Комната 0

Тип документа: внутреннее свидетельство научного сотрудника
Архивный индекс: МН-0/15
Статус: не предназначено для публикации
Автор: не установлен
Примечание архивиста: документ обнаружен среди материалов, не вошедших в судебную опись по делу МL-42

До четвертого слушания комиссия не употребляла слово "комната" в официальных документах.

В предварительных заключениях говорилось о "фрагментах автобиографической памяти", "секторах диссоциативного доступа", "внутренне закрепленных речевых позициях". Последнее выражение предложил юридический отдел. Оно было достаточно широким, чтобы не выглядеть признанием, и достаточно точным, чтобы позволить задавать вопросы.

Слово "комната" появилось сначала в показаниях.

Потом в расшифровках.

Потом в рабочих заметках.

К концу второго месяца оно стояло уже без кавычек в двух внутренних письмах. В публичном протоколе кавычки сохранили. Это считалось компромиссом.

Я была одним из трех экспертов, утверждавших форму 17-Б: "Оценка субъектного статуса фрагментированного свидетельства". Название было неудачным, но заменить его не смогли. Все более короткие варианты звучали либо терапевтически, либо религиозно, либо опасно.

Форма имела шесть основных разделов.

Источник высказывания.

Доступ к автобиографической памяти.

Степень внушаемости.

Процессуальная ориентация.

Риск дестабилизации.

Пригодность к использованию в судебном производстве.

Седьмой раздел существовал только в проекте. Его убрали после замечания Министерства юстиции.

"Считать ли высказывание показанием лица?"

Юристы сказали, что это преждевременно.

Они были правы.

В деле Марианны Л. многое требовало преждевременных слов.

Она была одной из сорока двух заявителей по объединенному иску против университета, больницы и федеральных ведомств. В медицинской карте за 1961 год значилось: тревожное расстройство, истерические проявления, резистентность к лечению. В архиве больницы, открытом через шестьдесят лет, те же процедуры назывались иначе: изоляционная терапия, аудиостимуляция, индукция регрессии, депаттернинг.

Это не было признанием умысла.

Это было признанием метода.

Марианне было семь лет, когда ее впервые поместили в белую комнату. Так она называла ее позже. В журнале палаты комната называлась "среда сенсорного ограничения". Различие было важным только для тех, кто не провел там ни одной ночи.

На первом слушании Марианна говорила спокойно. Ей было семьдесят два. Она носила серый костюм, застегнутый на все пуговицы, кроме верхней. Верхняя пуговица отсутствовала. На ее месте была маленькая нитяная звездочка.

Ее терапевт, доктор Нил Кастро, сидел справа. Перед началом он попросил разрешить Марианне держать в руке карандаш. Судья спросил, является ли карандаш медицинской необходимостью.

Кастро ответил:

-- Нет. Это способ остаться здесь.

Разрешение дали.

Первые два часа не случилось ничего, что не укладывалось бы в обычную травматическую память. Марианна путала даты, избегала имен, иногда говорила во множественном числе. Это было ожидаемо.

Затем адвокат больницы спросил, видела ли она человека, которого в материалах называли доктором Х.

Марианна посмотрела на карандаш.

-- Я нет.

-- Кто тогда?

Она ответила не сразу.

-- Та, которая была в комнате с красными стульями.

В протокол внесли: "свидетель использует метафорическое обозначение эпизода".

На следующий день она сказала:

-- Это не метафора. Метафора ничего не запирает.

После этого слово "комната" стало проблемой.

Мы не могли принять его буквально. Принять буквально значило бы признать, что внутри одного юридического лица существуют раздельные зоны свидетельства, каждая со своим доступом, возрастом, сопротивлением и правом на молчание. Суд не имел для этого языка.

Мы не могли и отвергнуть его. Отвержение означало бы, что человек, чью память десятилетиями разрушали процедурно, должен теперь свидетельствовать именно так, как свидетельствуют люди с неповрежденной памятью.

Это было удобно.

И непригодно.

Комиссия ввела временное понятие: "комната-контейнер". В пояснении говорилось, что термин не описывает онтологический статус внутренней структуры, а служит для навигации по речевым позициям пациента.

Это было осторожно.

Через неделю терапевты начали использовать термин в клинических заметках.

Через две недели адвокаты стали спрашивать: "К какой комнате относится это воспоминание?"

Через месяц судья сказал:

-- Попросите следующую комнату уточнить дату.

Он сам остановился после этой фразы.

В протокол она не вошла.

Я ее записала.

Не в основной блок. На полях.

У Марианны было девять устойчивых комнат.

В детской комнате находилась девочка шести или семи лет, которая не знала, что война закончилась. В комнате с красными стульями находилась женщина, описывавшая врачей по запаху табака и кожаных ремней. В комнате без пола был голос, который не мог говорить стоя. В коридоре находился курьер. Он передавал отдельные фразы и числа, но не объяснял их.

