|
|
||
| Трусы Лея нашла их в нижнем ящике - под ночными рубашками, которые пахли мочой и мятным кремом, и аптечными чулками, где резинка уже въелась в ткань навсегда. В том ящике, куда тело убирает себя, когда перестаёт обещать что-либо, кроме запаха, выделений и очереди к врачу. Чёрные кружевные трусы. Новые. С биркой. Она сунула руку и сначала подумала: тряпка. Но пальцы поняли раньше головы - скользнули по кружеву, зацепились за дырочку, и Лея вдруг ощутила собственное тело - то место, о котором обычно вспоминаешь только тогда, когда оно болит, кровит или требует туалета. Вот что делают такие вещи: они натягивают чужое бельё на твои нервы. Она вытащила их на свет. Квартира пахла лекарствами, застарелым потом и сладковатой гнильцой похоронных хризантем. За окном Монреаль гремел баками - город вывозил своё дерьмо, пока Лея сидела на полу, раздвинув колени, и пялилась на материнскую промежность, которой никогда не должна была касаться даже взглядом. Но размер был её. Размер матери. И это было неприлично не в кружеве, не в чёрном цвете, а в том, как ткань легла на ладонь - там, где бёдра, где лобок, где в последние месяцы торчала трубка и кожа слезала кусками. "Господи, да она, похоже, всё ещё хотела кого-то к себе в трусы. Семьдесят четыре года, памперс в сумке - а туда же. И почему меня это бесит? Потому что мать. Нет. Не потому, что мать. Потому что мёртвая. Нет, тоже не то. Потому что мать успела захотеть, а она нет." Слово "мать" вдруг перестало закрывать ровно ничего. Под ним шевелилось что-то живое. Не молодое. Не красивое. Просто живое. И именно это было труднее всего простить мёртвому человеку Лея положила трусы на покрывало - прямо во вмятину, где три недели лежало тело, у которого она подтирала кал. Это тело можно было мыть, поворачивать, мазать кремом между ног, делать вид, что не замечаешь, как сморщилась вульва. Больное тело матери было унизительным, но чистым. Смерть сделала его официальным. А трусы - нет. Они пахли магазином, синтетикой и ничем. И это ничего было хуже любого трупного запаха. В пакете из магазина на Saint-Laurent лежал чек. Три года назад. Матери - семьдесят четыре. Она уже забывала выключать газ, но ещё ходила сама. Уже носила в сумке памперс на всякий случай. И в тот же год она выбрала чёрное кружево. Скидка двадцать процентов. Лею ударила именно скидка: желание, уценённое до двадцати процентов, переставало быть тайной. Становись фактом. Рука, которая чистила картошку, держала ложку, гладила Лею по голове, - та же рука трогала эту ткань там, где растёт седой волос. И Лея вдруг почувствовала, как у неё самой намокают трусы. Тело отозвалось раньше мысли. Так иногда бывает со страхом. Или со стыдом. Или с теми состояниями, где одно легко принять за другое. Она вспомнила Нору. Не любовницу. Слово слишком приличное. Нора была студенткой с жирными бёдрами и ртом, который задавал вопросы так, будто уже лизал ответ. Лее тогда было сорок девять. Она носила хлопковые трусы пачками по три штуки, брилась редко и считала себя зрелой. Нора пришла вернуть книгу. Ноябрь, мокрый снег, запах шерсти. На кухне Нора наклонилась за упавшей ложкой, и Лея увидела край её трусов - розовых, из сеточки. Тогда она не знала, что хочет. В коридоре Нора поцеловала её. Лея помнит не поцелуй, а то, как тело откликнулось раньше неё самой. Сухо. Болезненно. Будто много лет лежавшая под замком дверь вдруг попробовала открыться изнутри. - сухо, больно, как будто проснулась после спячки. Нора ушла. Лея стояла в спальне, спустила свои телесные трусы и посмотрела на себя в зеркало. Там была не женщина. Там была папка с надписью