мужчина ещё даже не сел, а моё тело уже ждало, когда его пальцы окажутся под моей юбкой.

Другой убрал куртку со свободного места и положил очки на столик. Я знала, что скоро он станет искать их, не замечая, что они лежат перед ним. Ждала этого с напряжением, слишком сильным для такой мелочи. Он действительно оглянулся, коснулся кармана рубашки, посмотрел на сиденье и только потом увидел очки. Я испытала облегчение. Значит, всё ещё существует. Его короткий первый поцелуй. Второй, к которому я верну его сама. Ладонь, входящая под волосы. Дыхание у виска. Незаметная хромота после долгого сидения. Всё было на месте, и от этого мне казалось, что я тоже уже нахожусь на своём месте.

Имена прозвучали, но ничего мне не добавили. Я знала мужчин не по именам. Я знала их как два разных способа прикоснуться ко мне. Один дольше оставлял руку неподвижной, будто сначала слушал кожу и лишь потом решал, куда двигаться. Другой менял прикосновение раньше, чем оно становилось окончательным, и тем самым не позволял мне превратиться в тело, которое уже разгадано. Я знала, кто будет медленно освобождать пуговицу, зацепившуюся за нитку, а кто поцелует след от манжеты на моём запястье. Знала, какой рот сначала покажется сухим, а какой тёплым. Их лица в настоящем были новыми, но тела уже имели историю со мной.

Поезд тронулся. Берлин начал отходить назад, хотя в той дороге он приближался утром, после ночи. Я не пыталась объяснить это. Мне было достаточно знать, что впереди будут окно, перестановка вагона, две ладони, открытая дверь и утро, в котором никто не спросит, что всё это значило. Именно утро защищало меня сильнее всего. Я уже знала, что переживу ночь и не захочу умереть от стыда. Значит, можно было не бояться самой ночи.

Поначалу это знание делало меня спокойной. Я слушала разговор и отмечала знакомые мелочи. Один складывал бумажную обёртку в узкий прямоугольник. Другой проводил краем билета под ногтем большого пальца. Они замолкали одновременно и не замечали своего молчания. Я входила в их привычность так, как входят в комнату, где уже знаешь, какая половица скрипит, хотя никогда здесь не был.

Потом одна фраза прозвучала иначе. Смысл был почти тот же, оба улыбнулись там, где должны были улыбнуться, но слов, которые я ждала, не оказалось. Я почувствовала это как маленькое внутреннее проваливание. Не страх, пока ещё нет. Скорее потерю равновесия на знакомой ступеньке, высота которой неожиданно изменилась.

Я попыталась вспомнить прежнюю фразу и не смогла. Помнила, что она нравилась мне, помнила собственную реакцию, но сами слова исчезли. Будущее ещё сохраняло форму, однако из него уже вынули первую деталь.

Кофе появился на нужной станции. Крышка моего стакана была закрыта неровно, и рука с ожогом остановилась рядом, готовая удержать её, если горячая жидкость прольётся. Я знала этот жест. В той дороге он принадлежал человеку, который уже немного знал меня: понимал, что я не люблю предупреждений, и поэтому молча подставлял руку. Сейчас это была только вежливость по отношению к незнакомой женщине. Положение пальцев совпало, значение исчезло.

Мне стало ясно, что я помнила не действия. Я помнила степень близости, которой они были наполнены. Рука, протянутая к стакану, казалась мне знакомой не потому, что двигалась определённым образом, а потому, что знала, как я отнесусь к её движению. Теперь рука не знала ничего. Моё тело всё равно отозвалось на неё, но сознание обнаружило пустое место там, где ожидало понимания.

Яблоко было кислым. Кусочек застрял между щекой и зубами, как уже случалось. Я ждала второй дольки и взгляда, который превратит предложение еды в первый почти незаметный вопрос о желании. Но мужчина отвлёкся. Нож остался на салфетке, вторая долька потемнела на срезе, взгляд не пришёл. Вкус совпал. Причина, по которой я его запомнила, исчезла.

