|
|
||
| Апельсини
Он остановился перед ящиком. За спиной кто-то толкнул его тележкой. Он не обернулся. Смотрел на последнюю букву. На это идиотское "и", прилепленное к слову как дешёвый бантик к похоронному венку. Софи всегда так писала. "Апельсини", "мандарини", "магазини". Он поправлял её сначала мягко, потом зло, потом уже не поправлял, потому что понял: это не ошибка, а привычка рта, вынесенная на бумагу. Она будто не писала слово, а произносила его пальцами. Последняя буква у неё всегда становилась мягче, тоньше, почти жалобнее. Как голос, когда она просила не включать свет. Как дым, когда она выпускала его через нос и улыбалась не ему, а своему отражению в кухонном окне. Софи не было девять лет. Умерла не красиво. Никто не умирает красиво, это потом родственники моют лицо, закрывают рот и делают вид, что человек наконец-то стал приличным. Она умерла в больнице, злая, жёлтая, с сухими губами, всё время требовала воды и ругалась на медсестру, которая ставила стакан не с той стороны. Он тогда уже не был её мужем. Не был любовником. Не был никем. Просто пришёл, потому что кто-то должен был прийти. А теперь вот она стояла перед ним в гастрономе не телом, не голосом, не фотографией, а неправильной буквой на картоне. Вот это и есть вся нежность, подумал он. Не грудь. Не шея. Не постель. А грамматическая грязь, которую человек оставляет после себя, как пепел в блюдце. Он снял табличку. Просто вынул её из проволочного держателя и сунул под пальто. Вор. Старик ворует чужую ошибку. Не бутылку. Не сыр. Не деньги из кассы. Ошибку. Потому что всё настоящее всегда выглядит жалко, если вынести его под лампы супермаркета. Любовь - это не кольцо и не поцелуй у моря. Любовь - это когда ты девять лет живёшь без женщины, а потом у тебя подгибаются колени от слова "апельсини", написанного рукой какого-то студента из овощного отдела. Дома он положил картонку на стол. Квартира на улице дю Плат пахла пылью, старым табаком и мокрой шерстью пальто. Радио у него работало плохо: ловило одну станцию, потом срывалось в шипение, потом снова вытаскивало из воздуха кусок песни, как рыбак вытаскивает из канала рваный пакет и делает вид, что это улов. Он включил его не для музыки, а чтобы кухня не смотрела на него слишком прямо. На столе стояла бутылка красного, дешёвого, кислого. Он налил в стакан. Выпил. Надел очки и посмотрел на табличку "Апельсини". Синяя линия маркера чуть расплылась в волокнах картона. Последняя буква была кривее остальных. Именно так. Не похоже - так. Как будто Софи на секунду вернулась не в мир, а в ошибку. -- Ты слышишь, а? - сказал он в пустую кухню. - Ты всё-таки нашла способ писать мне после смерти. Он взял ручку и на обороте старого конверта написал: "апельсини". Посмотрел. Не то. Слишком ровно. Написал ещё раз. Опять не то. Третий раз. Четвёртый. Потом стал писать быстрее, злее, почти не глядя: "апельсини апельсини апельсини". Бумага покрывалась синими и чёрными словами, а он всё не мог попасть в её ошибку. Потому что ошибка - это не отсутствие правила. Ошибка - это тело, которое прошло через слово и оставило в нём свою походку. У каждого человека своя неграмотность. Свой запах в буквах. Свой способ калечить язык, чтобы язык наконец стал живым. Он вспомнил её записки. "Купи апельсини". "Не забудь сигарети". "Я в магазини". Он тогда злился. Говорил: тебе сорок шесть, Софи, ты не девочка с окраины, можно уже запомнить. Она пожимала плечом, прикуривала, оставляла помаду на фильтре и отвечала: "А тебе можно уже умереть от своей правильности, но ты почему-то живёшь". Он хлопал дверью. Она смеялась. Смех у неё был плохой, хриплый, с кашлем в конце. В нём всегда будто лежал маленький кусок стекла. Он писал до полуночи. Потом до часу. Пальцы испачкались чернилами. Запястье заболело. На столе лежали листы, конверты, обороты счетов за электричество, клочки газет - всё в одном слове. "Апельсини". Он не думал о ней голой. Не мог. Тело давно рассыпалось на отдельные нелепые куски памяти: локоть