После прохода

Утром ей выдали резиновые сапоги на размер больше, рукавицы с мокрыми краями и участок от угла до водосточной решетки.

Участок был знакомый: витрина с треснувшим стеклом, серый фасад, выбоина у бордюра, где всегда стояла вода, и чугунная решетка, забитая окурками, песком, бумажными обрывками. В решетку набивалось всё, что приносила улица. Потом это надо было выковыривать прутом.

Начальник стоял у поливальной машины. Говорил быстро. Видно было, что ему уже объяснили важность дня, но людей не дали.

-- После колонны сразу воду. - сказал он.

Она поправила рукавицу.

-- Всю улицу?

-- Всю. От угла до решетки. Чтобы к вечеру чисто.

Он посмотрел на мостовую, потом на окна. В окнах уже стояли люди.

-- Сама понимаешь.

Она понимала не всё, но спорить было не о чем.

Шланг лежал на мостовой тяжелой черной кишкой. Металлический наконечник нагрелся еще до воды. Внутри уже держалось давление. Если взять плохо, дернет по ноге. Она это знала. Один раз зимой так ударило дворника, он потом неделю хромал.

Толпу начали ставить заранее. Милиционеры не кричали, только двигали людей плечом и рукой. Женщины в платках, старики, мальчишки, военные без рук, женщины без мужей, дети на плечах. Один ребенок плакал от жары. Отец держал его за щиколотки и говорил:

-- Потерпи. Сейчас увидишь.

Что именно он должен был увидеть, ребенок не понимал.

Она стояла у машины. Ее работа должна была начаться после чужой. До этого надо было ждать.

Из-за поворота сначала пришел звук. Не шаг, как у своих на параде, а сбитое шарканье. Много ног шло не вместе. Будто приказ давно закончился, а идти всё равно надо было.

Первые показались генералы.

Их узнали сразу. Не по виду. По тому, как на них смотрели. Они были без прежней тяжести. Серые лица, длинная дорога в глазах, рот у одного приоткрыт. Один шел прямо, почти слишком прямо. Это не понравилось толпе. Другой смотрел под ноги.

-- Гляди. - сказала женщина за спиной.

-- Эти?

-- А ты кого ждала?

Потом пошли остальные.

Их было много. Сначала каждый был отдельным. Потом лица стали повторяться. Шинели без ремней, грязные обмотки, худые шеи, сапоги, чужие руки. Молодые попадались часто. Слишком часто. У некоторых еще не было лица взрослого человека. Это мешало смотреть.

Люди кричали. Не все. Кто-то молчал. Кто-то плевал. Кто-то смеялся не вовремя. У многих было за что кричать. Это было видно и без слов. Черные платки. Пустые рукава. Женщины, которые держали детей так, будто держали сразу и ребенка, и умершего мужа. Старик у витрины снял кепку, потом надел обратно.

Она держала наконечник шланга двумя руками. Воды еще не было. Рукавицы внутри промокли, пальцы скользили.

Один пленный повернул голову к тротуару. Не вызывающе. Просто услышал крик. Женщина плюнула. Плевок упал перед ним на мостовую. Он переступил через него осторожно, как через лужу.

Кто-то засмеялся.

Пленный пошел дальше.

Она смотрела на них и старалась смотреть правильно. Немцы. Враги. Те, из-за кого третий месяц нет письма от сына. Те, из-за кого в соседнем доме у Федосьи похоронка пришла сразу на двоих. Те, из-за кого в очередях говорили тише, когда речь заходила о Белоруссии.

Но у одного развязалась обмотка. Другой шел с закрытыми глазами и открывал их только перед выбоиной. Третий всё время облизывал губы. Четвертый держал руку у живота. Так смотреть было труднее.

Один упал.

Не сильно. Ноги подогнулись, и он сел на мостовую, будто хотел поправить сапог. Конвоир дернул его за плечо. Пленный рядом наклонился, но на него крикнули, и он сразу выпрямился. Упавший поднялся сам. Сначала на одну руку, потом на колено, потом встал. Больше всего он боялся задержать колонну.

-- Добить бы всех. - сказал кто-то сзади.

Она не обернулась. Фраза была понятная. На такую фразу не отвечают.

Ближе к ее участку шел молодой. Почти мальчик. Рукав у него был порван, под ним виднелась грязная повязка. Он не смотрел на людей. Смотрел на мостовую. Поднимал ногу, ставил, поднимал другую. У его шинели не хватало пуговиц. Одна еще держалась на нитке.

Она почему-то увидела именно ее.

