Ареодярекпут

Старик лежит на шкурах, которые помнят его отца и ту женщину, что умерла родами, и сейчас в шкурах завелись клопы, но он не чешется, потому что руки не слушаются уже третий год, а глаза смотрят в копоть на потолке, и там, в копоти, движется что-то - личинки, или дым, или время, которое не уходит, а копится, как жир на стенках котла.

Этнограф сидит на ящике из-под патронов, блокнот на коленях, ручка скрипит, он пишет "ареодярекпут - обмен жёнами на срок от одной ночи до нескольких недель - функции: перераспределение удачи, профилактика конфликтов, создание общего отцовства", и пишет это уже пятый день, и чернила пахнут потом, а страницы слиплись от сырости.

Нунак, дочь старика, сидит у жирника, живот её тугой, лоснящийся, с тёмными трещинами растяжек, она режет сырую нерпу, нож тупой, она давит, лезвие соскальзывает, распарывает палец, но она не смотрит, облизывает кровь, снова режет, и жир наматывается на лезвие, жёлтый, липкий, с белыми прожилками, как гной.

Старик говорит:
- Ты пишешь про ареодярекпут.

- Да.

- Не напишешь правду.

- Напишу.

- Правду пишут мясом. Не чернилами.

Он сплёвывает в тряпку - тряпка чёрная, он уже не кашляет, просто дышит хрипло, и каждый вдох похож на треск льда под ногами.

Нунак поднимает голову. Смотрит на этнографа. Глаза чёрные, без белка - белок съела копоть или болезнь. Живот её дышит отдельно от неё - поднимается, опускается, поднимается.

- Ты боишься его? - спрашивает старик. Не ждёт ответа. - Он внутри неё. Шевелится. Она сказала.

- Что сказала? - не понимает этнограф.

- Что ребёнок шевелится, когда ты входишь.

Этнограф не помнит, чтобы входил. Но помнит: третья ночь. Жирник догорал. Нунак спала рядом - старик положил их вместе, сказал "так теплее". Он проснулся от того, что его рука лежала у неё между ног, а пальцы сами собой - нет, он не хотел. Или хотел. Он не помнит. Помнит только, что она не проснулась. Или притворялась.

Он не написал этого в блокноте. Написал наблюдается нормативная близость как элемент гостеприимства.

Старик говорит:
- Муж её ушёл на юг тридцать снов назад. Взял жену брата. По обычаю. Инукпак был здесь. Тоже по обычаю.

- Кто отец? - спрашивает этнограф. На бумаге пишет неопределённость отцовства как механизм снижения агрессии.

Старик смотрит на дочь.
- Спроси у неё.

Нунак молчит. Сосок у неё тёмный, из соска сочится - молозиво, жёлтое, густое. Она вытирает пальцем, мажет на лепёшку, жуёт.

- Не знаю, - говорит она. - Может, Тулугак. Может, Инукпак. Может, ты.

- Я здесь всего пять дней.

- Сперма живёт три дня. А память - дольше.

Старик кашляет - нет, не кашляет, смеётся, беззубым ртом, дёсны чёрные.
- Дочь умная. У неё от белых ум. Один белый спал с её матерью. Лет тридцать назад. До сих пор ум в ней сидит.

Этнограф не пишет. Смотрит на страницу. На ней написано "полевые заметки - стойбище Кия, третий сезон". Он ставит точку.

Нунак встаёт. Тяжело. Живот тянет вперёд, ноги врозь. Она подходит к нему. Берёт его руку. Кладёт себе на живот. Под кожей - движение, толчок, ещё.

- Чувствуешь? - говорит она. - Он уже хочет выйти.

- Что ты хочешь? - спрашивает этнограф.

- Чтобы ты вошёл в меня сейчас. При старике. Чтобы он видел.

- Зачем?

Она не отвечает.

Старик говорит:
- Тулугак вернётся через час. Приведёт женщину. Я отдаю её тебе на три дня. А дочь - ему. Так надо. Но сначала ты - с моей дочерью. Пока он не пришёл. Один раз. Чтобы я видел.

- Почему?

- Потому что ты гость. Потому что ты ел наше мясо. Потому что прошлой ночью ты трогал её во сне. Ты думал, я не видел. Я сплю с открытыми глазами. Уже сорок лет.

Этнограф смотрит на свои руки. Встаёт. Штаны не расстёгивает - Нунак сама снимает их. Член стоит. Он не хочет, чтобы стоял. Стоит.