Я начала проверять ночь внутри себя. Сначала она открывалась целиком. Я могла войти в неё с любого места. Полоса света из коридора. Тепло двух тел. Одежда у стены. Ладонь на животе. Пальцы, свисающие с верхней полки. Ткань юбки, задранная выше колен. Моё бельё, сдвинутое чужой рукой. Утренний холод под босыми ступнями. Крепкий чай. Спокойствие после стыда, который так и не наступил.

Потом исчез чай. Остался горький привкус, но я больше не видела стакана. Затем исчез холод пола. Я знала, что стояла босиком, но ступни перестали помнить. Потом утро стало общим светлым пятном без жестов. Я ещё была уверена, что всё закончится хорошо, но уже не могла вспомнить, из чего складывалось это "хорошо".

Тогда я впервые испугалась. Не потери событий. События ещё могли повториться. Я теряла женщину, которая уже знала, как пройти через них.

Она не боялась двух мужчин рядом. Не пыталась решить, кого хочет сильнее. Не думала, что будет видеть в их лицах утром. Она уже обладала ответами, а потому могла позволить телу быть смелым. Я считала её смелость своей. Теперь понимала, что получила её вместе с готовым будущим, как получают одежду, уже растянутую по чужой фигуре.

Тот, кто носил очки, вышел в коридор. Мы остались вдвоём. Пространство сразу стало теснее, хотя свободного места прибавилось. Мужчина напротив говорил со мной о работе, старых тканях, влажности, вентиляции, музеях. Я отвечала и замечала, что его лицо постепенно отделяется от того тела, которое я знала заранее. Он не любил самолёты. Каждое воскресенье звонил старшей сестре. Однажды несколько месяцев прожил в городе у моря и ненавидел ветер, который не позволял нормально закрыть окно. Ничего этого не было в предвидении. Оно сохранило ожог, ладонь, поцелуй, медленность пальцев, но не сохранило человека.

Я почувствовала к нему интерес, не связанный с ночью. Этот интерес испугал меня сильнее желания. Заранее известное тело было безопасным. Оно уже привело меня к утру. Жизнь человека не обещала ничего. Она могла войти глубже кожи, а могла закрыться после одной дороги. Мне хотелось спрашивать дальше, и я злилась на себя за это желание. Оно делало меня зависимой не от прикосновения, а от ответа.

Пока мы были вдвоём, я всё чаще замечала его взгляд. Он ещё не был мужским в том смысле, которого я ждала, но уже выбирал меня среди вещей купе. Каждый раз, когда взгляд задерживался, моё тело отступало. Не исчезало полностью, как раньше, но становилось осторожнее, словно хотело спрятать возбуждение до того, как он догадается о нём.

Когда второй мужчина вернулся, я испытала облегчение. Прямая линия между мной и первым разомкнулась. Я снова могла смотреть на него свободно, потому что мой взгляд уже не был единственным возможным ответом. Присутствие другого рассеивало внимание, делало желание неопределённым и потому безопасным.

Но вслед за облегчением пришло неприятное узнавание. Я ждала второго мужчину не только потому, что хотела его. Он был мне нужен, чтобы не оказаться наедине с желанием к первому.

Сначала я отвергла эту мысль. Его губы я тоже помнила. Его ладонь под волосами тоже. Я знала, как прижмусь к нему, как удержу за рубашку, как его колено войдёт между моих ног. Это не могло быть только прикрытием. Но тело отвечало точнее рассуждений: когда человек в очках выходил, мне становилось страшно; когда мужчина с ожогом отворачивался, мне становилось больно.

Один открывал пространство. Другой находился в его центре.

Мне стало стыдно за эту неравномерность, словно желание обязано было быть справедливым. Я наблюдала за ними и пыталась вернуть равновесие, заранее отдавая второму больше внимания. Смотрела на его рот, запястье, расстёгнутый ворот рубашки. И тело действительно отзывалось. Но даже представляя его поцелуй, я чувствовала на талии другую руку.

