Галлюцинации в сумасшедшем доме

Глаза моей жены отличаются от других тем, что умеют видеть то, чего нет, и не видеть того, что есть. Это придает ее жизни со мной смысл сумасшедшего дома, в котором власть захватили сумасшедшие. Вчера, например, она сказала мне, глядя в угол, где висел пустой халат:

- Милый, это же беда сумасшедшего дома - здесь почти никогда нельзя побыть одному.

Я оглянулся. Никого.

- Откуда же тогда взялся фотограф? - спросила она и указала на дверь. Там стоял мужчина в клетчатом пиджаке с "Лейкой". Он щёлкал затвором, но плёнка давно кончилась, потому что он был галлюцинацией. Её галлюцинацией. Мои галлюцинации - это всегда официанты с пустыми подносами. Это делает нашу палату похожей на кафе, где никогда не подают заказ.

Я хотел объяснить ей, что фотограф - это её вчерашний врач, которому она пририсовала камеру. Но в сумасшедшем доме объяснения - самая жестокая форма насилия. Поэтому я просто лёг на койку, закрыл глаза и стал слушать, как плёнка щёлкает впустую. Шелест. Пауза. Щелчок. Пауза.

- Ты меня слышишь? - спросила она.

- Да, - сказал я. - Ты хочешь сказать, что одному быть нельзя, потому что фотограф - это память, которая делает снимки того, чего не было, и это и есть наше одиночество.

- Нет, - сказала она. - Я хочу сказать, что ты не закрыл дверь. И оттуда сквозит.

Я встал, закрыл дверь. Вернулся. Поцеловал её в висок. Она пахла хлоркой и старой помадой. Это единственный запах, который остался у нас от той жизни, когда мы ещё не знали, что сумасшедший дом - это не место, а способ смотреть друг на друга.

- Милый, - сказала она уже засыпая. - А ты не боишься, что фотограф - это ты?

Я не ответил. Потому что боялся. Но боялся не того, что я - галлюцинация. А того, что она - единственная настоящая вещь в этой комнате, а я - тот самый пустой халат.

Я лёг рядом. Она отвернулась к стене. Её дыхание стало ровным - она засыпала, оставив меня наедине с фотографом, который всё ещё стоял в дверях. Щёлкал. Пустая плёнка. Пустая комната. Пустой я.

- Ты чего стоишь? - сказал я ему. - Иди сюда.

Он не двинулся.

- Я сказал - иди. Раз ты всё равно здесь. Раз ты снимаешь то, чего нет. Иди, ложись.

Медленно, он сделал шаг. Потом другой. Подошёл к кровати. Поставил "Лейку" на тумбочку. И лёг. Между нами. В трусах, в клетчатом пиджаке, который он так и не снял.

Жена не проснулась. Только пошевелилась, прижалась к нему спиной. И к моей спине прижалась - с другой стороны. Мы лежали втроём, как ложки в ящике стола, который давно пора выбросить.

- Тебе не тесно? - спросил я шёпотом.

- Нормально, - сказал он. - Я привык. Я всегда третий.

Я хотел спросить, что это значит. Но понял, что спрашивать не о чем. В сумасшедшем доме третий - это всегда тот, кто видит то, чего нет. Фотограф. Санитар. Бог. Любовник, которого не было, но он всё равно лежит между тобой и женой, и его дыхание тёплое, и пахнет от него дешёвым одеколоном, и это, чёрт возьми, самое интимное, что случалось со мной за последние годы.

Он положил руку на её талию поверх одеяла.

- Так лучше, - сказал он.

- Что лучше?

- Снимок. Теперь я в кадре. Значит, я тоже не реален.

Он засмеялся. Тихо. Я тоже.

Жена пошевелилась во сне и что-то прошептала. Я не разобрал. Может, моё имя. Может, его. Может, просто дышала.

За окном трамвай проехал по рельсам, которых не было. Шипение. Пауза. Три дыхания. Пауза.

- Спокойной ночи, - сказал фотограф.

- Спокойной ночи, - сказал я.

И мы уснули. Втроём. Как сумасшедшие. Как тени в раю, где рай - это когда уже не важно, кто настоящий, а кто просто лег рядом и не ушёл.