Нунак ложится на спину. Живот горою. Раздвигает колени. Шершавые бёдра, в трещинах, между ними - темнота, влажный блеск, выделения белые, густые, как тот жир на лезвии.

Он ложится сверху, живот к животу - её живот упирается ему в низ, мешает.

- Сбоку, - говорит старик. - Зайди сбоку. Не дави на ребёнка. Он там один.

Этнограф заходит сбоку. Туго, горячо. Влага течёт по члену, по яйцам. Он двигается. Нунак дышит в потолок - не стонет.

Старик смотрит. Глаза красные, не моргают.

- Глубже, - говорит он. - Она может глубже. Рожала два раза.

Этнограф входит глубже. Нунак выдыхает - ртом, долго, как дует на горячее.

- Теперь вспомни, - говорит старик. - Вспомни всех, кого ты бросил. Вспомни женщину, которая ушла от тебя. Вспомни, как ты врал себе. Это нормально. Все так делают. Потом кончишь. И станет легче. На минуту.

Этнограф кончает через минуту. Потому что не может дольше. Потому что тело не слушается. Потому что он плачет - без звука, слёзы текут на плечо Нунак, она не вытирает.

Он вынимает. Член в сперме и в крови - чуть-чуть, наверное, трещина.

Нунак закрывает глаза.

- Теперь я знаю, - говорит она. - Не ты отец. Не Тулугак. Не Инукпак. Тот, кто был до всех.

Старик сплёвывает в тряпку.
- Неважно.

Жирник гаснет. В темноте слышно, как хрустят клопы под шкурами. Снаружи - треск льда. Лёд лопается как кость. Как череп новорождённого, когда пуповина пережата, а дышать всё равно надо.

Тулугак не пришёл через час. Пришёл через три. Привёл женщину. Но этнограф уже не писал. Сидел в углу, смотрел на свою руку. На пальце - белое, засохшее. Не чернила.

Никто не включил свет. Потому что света не было. Был только жир, который не загорался, и темнота, которая пахла мочой, кровью и тем запахом, который у беременных идёт из влагалища, когда ребёнок давит на шейку.

***


Темнота в доме стояла такая густая, что, когда жирник погас, казалось, кто-то залил чёрную воду в глаза, и этнограф перестал понимать, где его рука, а где нога Нунак, которая всё ещё лежала рядом, тяжело дыша, животом к потолку, из неё вытекало, и запах шёл по земляному полу, смешиваясь с запахом старой мочи и горелой ворвани.

Потом кто-то чиркнул кремнем. Старик, наверное. Или Тулугак. Вспыхнул фитиль в плошке - пламя жёлтое, больное, осветило четверых: старик у входа, Нунак на шкурах, Тулугак - крупный, с выбитым зубом, в парке, покрытой инеем, который тут же начал таять и капать на землю, и женщина.

Женщина стояла за Тулугаком. Маленькая, ниже его на голову. Лицо в копоти, но без морщин - молодая. Лет двадцать, не больше. Волосы чёрные, дважды заплетённые в косы, завязанные жилами. Глаза узкие, блестящие. На ней была парка из шкуры молодого тюленя, мягкая, почти белая, и когда Тулугак отошёл в сторону, она шагнула вперёд, прямо к огню, и начала развязывать ремни.

Этнограф сидел в углу на ящике. На его пальце засохло то, что не чернила. Он не вытер. Он смотрел на эту женщину и не мог вспомнить, как её зовут. Старик говорил утром: "Айвак"? Или "Нуяк"? Или просто "женщина с юга"?

Она скинула парку. Под ней - камитка из оленьей шкуры мехом внутрь, прокопчённая, с жёлтыми пятнами у подмышек. Она сняла и камитку. Осталась в набедренной повязке из кожи, и больше ничего. Груди у неё были маленькие, с тёмными сосками, кожа на животе блестела от жира, которым она натиралась от комаров.

Она не смотрела на этнографа. Смотрела на глиняную плошку, где плавал жир. Потом перевела взгляд на него.

Прямо. Долго.

И вдруг улыбнулась.

У неё были хорошие зубы - белые, все на месте. Редкость в этих краях.

Старик сказал:

- Тулугак привёл Айвак. Её муж остался на юге. Ей скучно. Она хочет с тобой говорить.

Этнограф открыл рот. Не закрыл.

Айвак подошла к котлу, висевшему над потухшим огнём (жирник - это не для варки, для света, мясо ели сырым или вяленым). Она запустила руку в котёл, достала кусок - что-то тёмное, жилистое. Потроха? Язык? Она поднесла его этнографу.