Была еще служебная лестница. О ней Марианна говорила только в третьем лице.

-- Там нельзя задерживаться.

-- Почему?

-- Там считают.

-- Кто считает?

-- Не кто. Считается.

Форма 17-Б не была рассчитана на безличный залог.

Мы добавили приложение 17-Б/2: "Высказывания без идентифицируемого источника".

Это приложение должно было исключить мистификацию.

Оно сделало обратное.

Третье слушание началось с архивной сверки. В комнате с красными стульями Марианна назвала фамилию медсестры, которой не было в переданных документах. Адвокат больницы заявил, что фамилия могла быть услышана от другого заявителя. Это было возможно.

Затем курьер назвал номер подвального крыла: С-4.

Такого номера не было в плане больницы, предоставленном суду. На плане подвал делился на А, В и С. Внутри С были три помещения.

Слушание остановили.

Через пять дней из федерального архива пришел дополнительный лист. Он не был засекречен. Его просто неправильно индексировали. На листе было указано: "С-4: аудиокомната, временно переоборудована, доступ ограничен".

После этого юридический отдел попросил нас оценить риск "непрямого подтверждения спорной внутренней архитектуры".

Это была хорошая формулировка. Она позволяла признать совпадение и не признать его значение.

Я подписала заключение.

В тот вечер я впервые открыла старую статью Маркуса Вейса, моего научного руководителя.

Статья называлась "Контейнерная память и терапевтическое распределение аффекта". Она вышла в 1978 году в журнале, который давно перестал существовать. Я знала ее название, но никогда не перечитывала полностью. Маркус редко говорил о раннем периоде. Когда говорил, называл его "неуклюжим временем".

В статье не было жестокости.

Это было хуже.

Текст был аккуратен, почти скромен. Маркус рассматривал случаи, когда пациенты создают внутренние отделения для непереносимых переживаний. Он не оправдывал насилие. Он даже предупреждал против агрессивных методов восстановления памяти.

Но в сноске на третьей странице он ссылался на неопубликованный клинический материал "группы М.".

И употреблял выражение "контейнерная сегрегация".

Я перечитала эту сноску несколько раз.

Сама фраза ничего не доказывала. Тогда многие пользовались сходной терминологией. Она могла означать что угодно.

На следующий день я увидела ту же фразу в старом внутреннем отчете больницы.

"У пациентки Л. достигнута контейнерная сегрегация реактивного материала. Доступ возможен при повторной стимуляции."

Подписи не было.

Только инициалы: М.В.

У хороших людей тоже бывают инициалы.

Я не сообщила об этом сразу. Сначала я решила, что должна проверить источник. Потом - что не имею права вносить в судебное производство непроверенное совпадение. Потом - что мой конфликт интересов еще не наступил, потому что Маркус умер и не был стороной процесса.

Все три объяснения были допустимы.

Именно это делало их бесполезными.

Четвертое слушание назначили на понедельник.

Перед ним доктор Кастро попросил закрытую консультацию. Присутствовали судья, два адвоката, секретарь, представитель комиссии и я. Марианну не пригласили. Формально обсуждалась методика допроса, а не ее показания.

Кастро сказал, что появилась новая структура.

-- Еще одна комната? - спросил адвокат истцов.

-- Не совсем.

-- Объясните.

Кастро положил на стол папку. На обложке было написано рукой Марианны: "0".

-- Она не хранит эпизоды. Она хранит правила.

Судья попросил не использовать образные выражения.

Кастро кивнул.

-- Тогда так: при попытке получить доступ к отдельным воспоминаниям появляется речевая позиция, которая регулирует доступ к другим позициям. Она знает, какие вопросы можно задавать, а какие вызывают отказ, рвоту, потерю речи или суицидальный импульс.

-- Это защитный механизм?

-- Да.

-- Можно ли считать его свидетелем?

Кастро посмотрел на меня.

Я сказала:

-- Нет оснований.

Это было точно.

Кастро спросил:

-- Тогда можно ли его заставлять отвечать?

Никто не ответил.

В тот день мы впервые услышали Комнату 0.

Марианна вошла медленно. Она не держала карандаш. Это заметили все, но никто не внес в протокол. Верхняя пуговица на ее костюме была пришита. Нитяная звездочка исчезла.

Судья объяснил правила. Марианна слушала, не моргая. Когда он спросил, понимает ли она цель заседания, она ответила:

-- Цель - извлечение допустимого материала без признания источника.

Секретарь подняла голову.

Судья сказал:

-- Прошу отвечать только на вопрос.

-- Это был ответ.

Голос был ее. Интонация нет. Никакой театральности. Никакого детского изменения. Только ровность, в которой отсутствовало усилие быть человеком.

Адвокат истцов начал с простого:

-- Как нам к вам обращаться?

