|
|
||
| Вмятина на её кровати Он таксист. Шестьдесят лет. "Рено" девятого года, салон пахнет блевотиной и хвойным освежителем. Ночная смена. Возит пьяниц, шлюх, менеджеров с галстуками набекрень. Радио сломано. Ловит только шипение. Шипение. Пауза. Шипение. Она села у Гар дю Нор. Час ночи. Женщина лет пятидесяти, плащ, сумка, лицо усталое не от дня - от жизни. Он глянул в зеркало заднего вида и замер. Не узнал. Лицо было чужим. Но что-то дрогнуло. Форма скул. Разрез глаз. Или то, как она поправила волосы - пальцами от виска к затылку. "Откуда?" - подумал он. "Где я это видел?" Она назвала адрес. Вильнёв-ла-Гаренн. Он кивнул. Поехал. Она молчала всю дорогу. Он смотрел на неё в зеркало. Лоб, ресницы, губы без помады. И вдруг понял. Не умом - животом, где живёт старая тоска, которую не вытравишь дешёвым виски. Её сестра. Она упоминала её. Та, с которой он провёл одну ночь полтора года назад. Она работала в баре. Он приехал из Лилля в командировку. Ещё до переезда сюда, до такси. Она пила "Рикард" с содовой, смеялась и показывала дыру в зубе. Он запомнил дыру. И шрам на левой груди. Она сказала: "кошка поцарапала". Они трахались в её квартире, на той же Вильнёв-ла-Гаренн. Она кончила первая, потом он. Потом она закурила, лёжа на спине, и пепел упал ей на живот, прямо в пупок. Она не стряхнула. Сказала: -- Пусть лежит. Утром он уехал. Больше не видел. Звонил пару раз. Она отказывалась от встречи. Через полтора года бармен сказал: умерла. Рак. Он не печалился глубоко. Не ездил на похороны. Что помнить? Одна ночь. Но помнил дыру в зубе, шрам, пепел в пупке. И запах - дешёвый табак, ваниль, немного пота на подушке. Теперь её сестра сидела в его машине. Те же скулы. Те же пальцы. Он ничего не сказал. У подъезда она полезла за деньгами. -- Не надо, - сказал он. - Помочь с сумкой? Она удивилась. Такое не предлагают. Но кивнула. В квартире пахло пылью и тем особым запахом, который остаётся после живого человека, когда живого уже нет. Не трупный запах. Другой. Запах привычек. Чая. Кремa для рук. Старой ткани. И сквозь всё это - табак и ваниль. Он узнал этот запах сразу. Она прошла на кухню, загремела чайником. -- Я сейчас, - сказала она. - Проходите. Он остался в коридоре. Заглянул в дверь слева. Спальня. Кровать не застелена. Простыня сбилась, одеяло сползло на пол. На матрасе - вмятина. Глубокая, тёмная в свете ночника. Форма тела. Лежащего на боку. Колени поджаты к животу. Он узнал эту вмятину. Не сразу. Сначала это был просто старый матрас. Потом - нет. Та же ямка. Тот же прогиб. Поясница, бедро, бок. Как тогда, когда она лежала после секса и курила, а пепел падал ей на живот. Вот что осталось. Не фотография. Не письма. Продавленная пена. Пружины, которые помнят вес. Ткань, которая помнит пот. Тело сгнило, а форма осталась. Глупо. Но он стоял и смотрел. И у него член начал думать о ней. Не о женщине даже. О следе. О месте, которое она продавила и бросила, сама не зная для кого. Он вошёл. Опустился на колени перед кроватью. Потом лёг на живот, лицом во вмятину. Матрас был холодный, жёсткий. В глубине, там, где вмятина переходила в ямку, он почувствовал запах. Слабый. Почти выдуманный. Кислое, сладкое, старая кожа. Табак. Ваниль. Он закрыл глаза. "Ты", - подумал он. И больше ничего. Он расстегнул ремень. Штаны сползли тяжело, почти стыдно. Член был вялый. Старый. Не успел ещё хорошо подумать. Но когда он потёрся о простыню, о край вмятины, член поднялся. Не моментально. Как больной палец. Как собака, которую позвали чужим голосом. Он двигал бёдрами, не поднимаясь. Носом упирался туда, где когда-то могла быть её поясница. Или позвоночник. Или ничего. Ткань тёрла кожу. Пружина под ним тихо щёлкнула. Это была не она. Даже не память о ней. Место. Он тёрся о место. О пустоту, у которой остались очертания. Он кончил коротко. Жидко. Почти без удовольствия. Сперма впиталась в простыню там, где вмятина темнела сильнее. И в этот момент скрипнула дверь. - Чай. Он не повернулся. Понял - сестра стояла в дверях. В руке кружка с чаем. Смотрела на его голый зад, на руку, на вмятину на матрасе. Он закрыл глаза. Застыл с членом в руке. -- Ты знал её, - сказала она. Не вопросом. Он молчал. -- Она говорила о тебе, - сказала сестра. - Ты мужчина из Лилля. У которого член влево кривой. Он открыл глаза. -- Влево? - удивился он. Она поставила кружку на тумбочку. Сняла плащ. -- Я тоже так делаю, - сказала она. Она позволяла мне приходить сюда с мужчинами до развода. Она разделась. Легла рядом с ним во вмятину слева. И влезло почти идеально. -- Я знаю, кто ты, - сказала она. - Ты тот, кто звонил ей, но не приехал на похороны. Я тоже не ходила на похороны своего бывшего. -- Я не знал, - сказал он. - А переехал из Лилля уже позже. -- Никто не знал, - сказала она. - Никто ничего не знал. Она сама узнала о болезни сразу после вашей встречи. И умерла одна, на этой кровати. А я нашла её утром. Она лежала на боку - вот так, с поджатыми коленями. Простыня была мокрая. Не от того. От пота. Она всегда потела, когда проходила боль. Он не знал, что сказать. Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Глаза у неё были другие. Серые. У той были карие. -- Останься, - сказала она. Он остался. Они лежали рядом, в одной вмятине. Молчали. Он слышал её дыхание - ровное, спокойное, не похожее ни на что. Она повернулась на бок и положила его руку себе на талию. Кожа была тёплой. Живой. Не той. Другой. Он не заметил, как уснул. Разбудил его свет - серый, утренний, через занавеску. Сестра, видимо, только что вставшая - стояла рядом и гладила его руку. Он посмотрел на левую сторону кровати. Вмятина стала шире. -- Мне надо уходить. А ты спи. На кухне оставлю записку. После её ухода он встал, оделся. На кухне чайник был холодный. На столе лежала записка: "Приезжай в следующем месяце. Четверг. Я буду". Он сунул записку в карман. Вышел. Сел в "Рено". Завёл мотор. Включил радио. Шипение. Не ехал. Чего-то ждал. Поднёс пальцы к носу. Вдохнул. Пахнут. Кисловатый запах. Чуть сладковатый. Он удивился, но догадался. Или не догадался. Просто сидел и нюхал пальцы, как последний идиот. Пахло женщиной, когда она одна. Когда никто не смотрит. Когда ночь длинная, а тело всё равно требует своего, даже если в этом уже нет ни радости, ни желания, ни молодости. Запах старого йогурта на излёте. Морской гальки, если разбить ракушку ногой. Сырости в подвале, где сушат бельё. Мыла. Соли. Чужого дыхания, запертого на ночь. Он вытер пальцы о рубашку. Нажал на газ. Радио зашипело громче. Шипение. Пауза. Шипение.
|