Язык, на котором говорили с мёртвыми

Душно. Не так, как в Кейптауне - здесь душит сама земля. Красная, мелкая, она висит в воздухе даже без ветра, оседает на губах, на зубах, на линзах объективов. Пыль пахнет железом и старыми костями. Деревня спит в низине, но сон этот неглубок - собаки воют на то, чего нет, дети плачут без причины. Хижина, которую арендовали под полевой лагерь, стоит на отшибе, там, где заканчивается электричество и начинается территория термитов и духов. Ветер гонит по веранде сухие стручки акации. Они стучат, как пальцы.

Старик Морути лежит на циновке. Ему девяносто четыре, и он - не просто информант. Он - последний, кто помнит язык, на котором говорили с мёртвыми. Он не встаёт уже три сезона дождей, с тех пор как его парализовало от поясницы вниз. Ноги его - две палки, обтянутые кожей цвета пепла, пальцы скрючены, как корни баобаба, вылезшие наружу. От него пахнет прогорклым пальмовым маслом, мочой и ещё чем-то сладким - так пахнет манго, когда оно перезрело и вот-вот лопнет.

Доктор Хлоя ван Ренсбург сидит напротив. Диктофон на полу, блокнот на колене. Ей тридцать два, она из Кейптауна, из тех южноафриканцев, что говорят "мы украли землю" с той же интонацией, с какой говорят "передайте соль". Её светлые волосы собраны в пучок, но одна прядь выбилась и прилипла к виску - пот, только пот, никакой романтики. Она здесь четвёртый месяц. Четвёртый месяц она слушает, как умирает язык. Вернее, как умирает человек, который носил его в себе, как заразу.

- Расскажи про похороны вождя, - говорит Хлоя. Она уже спрашивала. Вчера. Позавчера. На той неделе. Старик говорит одно и то же, но детали плывут. Она пытается собрать их в диссертацию, как куски разбитой чашки. Чашка не собирается.

- Тело резали, - говорит он. - Внутренности вынимали. Клали в отдельный горшок.

- Какой горшок?

- Горшок. Из глины. С ручками.

- Что делали с кровью?

- Кровь смешивали с красной землёй. Мазали лицо вдовы.

- Вдов? Их было несколько?

- Четыре. Первая. Вторая. Третья и четвёртая. Четвёртая была молодая. Её купили за коз. Она не плакала. Ей было тринадцать.

Хлоя записывает в блокнот: "13 лет, вдова, без эмоций". Слова на бумаге теряют вес. Становятся просто словами. Этнография тем и хороша - превращает людей в буковки. Буковки не воняют.

- Ты же понимаешь, что это было изнасилование, - говорит она, не поднимая головы. Она не спрашивает. Она констатирует.

Старик сплёвывает на пол. Слюна жёлтая от табака. Они жуют местный табак, дешёвый, перемешанный с золой.

- Ты говоришь глупости, - говорит он. - Тогда не было такого слова.

- Слова не было. А изнасилование было.

- Было то, что было. Вдова делала то, что делают вдовы.

- Ты сам в это веришь?

- Я не верю. Я знаю. Разница есть.

Она затягивается. Дым висит в воздухе, не поднимается. В такую жару даже дым ленивый. Муха садится на край жестянки. Хлоя смотрит на муху. Муха смотрит на дохлую бабочку. Не родственница. Просто соседка.

- Я убил трёх человек, - говорит старик.

Она не вздрагивает. За четыре месяца он говорил это дважды. В первый раз - двух. Во второй - четырёх. Теперь - три. Может, правда. Может, счёт меняется в зависимости от настроения.

- Как?

- Первого - камнем. Второго - ножом. Третьего - временем.

- Третий не считается.

- Считается. Я ждал, пока он умрёт. Семнадцать лет. Он должен был деньги моему отцу. Не отдал. Я ждал. Ждал. Потом он умер. Я пришёл на похороны. Плюнул в могилу. Мой отец к тому времени тоже умер. Но долг - он не умирает.

- Долг или обида?

- Это одно и то же.

Она откладывает блокнот. Смотрит на него. Белки её глаз розовые от пыли, и от этого взгляд кажется нежным, хотя это просто аллергия. Она знает: сейчас будет провокация. Старик испытывает её. Или просто хочет, чтобы она ушла.

- Я не священник, - говорит она. Потом встаёт. Идёт к окну. На подоконнике - дохлый геккон, высохший, как старый стручок. Она открывает сетку. Муха улетает в сумерки. Сумерки здесь падают быстро, как топор.

- Я сделала аборт, - продолжает она, не оборачиваясь. - Два года назад. Ребёнок был от моего научного руководителя. Он обещал развестись. Он не развёлся. Ребёнок был бы темнее меня. Я думаю об этом каждый день.

Морути молчит. Потом издаёт звук - не смех, не кашель. Так, наверное, смеётся гиена, когда ей снятся кости.

- Ты думаешь, это грех? - спрашивает он. - Это не грех. Это просто история. В твоей стране таких историй - как красной пыли. Грех - это когда ты знаешь, что делаешь, и всё равно делаешь. Я знал, что убиваю брата. Не из жалости. Из голода. Подушкой было легче поделиться, чем лепёшкой. Вот это - грех. А твой аборт - просто... - он замолкает, ищет слово, - документация.