-- Никак.

-- Вы отказываетесь назвать себя?

-- У меня нет имени.

-- Тогда как вас обозначать в протоколе?

-- Источник 0.

Юрист больницы возразил против обозначения "источник". Судья предложил "позиция 0". Адвокат истцов предложил "фрагмент 0".

Марианна сказала:

-- Фрагмент предполагает целое.

Это тоже не внесли.

Я внесла.

Позиция 0 отвечала иначе, чем остальные. Детская комната путала время. Комната с красными стульями говорила только запахами, цветом пола, положением лампы. Курьер выдавал числа и обрывал фразы.

Позиция 0 не вспоминала.

Она классифицировала.

-- Вы являетесь частью личности Марианны Л.? - спросила я.

-- Да.

-- Вы обладаете самостоятельной памятью?

-- Нет.

-- Чем вы обладаете?

-- Доступом.

-- Доступом к чему?

-- К закрытым комнатам.

-- Кто их закрыл?

-- Сначала они. Потом мы.

-- Кто "мы"?

Пауза длилась восемь секунд. Я знаю, потому что потом проверяла запись.

-- Те, кто остался после правил.

Адвокат больницы попросил перерыв.

Он сказал, что происходящее напоминает терапевтически сформированную аллегорию и не может использоваться как доказательство. Адвокат истцов ответил, что вопрос не в аллегории, а в проверяемых сведениях. Судья попросил комиссию дать рекомендацию.

Комиссия была я.

По крайней мере в тот момент.

Я сказала, что допрос можно продолжить в ограниченном объеме, если вопросы будут направлены только на проверку внешних данных и не потребуют доступа к травматическому содержанию.

Это звучало разумно.

Кастро сказал:

-- Она не различает так. Для нее внешний код и доступ к травме находятся на одной двери.

Я спросила:

-- Каков риск?

-- После третьего вопроса - высокий.

-- Что значит "высокий"?

-- Потеря речи. Судороги. Самоповреждающий импульс.

-- На основании чего?

-- Она сказала: после третьего вопроса откроется Омега.

Юрист больницы почти улыбнулся.

-- Мы сейчас обсуждаем кодовые слова из интернет-форумов?

Кастро не изменил выражения лица.

-- Мы обсуждаем клинический риск у живой женщины.

Я попросила уточнить, говорила ли сама Марианна о самоповреждении.

Кастро ответил:

-- Не Марианна.

-- Позиция 0?

-- Да.

-- Тогда у нас нет независимого основания считать предупреждение достоверным.

Это тоже было точно.

Кастро сказал:

-- У вас нет независимого основания считать его недостоверным.

После перерыва судья разрешил задать два вопроса.

Я возразила.

Не против продолжения.

Против двух.

Я предложила один.

Это было названо щадящим решением. В протоколе так и записали: "По рекомендации эксперта Вейс допрос ограничен одним проверочным вопросом".

Один вопрос казался компромиссом между доказательственной ценностью и медицинским риском.

Сейчас я думаю, что компромисс иногда является способом сохранить чистоту рук при загрязнении решения.

Но тогда я так не думала.

Тогда я думала: один вопрос лучше, чем два.

Адвокат истцов спросил:

-- Назовите обозначение процедуры, примененной к пациентке Л. в помещении С-4 в период между 14 и 19 марта 1961 года.

Позиция 0 ответила сразу:

-- Слуховая петля с обратным именем. Внутренний код: М-17/Б. Внешняя запись: "седативная адаптация".

Секретарь перестала печатать.

Потом продолжила.

Я почувствовала не страх. Страх был бы проще записать. Я почувствовала, что в комнате изменился статус воздуха. До этой фразы мы спрашивали, можно ли верить поврежденной памяти. После нее мы спрашивали, кто имеет право пользоваться тем, что осталось после повреждения.

Судья объявил перерыв.

Марианна попыталась встать, но не смогла. Кастро подошел к ней. Она смотрела мимо него.

-- Вы завершили? - спросила она.

Судья не понял, что вопрос обращен не к нему.

Я поняла.

И не ответила.

Через десять минут у Марианны начались судороги. Через сорок минут она перестала говорить. На следующий день она не узнала адвоката. На второй день написала на листе: "Карандаш".

Кастро принес ей карандаш.

Она держала его двумя руками.

В медицинском приложении к протоколу я написала: "временное функциональное нарушение речи после процедуры ограниченного допроса".

Я могла написать "после принудительной активации позиции 0".

Это было бы спорно.

Я написала бесспорное.

Через неделю федеральный архив подтвердил наличие внутреннего кода М-17/Б. Внешняя запись действительно проходила как "седативная адаптация". Документ был в другом деле, закрытом по ошибке вместе с налоговыми актами исследовательского гранта.

После этого позиция больницы изменилась.