Поезд шёл через вечер. Отражение купе постепенно становилось яснее тёмных полей. Я снова проверила ночь. Порядок прикосновений исчез. Я ещё знала сами прикосновения, но не могла сказать, какое было первым. Потом руки потеряли принадлежность. Остались ладонь на талии, дыхание у виска, пальцы под волосами, колено у бедра. Лица сместились. Я пыталась вернуть их по деталям: ожог одному, очки другому, медленность одному, поспешность другому. Но чем настойчивее я распределяла ощущения, тем быстрее они становились безличными.

Тело сохраняло ночь лучше сознания. Оно заранее отзывалось на движения мужчин. Когда один наклонялся за сумкой, моя ладонь помнила его спину. Когда другой проходил рядом, кожа возле уха ждала дыхания. При толчке поезда я чувствовала вес колена ещё до соприкосновения. Я носила следы прикосновений, причины которых постепенно исчезали.

Будущее убывало не равномерно. Сначала оно теряло слова, потом лица, потом последствия. Телесное знание держалось дольше всего, словно кожа не признавала времени. Но именно поэтому потеря становилась мучительнее. Я могла помнить, как сильно возбудилась, и уже не знать, что меня возбудило. Могла чувствовать влажность между ног от ещё не случившегося движения и не помнить руки, которая его совершит.

Мне захотелось приблизить ночь. Не только из желания. Я боялась потерять её до того, как она начнётся. Наблюдала за мужчинами и почти пыталась подсказывать настоящему правильные жесты. Ждала упавшей бутылки, заевшего окна, движения чемодана. Но окно открылось легко. Бутылка не упала. Проводница не вошла. Настоящее отказывалось исполнять роль, которую я для него уже знала.

После Мокавы свет на несколько секунд погас. Вагон качнуло. Мужчина с ожогом поднялся и придержал чемодан. Рука оказалась передо мной, светлая отметина была полностью открыта. Я знала, что коснусь её. Не знала только, что заставит меня поднять руку.

В той дороге прикосновение уже имело причину. Возможно, я вернулась с платформы. Возможно, он сказал что-то, после чего близость стала допустимой. Возможно, мы уже посмотрели друг на друга так, что жест перестал быть первым. Теперь причин не было. Была только моя рука, которая хотела коснуться его.

Я подняла её и остановила в нескольких сантиметрах от кожи. Он заметил. Внимание сразу превратило движение в признание. Пока он не смотрел, это могло быть любопытством. Под его взглядом стало желанием.

Я коснулась ожога.

Кожа оказалась прохладной и чуть более плотной, чем вокруг. Совсем не такой, какой я помнила после долгого тепла. Я провела большим пальцем по краю, и под кожей напряглись сухожилия. Он не отнял руку. Просто замер. Его неподвижность потребовала от меня большего, чем активное прикосновение. Она оставила жест мне целиком.

Я могла убрать пальцы и позволить ему считать это случайным любопытством. Вместо этого провела по ожогу ещё раз.

Тогда я впервые поняла, что предвидение обмануло меня не тем, что показало будущее в обратном порядке. Оно показывало главным образом то, что мужчины делали со мной, и почти не показывало того, что делала я. Их руки двигались. Их губы приближались. Они расстёгивали, спрашивали, останавливались. Я позволяла. Принимала. Отвечала. Даже глаголы избавляли меня от ответственности.

Но к ожогу прикоснулась я.

Это открытие не освободило меня. Оно сделало желание почти неприличным. До этой минуты я могла считать, что повторяю уже случившееся. Теперь увидела, что некоторые события существуют только потому, что я их начинаю.

Я убрала руку раньше, чем хотела. Прикосновение осталось в пальцах, но знание о его продолжении исчезло. Я больше не помнила, возьмёт ли он мою ладонь, поднесёт ли её к лицу, просто сядет или отвернётся. Впереди образовалась настоящая пустота.