Она поворачивается. Лицо её спокойно.

- Потом он написал отзыв на диссертацию. Знаешь, что он написал?

- Нет.

- "Склонность к излишней эмоциональной вовлечённости в материал".

- Это плохо?

- Это значит, что я не получу грант.

- А грант - это деньги?

- Да.

- Тогда это плохо.

Смеётся. У него нет двух передних зубов. Дёсны тёмно-розовые, как печень. Она не улыбается в ответ. Ей не смешно и не грустно. Ей жарко. Пот течёт между грудей. Бюстгальтер мокрый насквозь. Она думает, что надо будет стирать в тазу. Вода из колодца пахнет серой. После стирки бельё жёсткое, как наждак.

- Я беременна, - говорит она. - Снова. Скоро уеду и рожу в Кейптауне. Ребёнок будет чёрно-белый, как клавиши.

Старик не удивляется. Он вообще редко удивляется. Его лицо - как старая кожаная сумка, в которой уже нет места для новых вещей.

- От кого?

- От проводника. Муэнде. Который возит меня на джипе.

- Он женат.

- Я знаю.

- Ты ему скажешь?

- Нет.

- Правильно. Мужчина не должен знать лишнего. Это портит ему кровь.

- А мне?

- Ты женщина. Ты и так всё знаешь. Кровь у тебя уже испорчена.

Она не спорит. Есть вещи, в которых старый мозамбикский дед разбирается лучше, чем кейптаунский доцент антропологии. Например, в том, что информация ничего не меняет.

Вентилятор дёргается. На секунду. Потом снова замирает. Лопасти пыльные. Пыль красная, везде. Она забивается в нос, в уши, в поры. Через неделю после приезда Хлоя сморкалась красным. Теперь привыкла. Теперь это просто цвет. Как волосы, как небо, как всё.

- Ты уедешь, - говорит старик. - Родишь. Будешь учить студентов. Я умру. Мой язык умрёт вместе со мной. Ты напишешь статью. Никто не прочитает. Вот и всё.

- Вот и всё, - повторяет она.

- Не грустно?

- Нет.

- Вот и правильно.

Он закрывает глаза. Дышит. Дыхание с присвистом, будто в горле мокрый шарик. Хлоя выключает диктофон. Батарейки сели. Красный огонёк погас. В хижине тихо. Только мухи. Только пот. Только запах старого тела и красная пыль на всём - на стуле, на блокноте, на её коленях, на его веках.

Она думает, что диссертация не допишется. Думает, что это не самое страшное. Страшнее - то, что она вообще ничего не чувствует. Ни злости. Ни вины. Ни печали. Только духоту. Только липкую кожу. Только желание вымыть ноги.

Она встаёт. Стул отлипает с влажным звуком. Идёт к выходу. В дверях оборачивается.

- Ты как, нормально?

- Нормально, - говорит он, не открывая глаз. - Иди.

Она выходит. На улице солнце бьёт по глазам. Термометр на веранде показывает 41. Врёт, на самом деле больше. Под ногами хрустит красный песок. Вдали, у джипа, проводник Муэнде чинит запаску. Видит её. Машет рукой. Она машет в ответ. Живот ещё плоский. Никто не знает. И не узнает.

Она идёт не к джипу, а в другую сторону, за хижину, где стоит вторая машина - старая Тойота с треснутым лобовым. Экспедиция арендовала её в Мапуту, но она сломалась в первый же месяц. Стоит теперь, присыпанная красной пылью, как дохлый жук. Внутри душно втройне. Сиденье из кожзама обжигает ляжки сквозь джинсы.

Она садится на пассажирское. Закрывает дверь. Стекла мутные от пыли, снаружи не видно. Рука ложится между ног. Механически. Без фантазий. Без мыслей о проводнике, о руководителе, о старике, о ребёнке. Просто раздражение в паху от жары, от синтетических трусов, которые она не стирала четверо суток. Пальцы двигаются не спеша. Это не страсть. Это гигиена. Как почесать комариный укус. Как сходить в туалет. Как высморкаться.

Она кончает быстро, беззвучно, с открытыми глазами. Ничего не меняется. Та же пыль на приборной панели. Тот же запах бензина и старой обивки. Та же духота. Только пот теперь не только от жары.

Она вытирает пальцы о внутреннюю сторону джинсов - там, где тёмная ткань, не видно. Открывает дверь. Вылезает. Красная пыль оседает на влажную кожу. Мухи, сидевшие на капоте, взлетают и снова садятся.

Муэнде всё ещё возится с запаской. Кричит ей что-то на макуа, она не разбирает. Машет ему. Идёт к джипу. Жара стоит над полем, как стекло. Внутри, в хижине, - старик. Он засыпает. Или умирает. Или притворяется - она не проверяет. Она остаётся на веранде. Красная луна висит над акациями, как старая рана, которая не заживает. Собаки молчат. Дети молчат. Ветер приносит запах дождя, который будет идти три дня и смоет всё - и пыль, и диктофонные записи, и память о лицах четырёх вдов, замазанных кровью.