Не похожи на собак

Прага, ноябрь. Карлов мост в шесть вечера - чёрный силуэт, фонари горят желтым, но не греют. Дождь не идёт, но воздух влажный, как в бане, которую забыли протопить. Он идёт с Малостранской на Староместскую. Под ногами мокрый гранит. Он приехал смотреть на готику и пить Светлый там, где его варят пятьсот лет.

Она сидит на парапете у башни. Не местная - видно по обуви. Туристка, но не группа. Одна. Лет тридцать пять, рыжая, веснушки, ботинки для треккинга и шапка с помпоном. Курит. Дорогую сигарету - по запаху "Davidoff".

Он останавливается. Она смотрит на него.

- Feuer? - спрашивает он по-немецки.

Она качает головой. Выдыхает дым в сторону реки.

Он не уходит. Стоит. Это глупо - стоять рядом с незнакомой женщиной, которая не просила огня. Но ему нравится, как дым сворачивается в трубу над её головой. Как помпон свисает на лоб.

- Можно? - спрашивает он по-английски.

Она кивает на место рядом.

Он садится. Гранит холодный. Влажность пробирается сквозь джинсы.

Она молчит. Он молчит. Так проходит минуты три. Он успевает заметить: у неё на шее, выше ключицы, маленький шрам - полумесяцем. Старый, белый, почти незаметный.

- Что это? - спрашивает он, показывая.

Она трогает шрам пальцем.

- Собака, - говорит она. - Маленькая. Укусила, когда я отбирала у неё игрушку.

Он смеётся. Не потому, что смешно. Потому, что она сказала "собака", а он только что думал про женщин.

Они идут в бар. Не туристический, а вниз по ступенькам, где пахнет плесенью и пивом. Он заказывает ей абсент. Себе - ром. Она размешивает сахар ложкой, смотрит, как зеленая муть поднимается кверху.

- Ты когда-нибудь кусал женщину? - спрашивает она.

Он думает.

- Нет.

- А хотел?

- Не думал.

Она улыбается. У неё неровные зубы - два передних чуть назад. Это почему-то его заводит.

Они разговаривает ещё два часа, потом идут к ней в хостел. На Вацлавской площади. Комната на четверых, но соседей нет. Жёлтый свет с улицы сквозь жалюзи. Простыни синие, крашеные - дешёвые.

Она раздевается сама. Не спешит. Садится на кровать, снимает ботинки, носки. Потом свитер, джинсы, трусы. Всё.

Он не раздевается. Смотрит.

- Что? - спрашивает она.

Он подходит. Наклоняется. Проводит пальцем по её левой груди. По соску. Потом по шраму на шее. Потом - ниже, по животу.

Она берёт его руку и кусает. Не сильно. Между указательным и большим пальцем. Зубы - два передних - вдавливаются в кожу. Больно, но терпимо. Остаётся след - полумесяц.

Он смотрит на след. На свою руку.

Он думает:

Теперь мы на одном уровне. У неё есть шрам от собаки. У меня - от неё. Только её укус не от игрушки, а от того, что он смотрел на неё слишком пристально. Она кусает не потому, что злая. Она кусает, потому что привыкла. К тем, кто смотрит.

- Зачем? - спрашивает он.

- Теперь ты меня не забудешь, - говорит она.

Он прижимается ртом к своему укусу. Не лижет. Просто закрывает губами ранку. Вкус - железо и её слюна. Смесь, которая заставляет его закрыть глаза.

Он проводит языком по следу. Один раз. Медленно.

Она смотрит. Не смеётся.

Потом они трахаются. Молча. В синих простынях. Стук кровати заглушается дождём за окном - наконец пошёл.

Он кончает. Ложится рядом.

Она встаёт, идёт в душ. Вернувшись, молча закуривает. Пепел стряхивает на пол - здесь можно.

Он говорит:

- Ты похожа на собаку.

- Почему?

- Потому что кусаешь.

- А женщины не кусают?

- Только тех, к кому привыкли, - говорит он. - Мы только что встретились.

- А ты кажешься привыкшим, - говорит она.

Он не понимает. И не хочет понимать.

Он встаёт. Одевается. Прощается. Выходит на Вацлавскую площадь. Ночь. Фонари мокрые. Трамвай звонит где-то внизу. Дождь не перестаёт.

Идёт к своему отелю. Рука болит. Он поднимает её к лицу. Смотрит на полумесяц. Проводит по нему губами. На вкус - больше ничего. Только мокрая кожа.

Он останавливается у трамвайной остановке.

Думает.

Вот что я понял: женщина не собака, потому что собака кусает один раз - и всё. А женщина кусает так, что след остаётся навсегда. И этот след ты сам будешь лизать. Поэтому выбирать женщин нужно тщательнее собак.

Он смеётся вслух. Из-за этой философии пропустил трамвай. Прохожий оглядывается.

Трамвай уходит в тоннель. Звук затихает. Остаётся только шорох мокрых листьев: это пражский ёж бесцеремонно копошится в грунте у путей.