Пуговица болталась на длинной нитке, черная, маленькая, чужая. Потом нитка оборвалась. Пуговица ударилась о камень, подпрыгнула и покатилась к ее сапогу.

Мальчик ее не увидел. Или увидел, но не мог остановиться.

Пуговица остановилась у самого носка.

Она могла бы не двигаться. Тогда ее затоптали бы. Или смыло бы потом. Или какой-нибудь мальчишка бросился бы за ней, если заметил.

Она накрыла пуговицу сапогом.

Сама не поняла зачем.

Сапог был большой, резина толстая. Под подошвой ничего не чувствовалось. Только нога стояла не так, как раньше. Чуть напряженнее.

Колонна шла дальше.

Потом лица перестали задерживаться. Остались спины, пыль, кислый запах, шарканье, окрики. Толпа тоже устала. Кричали меньше. Смотрели уже не так жадно. Не потому, что жалели. Просто глаз не выдерживал столько одинакового.

Последние ряды прошли тише. Замыкающие конвоиры шли быстро и жестко. Потом улица на несколько секунд осталась пустой. Не чистой, а пустой.

Начальник поднял руку.

-- Давай.

Вода пошла не сразу. Шланг дернулся, ударил ее по бедру, расправился. Из наконечника вырвалась мутная плотная струя. Она направила ее на мостовую.

Пыль поднялась запахом и сразу легла. Окурки, плевки, бумага, следы сапог, конская грязь, черная жижа у бордюра - всё двинулось к решетке.

Толпа еще стояла. Некоторые смотрели на воду. После воды можно было уходить. После воды улица снова становилась улицей.

Она работала.

У выбоины вода задержалась. Так и было утром ясно. Пришлось подойти ближе, поставить ногу у края и направить струю под углом. Пена закрутилась. Из-под нее выкатилась пуговица.

Та самая.

Или такая же.

Черная, без блеска, с ниткой в отверстии.

Теперь рядом почти никого не было. Женщина с ребенком уходила к углу. Милиционер пил из фляги. Начальник ругался у машины: где-то пережало рукав.

Пуговица лежала у водостока. Еще немного - и ее утянуло бы в решетку.

Она уменьшила воду, будто проверяла наконечник. Потом наклонилась и взяла пуговицу двумя пальцами. Положила в карман фартука.

Никто не заметил.

Это было хорошо. Если бы заметили, пришлось бы что-то объяснять. А объяснить было нечего. Она подняла вещь, которая два раза оказалась у нее под ногами.

К вечеру улица высохла. В выбоине еще темнела вода, но издалека ее не было видно. Трамвай звякнул на повороте. Люди шли по делам. Кто-то уже рассказывал тому, кто не видел, как их вели, сколько было, как один упал, как потом поливали.

В рассказах всё становилось ровнее.

Она сдала шланг. Сняла рукавицы. Сапоги оставила на ногах: до дома недалеко, а туфли всё равно промокли бы. Начальник посмотрел на участок и сказал:

-- Нормально.

Для него это была похвала.

Дома было тихо. Письма от сына не было. Никакого письма не было. На столе лежала газета, хлеб под полотенцем, у плиты стояла кастрюля с водой.

Она сняла сапоги у двери. Фартук повесила на гвоздь. Из кармана выпала пуговица, ударилась о пол и покатилась под табурет.

Она не сразу наклонилась. Спина болела.

Потом достала пуговицу, промыла под краном и положила на край раковины.

После воды она не стала чище. Только мокрой.

В комнате на полке стояла коробка. В коробке лежали вещи сына: две открытки, довоенная фотография, школьный значок, пуговица от гимнастерки. Он сам когда-то просил пришить ее крепче.

-- Там всё отрывается, мама. - говорил он.

Она открыла коробку. Посмотрела. Закрыла.

Эту пуговицу туда класть было нельзя.

Не потому, что немецкая. Просто у тех вещей был адрес. У этой адреса не было. Был день, улица, сапог и вода.

Она положила пуговицу на подоконник.

На следующий день мыла пол. Потом подоконник. Тряпка шла по дереву, собирала пыль, крошки, след от цветочного горшка. Дойдя до пуговицы, она остановилась.

Можно было поднять ее, протереть под ней и положить обратно.

Можно было выбросить.

Можно было наконец понять, зачем она лежит.

Она обошла пуговицу тряпкой.

Потом вымыла руки.

На улице открывали ставни. Кто-то смеялся. Город начинал день без ее участка.

Она посмотрела на подоконник. Чистое дерево. Серый свет. Черная пуговица. Вокруг нее узкий невымытый ободок пыли.

К вечеру ободок почти не был виден.

Пуговица осталась.