Не публично. Публично представители продолжали говорить о недопустимости спекулятивных реконструкций. В рабочих переговорах они предложили частичное урегулирование.

Сумма была большой.

Не настолько большой, чтобы называться признанием.

Марианна не присутствовала при переговорах. Ее интересы представлял адвокат. Это соответствовало правилам.

Через месяц комиссия готовила итоговое заключение. Текст должен был ответить на четыре вопроса.

Можно ли считать показания Марианны Л. процессуально пригодными?

Можно ли использовать сведения, предоставленные фрагментированными речевыми позициями?

Можно ли считать совпадение архивных данных и внутренних обозначений независимым подтверждением?

Нуждается ли суд в новой категории свидетельства для лиц с искусственно индуцированным диссоциативным повреждением?

На первые три вопроса мы ответили осторожно положительно.

На четвертый - уклончиво.

"Комиссия считает преждевременным введение новой категории свидетельства, однако рекомендует разработку специальных процедур для случаев устойчивого фрагментированного доступа".

Иными словами: нового субъекта нет, но правила для общения с ним нужны.

Юрист министерства сказал, что формулировка сбалансирована.

Я знала, что он прав.

Вечером я открыла черновик заключения и добавила сноску к разделу о М-17/Б.

"Источник 0 отказался подтвердить согласие на дальнейшее использование материалов после завершения процедуры".

Я не знала, откуда взяла слово "отказался". Позиция 0 не говорила этого. Она вообще больше не появлялась. Кастро сообщил, что доступ закрыт. Марианна снова могла говорить, но не о слушании. Когда ее спросили, согласна ли она на использование полученного ответа, она сказала:

-- Я не была в комнате, где это решили.

Юридически это не было отказом.

Юридически это было отсутствие процессуальной позиции.

На следующий день юрист министерства вернул мне файл с правками. Сноска была выделена желтым.

Комментарий: "Невозможно. Источник 0 не имеет статуса согласующего лица. Удалить".

Я удалила.

Потом восстановила в отдельном файле.

Потом снова удалила из основного текста.

Финальная версия заключения была принята единогласно. Мое имя стояло третьим. Подпись получилась неровной, потому что ручка зацепилась за волокно бумаги. Секретарь предложила перепечатать страницу.

Я сказала, что не нужно.

После утверждения все рабочие черновики подлежали уничтожению в течение десяти дней. Это правило ввели для защиты заявителей. Старые версии могли содержать нестабильные формулировки, непроверенные имена, материалы, способные причинить вред.

Правило было хорошим.

На восьмой день я открыла папку "Удалить после утверждения".

В ней лежали три файла.

"Заключение_финальное".

"Заключение_финальное_без_сноски".

"Комната_0_не_использовать".

Последний файл был создан в 23:14. Я не помнила, чтобы давала ему такое название. Это не доказывает ничего. В период работы над заключением я плохо спала, часто переименовывала документы и оставляла технические копии.

Я выделила файл.

В правой панели появилась первая строка.

"Источник 0 не давал согласия. Материал принят".

Ниже была вторая строка.

"Это административный факт".

Я закрыла предварительный просмотр.

Файл следовало удалить.

Я не открыла его.

Я не удалила его.

На десятый день система автоматически перенесла папку в архив временного хранения, потому что в одном из файлов отсутствовал служебный индекс уничтожения.

Я могла исправить индекс.

Не исправила.

Через три месяца дело Марианны Л. завершилось урегулированием. Формулировка соглашения исключала признание ответственности, но предусматривала компенсацию, медицинское сопровождение и закрытый мемориальный фонд для заявителей.

Газеты написали о "частичной победе жертв старой психиатрии".

Ни одна газета не написала о Комнате 0.

Это было правильно.

И недостаточно.

Маркуса Вейса в документах не упомянули. Его инициалы остались в неопубликованном приложении к архивной сверке. Я не стала требовать отдельного рассмотрения. Могла бы. Не стала.

За неделю до смерти Марианна передала Кастро конверт. Он был адресован комиссии. Внутри лежал карандаш и лист бумаги.

На листе было написано:

"Я не знаю, кто отвечал. Но после этого мне вернули голос не весь".

Кастро отправил копию в архив дела.

Оригинал вернули мне, потому что комиссия уже была распущена, а мой кабинет числился последним действующим адресом.

Я должна была передать его в общий архив.

На конверте не было архивного номера.

Без номера документ не существовал.

Я положила карандаш в верхний ящик стола. Лист оставила в папке с черновиками.

Через месяц пришло автоматическое уведомление: "Временное хранение материалов дела МЛ-42 подлежит завершению. Подтвердите уничтожение неиндексированных файлов".

В списке был один файл.

"Комната_0_не_использовать".

Рядом стояли две кнопки.

"Подтвердить".

"Отложить".

Третьей не было.