Она испугала меня и сразу усилила возбуждение.

Я почувствовала влажное тепло между ног, почувствовала, как бельё касается кожи при каждом движении поезда. Мужчина ещё не сделал ничего эротического. Он просто позволил мне коснуться старого ожога. Но тело уже знало его руку под юбкой и теперь требовало приблизить настоящее к этой памяти.

Я не хотела абстрактной близости. Хотела именно его ладонь. Хотела её веса на внутренней стороне бедра. Хотела, чтобы пальцы вошли выше и задержались там, где мне уже не придётся объяснять, что я возбуждена. От ясности этого желания стало стыдно. Стыд не уменьшил его, а сделал точнее.

Раньше мне казалось, что меня возбуждает рука, которая уже знает моё тело. Теперь я поняла, почему. Мне не хотелось учить мужчину обращаться со мной. Не хотелось самой раздвигать колени, направлять пальцы, удерживать ладонь, если она пройдёт слишком быстро. В предвиденной ночи он уже умел. Я могла отдаться знанию, не показывая, как оно было приобретено.

Но настоящий мужчина не знал ничего.

Дверь купе не закрылась до конца. Между ней и косяком осталась щель, на пол легла узкая полоска коридорного света. Они оба занимались окном, которое начало дрожать после перестановки вагона, передавали друг другу металлическую защёлку, наклонялись, касались руками и не замечали этого. Пока их внимание было обращено друг к другу, желание вернулось свободно. Я смотрела на линию спины одного, на открытое запястье другого, на складку ткани возле пояса. В коридоре кто-то прошёл, свет на секунду заслонили ноги, потом полоска появилась снова. Эти детали не принадлежали предвидению. Они возникали сейчас, и оттого были опаснее.

Пока они смотрели друг на друга и возились с защёлкой, я могла разглядывать обоих свободно. Но стоило одному повернуться ко мне, как взгляд сам ушёл ко второму. Когда повернулся и он, я почувствовала, как напряглись бёдра, будто тело пыталось сохранить между нами прежнее расстояние. Я посмотрела на одного, потом на другого, задерживаясь ровно настолько, чтобы ни один не успел остаться со мной наедине.

Один обернулся, и я сразу посмотрела на второго, всё ещё занятого окном. Потом повернулся и он. Я свела колени, почувствовала влажную ткань между ними и тут же разжала. Папка лежала на сиденье, застёжка блестела возле моей руки. Я коснулась её, но пальцы не нажали. В щели двери прошла чья-то тень, полоска света исчезла и снова легла на пол. Я встала и подошла к ним.

Не потому, что знала продолжение. Потому что перестала его знать.

Мужчина с ожогом опустил руку от окна. Его пальцы оказались рядом с моими. Я прикоснулась к ним второй раз. Кожа уже была тёплой. Он медленно повернул ладонь и сомкнул пальцы вокруг моей руки. Начало движения показалось знакомым. В середине память исчезла. Конец оказался новым.

Другой снял очки. Лицо без оправы вызвало во мне мгновенную телесную реакцию: я почувствовала его рот, хотя он ещё не приблизился. Но вместе с ощущением не пришёл порядок. Я знала, что поцелую его, и не знала, кто из нас начнёт.

Рука поднялась к моей щеке и остановилась. Не коснулась. Оставила расстояние, которое должна была преодолеть я. В предвиденной ночи моя голова уже лежала в этой ладони, и потому мне казалось, что мужчина сам притянул меня. Теперь я увидела промежуток.

Я наклонилась первой.

Щека коснулась кожи. На одно мгновение тепло совпало с памятью. Потом память отступила. Остались сухость ладони, давление пальцев и моё дыхание, проходящее между губами. Мужчина приблизился. Я больше не знала, как он целует.

Эта потеря возбуждала сильнее знания.

Я подалась навстречу. Его рот оказался не таким, как я помнила, или память исчезла в момент соприкосновения. Я не могла сравнить. Поцелуй стал настоящим именно там, где перестал сбываться.