порядочность. Через неделю она купила бордовые кружевные. Примерила. Посмотрела на лобок в зеркале. Испугалась. Спрятала в ящик - тот же самый, где теперь лежали материнские. Пришла мать, искала полотенце, открыла ящик. Лея успела закрыть. Её тошнило весь вечер от мысли, что мать могла увидеть - не трусы, а дверь, которую Лея сама не решалась открыть. Наутро она выбросила бордовые в бак у метро. Не надев. Из отвращения не к себе, а к возможности быть найденной. Теперь найденной оказалась мать. Лея отнесла трусы в ванную. Взяла в руки. Почувствовала, как кружево царапает подушечки пальцев. И вдруг прижала их к лицу. Глубоко вдохнула. Там пахло хлопком, магазином и - ей показалось? - чем-то сладковатым, тёплым, таким же, как от материнской шеи, когда та наклонялась поцеловать перед сном. Лея кончила? Нет. Но что-то кончилось в ней. Та грань, где дочь перестаёт быть дочерью и становится просто женщиной, которая держит в руках бельё другой женщины. Она открыла кран, налила в таз воды. Сыпанула порошка. Новую вещь не стирают. Тем более мёртвую. Тем более такую. Но руки уже знали: они учились у матери, как стирать чужой срам. Чёрная ткань обмякла, прилипла к пальцам, облепила ладонь - как слепок промежности, которой больше нет. Лея тёрла осторожно, зачем-то намыливая то место, где должна быть резинка на лобке. Вытянула нитку. Сказала вслух: "Прости". Но не мать просила. Не себя. Просто в комнате на секунду оказался тот, кто смотрит, как взрослая баба стирает трусы покойницы, и не отворачивается. Она повесила их на край ванны. С них капало. Вода падала на эмаль - ровно, часто, как отсчёт. Никакого понимания не пришло. Только влага на пальцах и тупая правда: мать хотела. Низом живота, дурью, остатком крови - как угодно, только не так, как дочери удобно помнить. В семьдесят четыре. С забытым газом и памперсом в сумке. Хотела настолько, что пошла в магазин, выбрала чёрное кружево, заплатила двадцать процентов. И Лея вдруг с ужасом поняла, что не знает, чего хочет сама. Норы? Мужчин? Трусов? Смерти? В спальне остался чек. На кухне - стакан воды. Телефон звонил: сестра, риелтор, чужие голоса, которые помогают смерти стать расписанием. Лея не отвечала. Она смотрела на чёрные трусы, с которых капало в таз. Завтра она их выбросит. Или наденет. Или положит в свой ящик - под хлопковые пачки по три штуки. Мир требует категорий, особенно после похорон: документы к документам, лекарства в мусор, посуду родственникам, одежду в пакет, фотографии в коробку. Но в ванной, на краю белой эмали, висело то, что не лезло ни в одну. С них всё ещё капало. И Лея вдруг расстегнула джинсы, спустила свои удобные трусы и села на унитаз. Не потому, что хотела писать. Просто захотела почувствовать, как холодный воздух касается там, где мать когда-то вытирала её маленькую, орущую, мокрую, всю принадлежащую матери. Она сидела, раздвинув колени, взрослая баба в ванной покойницы, и ждала не удовольствия, нет, Господи, какое там удовольствие, а хоть какого-нибудь ответа снизу, из того места, которое всю жизнь то прятали, то мыли, то запрещали, то проверяли на кровь, на запах, на приличие. И ничего не почувствовала. Только край унитаза под бёдрами. Только стыд от того, что она вообще это сделала, и облегчение от того, что мать не видит. Или видит. Какая разница. Мёртвые, если и видят, то уже без права вмешиваться. Лея посидела ещё немного, как дура, как девочка, которую оставили одну в чужом теле, потом натянула трусы обратно, не вытираясь, потому что вытирать было нечего. В таз за её спиной падала вода. Ровно. Часто. Будто чёрное кружево продолжало делать своё дело вместо неё.
|