у раковины, пятка на простыне, морщинка над губой, мокрая прядь у виска. Один апельсин раскатился по столу, он разломил его ногтем, и дольки раскрылись влажно, туго, стыдно - как её половые губы, когда она лежала на боку и смеялась, потому что ему опять мешали очки. Он сразу отвернулся. Не от стыда. От точности. Память иногда попадает в цель так низко, что хочется дать ей по морде. А слово держалось целиком. Одно слово оказалось крепче тела. Тьфу. Человек живёт, кричит, хочет, врёт, моется, стареет, пахнет потом и кремом, а потом исчезает, и всё, что остаётся, - неправильная буква, которую чужая рука вдруг повторила у ящика с фруктами. Под утро он встал, взял украденную табличку и прикрепил её магнитом к холодильнику. Рядом висел список лекарств, квитанция за газ и фотография, где Софи ещё молодая, но он на неё почти не смотрел. Фотография была слишком честной и поэтому врала. Лицо всегда врёт после смерти. Оно начинает притворяться главным. А главным было не лицо. Главным было это "и" в конце. Маленький хвостик её упрямства. Дешёвая запятая, которую она поставила после себя вместо могильного камня. Радио зашипело. Потом из шипения вышел мужской голос, старый, прокуренный, с такой хрипотцой, будто он пел не горлом, а наждачной бумагой. Песня была про любовь, конечно. Все старые песни врут про любовь, потому что если сказать правду - никто не купит пластинку. Он слушал и смотрел на холодильник. "Апельсини". Слово висело между квитанцией и лекарствами, как маленькая икона для тех, кто давно не верит ни во что, кроме мусора, который переживает людей. Он подошёл ближе и исправил список покупок на дверце. Там было написано: "молоко, хлеб, апельсины". Он зачеркнул последнюю букву. Написал сверху "и". Получилось "апельсини". Потом рядом: "мандарини". Потом: "сигарети". Потом: "таблетки от давлени". Он смотрел на эти испорченные слова и чувствовал не радость, не горе, не облегчение. Ничего такого чистого. Просто в кухне стало чуть теснее, будто кто-то вошёл и встал за его спиной, не касаясь, не говоря, только дыша своей старой орфографией. Утром он пошёл обратно в гастроном. Не чтобы вернуть табличку. Наоборот. Он купил апельсины, самые мягкие, с пятнами, почти испорченные. Кассирша пробила их молча. На чеке было напечатано правильно: "апельсины". Он посмотрел на это слово и почувствовал к нему брезгливость. Правильное слово было мёртвым. Гладким. Стерильным. Как больничная простыня после стирки. Он вышел на улицу, сел на скамейку возле вокзала и ручкой исправил чек. Одну букву. Только одну. Этого хватило. Поезда приходили и уходили. Чемоданы катились по плитке. Голоса смешивались с тормозным скрежетом, с объявлениями, с кашлем старика у кофейного автомата. Он сидел, ел апельсин за апельсином, складывал кожуру в пакет и смотрел на чек. Сладкий сок лип к пальцам. Под ногтями оставался оранжевый запах. Где-то рядом играла уличная гармошка - не мелодию, а две ноты, потом пауза, потом снова две ноты, как будто музыкант тоже забыл слово и пытался подобрать последнюю букву. Он засунул чек во внутренний карман пальто. Там, у груди, бумага тихо шуршала, когда он дышал. Не сердце. Не память. Не Софи. Просто чек с исправленной ошибкой. Но теперь город был заражён. Апельсини. Мандарини. Сигарети. Магазини. Он шёл по улице и мысленно портил вывески, объявления, меню, ценники, всё подряд. Правильные слова становились чужими. Ошибочные - родными. И в этом была вся его оставшаяся близость к ней: не воскресить, не простить, не понять, а продолжать калечить язык в том месте, где она когда-то оставила пальцы. Вечером он вернулся домой, сел на кухне и не включил свет. Радио молчало. Холодильник гудел. На дверце висела табличка: "апельсини". Он долго смотрел на неё, потом сказал вслух, очень тихо, почти без голоса: -- Апельсини. Слово прозвучало неправильно. Значит, живо. Холодильник щёлкнул и замолчал. Потом снова загудел. Пауза. Гул. Пауза. Снаружи проехал последний автобус. В кухне ничего не изменилось.
|