Другой коснулся моего плеча. Ладонь медленно поднялась к шее и вошла под волосы. Это движение тело узнало. Я повернулась к нему, не отпуская первой руки. Его поцелуй был коротким и осторожным. Я ждала второго, потому что знала, что второй будет. Но он начал отстраняться.

Предвидение никогда не показывало, что произошло между первым и вторым поцелуем. Оно просто переносило меня в точку, где мужчина уже снова был близко.

Теперь я увидела пропущенное.

Мою руку.

Я взяла его за рубашку и вернула к себе. Пальцы сжали ткань возле груди, рот открылся навстречу, тело само выбрало расстояние. Не будущее притянуло его обратно. Это сделала я.

От этого возбуждение стало почти болезненным. Я почувствовала его ниже живота, в груди, в сосках, прижатых к ткани блузки. Мне хотелось, чтобы оба мужчины поняли, насколько я уже готова, и одновременно хотелось никогда не видеть их лица в тот момент, когда они это поймут.

Именно этого я боялась сильнее всего. Не прикосновения. Не двух мужчин. Не того, что произойдёт в купе. Я боялась секунды, когда моё желание перестанет быть тайной моего тела и станет знанием другого человека.

В предвиденной ночи эта секунда уже была позади. Сейчас она только наступала.

Рука с ожогом легла мне на талию поверх блузки. Я сразу узнала её вес. Но теперь ладонь не знала, куда двигаться дальше. Она ждала моего тела, а не воспоминания о нём.

Другая рука оставалась в волосах. Рот возле моего уха был желанным, пальцы на затылке заставляли выгнуться, но я всё равно сильнее чувствовала ладонь на талии. Она стояла неподвижно, и именно неподвижность возбуждала меня. В ней находился вопрос, который мужчина не произносил.

Я поцеловала второго, чтобы вернуть равновесие. Его губы были настоящими, его колено коснулось моего бедра, я прижалась к нему сильнее. Но даже в этом движении ждала, когда другая рука войдёт ниже.

Я пользовалась одним желанием, чтобы не остаться наедине с другим.

Эта мысль должна была остановить меня. Вместо этого я накрыла ладонь на талии своей рукой и повела вниз.

Движение оказалось простым, почти незаметным. Но оно уничтожило последнюю возможность считать, что ночь происходит со мной.

Ладонь скользнула по юбке. Пальцы задержались у края. Я сразу поняла, чего хочу. Не продолжения того, что уже видела. Не исполнения судьбы. Я хотела, чтобы рука вошла под ткань. Хотела почувствовать её на голой коже, потом выше, там, где бельё уже было влажным.

Я сама приподняла юбку.

Прохладный воздух коснулся колен. Я раздвинула их ровно настолько, чтобы дать руке место. В предвидении этот жест отсутствовал. Там юбка уже лежала выше, колени уже были разведены, мужские пальцы уже знали дорогу. Теперь каждое движение имело начало, и этим началом была я.

Ладонь вошла под ткань и легла на внутреннюю сторону бедра. Я узнала прикосновение. Тяжесть, тепло, осторожность. Но рука остановилась ниже, чем я помнила. Мужчина не знал, можно ли двигаться дальше.

Я прижала его пальцы плотнее.

Мне хотелось, чтобы он почувствовал сквозь бельё, насколько я возбуждена. Хотелось увидеть, изменится ли его лицо. И одновременно я повернула голову к другому, потому что не могла выдержать прямого знания одного мужчины обо мне. Его рот закрыл мой, ладонь сжала затылок, и я спряталась в этом поцелуе от руки, которую сама направляла выше.

Пальцы коснулись края белья. Моё тело узнало это место раньше сознания. Я выгнулась навстречу, и ткань натянулась между кожей и рукой. В предвиденной ночи мужчина уже знал, что делать дальше. Настоящий остановился.

Я могла оставить решение ему. Могла позволить ошибиться. Но тогда рука стала бы чужой, случайной. Мне хотелось именно того прикосновения, которое я помнила, хотя память уже теряла его форму.

Я взяла его за запястье и направила пальцы под бельё.

Первое касание к влажной коже было одновременно знакомым и совершенно новым. Я знала температуру руки, но не знала давления. Помнила, как тело раскроется, но не помнила, какое движение заставит его сделать это. Пальцы коснулись меня осторожно, почти слишком осторожно. Я сама качнула бёдрами, показывая, что осторожность не должна быть отказом.

Вот чего не было в предвидении. Я не просто позволяла. Я учила.

Стыд пришёл вместе с удовольствием. Не тот стыд, который закрывает тело. Другой, более глубокий: мне пришлось признать, что я знаю собственное желание и могу передать это знание мужчине. Я не была загадкой, которую он обязан разгадать без ошибок. Я была телом, способным направить его руку.

Другой мужчина целовал мою шею. Его пальцы расстегнули верхнюю пуговицу блузки, потом вторую. Я помнила, что нить зацепится, и ждала этого. Нить не зацепилась. Пуговица легко прошла в петлю. Ещё одна деталь будущего исчезла, но теперь я почти не испугалась. Его губы коснулись кожи над грудью, и настоящее оказалось достаточно сильным, чтобы не требовать подтверждения.

Рука под бельём двигалась медленнее, чем я помнила. Возможно, в предвидении она двигалась именно так, но память сжала время, оставив только результат. Теперь я чувствовала каждый промежуток: палец, который остановился; моё бедро, подавшееся навстречу; изменение давления; влажный звук, почти не слышный за колёсами поезда. Ничего из этого не было готовым. Мы создавали прикосновение вместе.

Я открыла глаза. Мужчина с ожогом смотрел на моё лицо. Я сразу захотела отвернуться. Именно этого взгляда боялась. Он уже знал. Не всё, но достаточно: видел, как я раздвинула ноги, как направила его руку, как двигаюсь навстречу пальцам.

Желание не исчезло.

Оно стало тяжелее, потому что теперь существовало и в его сознании. Я больше не могла спрятаться за будущим или за вторым мужчиной. Даже повернувшись к другому рту, я знала, что первый продолжает видеть моё удовольствие.

Я посмотрела на него прямо.

Это оказалось откровеннее наготы.

Пальцы вошли глубже. Я сжала его запястье. Другой мужчина освободил мою грудь из чашки белья и накрыл ладонью. Я знала это прикосновение, но не знала, насколько сильно он сожмёт сосок. Когда боль смешалась с удовольствием, я услышала собственное дыхание и поняла, что в предвидении оно принадлежало не только реакции. Я сама прижимала его руку сильнее.

Каждое настоящее движение возвращало мне тело и отнимало женщину, которая уже всё пережила. Я больше не могла вспомнить, кто первым опустится передо мной, кто будет держать мои бёдра, кто ляжет рядом после. Последовательность исчезла. Остались только желания, возникающие одно за другим и не обязанные составить прежнюю ночь.

Я расстегнула рубашку тому, кого хотела ближе. Пальцы дрожали не от неумения, а от ясности поступка. Под тканью оказалась тёплая грудь, волоски, кожа, запах тела, которого предвидение не сохранило. Я провела ладонью вниз и почувствовала, как он напрягся. Это напряжение было новым. Оно сообщало мне, что я тоже могу быть прикосновением, которого другой человек ждал.

Я поцеловала его грудь возле ключицы, потом ниже. Мне хотелось попробовать кожу на вкус, почувствовать, как изменится его дыхание, когда мой рот окажется там, где он не ожидал. Это не было исполнением. Я уже не знала, делала ли так прежде.

Второй мужчина стоял за мной. Его ладонь скользнула по животу, задержалась возле расстёгнутой юбки. Я откинулась к нему спиной и почувствовала его возбуждение через одежду. Тело сразу узнало давление, но память не сказала, что делать. Я прижалась сильнее сама.

В этой близости не было равенства, и я больше не пыталась его создавать. Одного я искала ртом и руками, к другому прислонялась, чтобы не остаться внутри слишком прямого желания. Но это не делало второго ненужным. Его присутствие возбуждало меня именно своей иной природой. Он не был центром, но без него пространство снова замкнулось бы, заставило бы меня отвечать только одному взгляду.

Я хотела обоих по-разному.

Признание этого принесло облегчение. Желание не обязано было распределяться поровну, чтобы быть настоящим. Я могла хотеть одного как человека, к которому опасно приблизиться, а другого как движение, открывающее воздух вокруг этой опасности. Могла наслаждаться его ртом, руками, телом, не превращая различие в обвинение.

Пальцы внутри меня продолжали двигаться. Я уже не могла отделить возбуждение от мысли. Каждое прикосновение открывало что-то, чего я не знала о себе. Мне нравилось направлять руку. Нравилось чувствовать, что мужчина следует моему движению. Нравилось, что второй видит это и не требует скрывать. Я всегда боялась быть замеченной в желании, а теперь сама показывала его двум людям.

Когда удовольствие стало слишком близким, я попыталась вспомнить, как это происходило в предвидении. Кто держал меня. Кого я целовала. Какие слова произносила. Не нашла ничего. Будущее отступило окончательно, оставив мне только тело, которое уже не могло остановиться ради сравнения.

Я прижалась ртом к плечу мужчины передо мной, чтобы не закричать слишком громко. Его пальцы продолжали движение, а другая ладонь сжала мою грудь. Я чувствовала обоих и одновременно знала, что сама удерживаю их там, где хочу. Удовольствие пришло не как исполнение предсказанного, а как потеря последнего знания о нём. В момент, когда тело сжалось вокруг пальцев и мир стал коротким, белым и беспорядочным, я ничего не помнила.

Потом память вернулась не вся. Только открытая дверь, свет в коридоре и чьё-то дыхание возле моей шеи. Я не знала, было ли это дальше или уже произошло. Мужские руки оставались на мне, но перестали быть руками будущего. Они стали двумя настоящими руками, которые ещё многого не знали и потому двигались осторожно.

Я чувствовала, как одна ладонь лежит на внутренней стороне бедра. Ещё недавно мне казалось, что её ценность в полном знании моего тела. Теперь она знала немного больше, чем несколько минут назад. Знала, как я двигаюсь навстречу, где замедляю дыхание, какое давление заставляет меня сжать запястье. Это знание не было дано заранее. Мы приобрели его вместе.

И всё же в глубине ощущения оставалась другая рука, та, которую я помнила в начале дороги. Она знала меня целиком, не ошибалась, не ждала подсказок. Но с каждым настоящим прикосновением становилась слабее. Я чувствовала её как исчезающий след поверх живой ладони.

Одна рука училась.

Другая забывала.

Я не могла решить, какая возбуждала сильнее. В первой была опасность быть неправильно понятой, необходимость показывать и просить, но также возможность однажды оказаться действительно узнанной. Во второй была совершенная безопасность: она уже знала всё, но её знание не росло, а только убывало, превращая близость в прощание.

Мужские пальцы снова сдвинулись по моей коже. Я направила их выше, уже не сверяясь с памятью. Другой рот коснулся моего плеча. Дверь оставалась приоткрытой, и за ней продолжался обычный поезд: шаги, вода в умывальнике, щелчки замков, чужие голоса. Этот мир не исчезал, пока я сама раздвигала ноги, целовала одного мужчину и тянулась рукой к другому.

19

Я не помнила, когда мы перестали говорить о работе, кто первым убрал со столика стаканы и почему один из них вышел в коридор. Я ещё не была ни с одним из них. Юбка лежала ровно, блузка была застёгнута, чужие руки не знали ничего, кроме веса моего чемодана. И всё же я сидела слишком прямо, потому что мужчина напротив иногда поднимал глаза и задерживал их на мне чуть дольше, чем требовал разговор. Я боялась, что он заметит. Потом поняла, что это не совсем так. Ошибочный взгляд я могла бы отвергнуть, принять за мужское самомнение, забыть уже на следующей станции. Страшно становилось от мысли, что он увидит правильно.

Он мог заметить, как я слежу за его рукой, как свожу колени и снова позволяю им разойтись, как жду, чтобы второй вернулся и взгляд перестал принадлежать только нам двоим. Мог понять всё именно так, как было, а потом сохранить это знание, увезти его с собой в Ригу, помнить меня женщиной, которая сама хотела его пальцев под юбкой. Я могла пережить прикосновение. Гораздо труднее было представить, что после него останусь в чужой памяти без возможности одеться обратно.

20

Поезд пришёл в Ригу рано утром. Когда двери открылись, в вагон вошёл холодный воздух, и я впервые за ночь почувствовала запах мокрого камня, железа и кофе из вокзального киоска. Я надела пальто, достала чемодан и вышла на платформу. За моей спиной ещё двигались люди, опускались окна, стучали о ступени сумки. Я не обернулась. Не потому, что хотела сохранить ночь нетронутой. Просто впереди было достаточно места.

Это была та же платформа, с которой, как мне когда-то казалось, всё началось. Те же металлические опоры, те же часы под крышей, тот же ларёк, возле которого продавщица расставляла бумажные стаканы. Но утром вокзал выглядел шире, чем в памяти. Между путями лежал серый свет, в котором ничто ещё не требовало значения. Я постояла несколько секунд, держа чемодан за ручку, потом пошла к выходу вместе со всеми.

Улица была почти пустой. После ночного дождя рельсы блестели, на остановке двое школьников делили наушники, женщина в светлом плаще кормила голубей крошками от булки. Подошёл трамвай. Я села у окна и поставила чемодан между коленями. Город двигался мимо медленно, не спрашивая, что со мной произошло. Это было его главным достоинством. Дома, деревья, вывески и люди не знали меня настолько хорошо, чтобы ошибиться во мне.

Я вышла на две остановки раньше. До дома можно было доехать, но мне захотелось пройти пешком. Чемодан негромко стучал на стыках тротуара. Возле булочной выносили столики, из открытой двери пахло тёплым тестом. Я купила маленький хлеб и несла его под мышкой, чувствуя через бумагу тепло. На перекрёстке загорелся зелёный, и я вдруг заметила, что не знаю, какой рукой возьмусь за ключ, что сделаю первой, войдя в квартиру, захочу ли спать или сразу поставлю воду. Это незнание не требовало исправления.

Ключ вошёл в замок не сразу. В прихожей пахло закрытыми окнами, пылью и сухими цветами. Всё стояло на своих местах: пальто на крючке, чашка у раковины, нож на доске, список дел под магнитом. Я провела ладонью по столу, будто проверяла не пыль, а поверхность собственной жизни. Вещи приняли меня без удивления. Они всегда принимают человека таким, каким он был до отъезда, потому что не умеют заметить его возвращения.

Я поставила чайник, разрезала ещё тёплый хлеб и съела первый кусок стоя. Потом открыла окно. Воздух вошёл сразу, поднял край занавески, пошевелил список на холодильнике. Внизу дворник толкал воду к решётке стока, где-то хлопнула дверь подъезда, на соседнем балконе закашлялся мужчина.

Через два часа меня ждали в мастерской. Там оставался гобелен с повреждённым краем, тонкая нить уже отделилась от основы, и нужно было решить, укреплять её сейчас или дать ткани ещё немного провиснуть под собственным весом. Я приняла душ, переоделась, собрала волосы и достала рабочие очки из верхнего ящика.

Перед уходом я вернулась на кухню. Окно было открыто ровно настолько, чтобы занавеска двигалась, но не ударялась о стену. Я могла закрыть его. Вместо этого поправила чашку у раковины, взяла ключи и вышла.

Город узнал меня раньше, чем я успела решить, вернулась ли.