- Ешь, - сказала она. - Это лучший кусок. Я отрезала для тебя утром, когда вы спали.

Она держала кусок на ладони. Другой рукой провела по своей шее - сверху вниз, до ключиц.

Этнограф взял мясо. Оно было холодным, склизким. Он откусил. Вкус железа и соли.

Айвак стояла и смотрела, как он жуёт. Потом опустилась на корточки перед ним и начала стягивать с него сапоги.

- Зачем? - спросил он.

- Мокрые. Надо сушить. - Она не подняла голову. Стянула правый, потом левый. Пальцы у неё были короткие, тёплые, она задержала их на его щиколотке чуть дольше, чем нужно. Провела вверх по голени, по волосам.

- Но они не мокрые, - сказал этнограф. Он помнил, что надел сухие унты три часа назад.

Она подняла глаза. Улыбнулась снова.

- Теперь мокрые.

Она отбросила сапоги в сторону и села рядом с ним, на ящик - ящик был узкий, его хватило только на одного, поэтому она прижалась к нему бедром, горячим, через повязку. На плечо ему легла её рука - не тяжёлая, просто лежала. Палец водил круги по вороту его парки.

Тулугак тем временем сел к Нунак. Она лежала на боку, отвернувшись к стене. Тулугак положил руку ей на живот, поверх шкуры. Не убрал. Сказал что-то тихо - на инуитском, чего этнограф не разобрал.

Старик сидел у входа, спиной к огню. Не спал. Смотрел в темноту.

Айвак сказала этнографу:

- Ты далеко живёшь. Я никогда не была далеко. Расскажи мне про дом, где ты живёшь.

- Там - начал этнограф. Голос сел. - Там много людей. Дома из бетона. Машины.

- У вас женщины тоже так делают? С гостями?

- Нет. То есть обычно нет.

- Жалко. - Она засмеялась. Смех у неё был высокий, как у ребёнка. - А где ты спишь сегодня?

Этнограф кивнул на кучу шкур в углу - ту, где он спал прошлые ночи.

Айвак встала. Подошла к тем шкурам. Отодвинула верхнюю, поправила нижнюю, разровняла рукой. Потом сгребла их все вместе и перетащила ближе к своему месту - к другому углу, где лежала её парка и узел с вещами. Сложила шкуры в два слоя. Легла на них на спину, раскинув руки.

Потом приподнялась на локте и посмотрела на этнографа.

- Иди сюда.

Он не двинулся.

Тулугак, не оборачиваясь, сказал:

- Иди. Она хочет. Хорошая женщина. Муж её старший брат. Я обещал ему, что с ней ничего не случится. Это не случится. Это обычай.

Старик добавил из своей темноты:

- У Тулугака одна жена - Нунак. У Айвак муж есть, но он далеко. Айвак сейчас ничья женщина. Она может выбрать. Она выбрала тебя.

- Почему я? - спросил этнограф, хотя бы для того, чтобы услышать, как звучит его голос.

Айвак ответила, лёжа на шкурах, глядя в потолок:

- Потому что у тебя волосы светлые. Я таких не видела. Потому что ты пахнешь не как наши мужчины. Ты пахнешь бумагой и железом. Я хочу знать, какой ты внутри.

Этнограф встал. Ноги не слушались. Он сделал два шага к ней. Остановился.

Тогда с другой стороны дома, со своей лежанки, Нунак села. Ей было тяжело, она кряхтела, хватаясь за живот. Тулугак помог ей - под руку. Она подошла к тому же месту, где лежала Айвак. Спросила у Айвак что-то тихо. Айвак ответила. Нунак кивнула и села рядом.

Две женщины на шкурах.

Этнограф стоял над ними, глядя сверху на две пары тёмных сосков, на блестящую кожу, на повязки - у Нунак повязка была сдвинута, потому что после того акта она не поправила, и оттуда виднелось тёмное, влажное.

Айвак сняла свою повязку. Бросила в сторону. Легла на бок, лицом к Нунак. Провела рукой по животу Нунак - по растяжкам.

- Большой, - сказала она.

- Тяжёлый, - ответила Нунак.

- Мальчик?

- Не знаю.

Они говорили спокойно, как будто этнограф стоял за дверью. Потом Айвак повернула голову к нему.

- Ты не боишься, - сказала она не вопросом. - Бояться нечего. Мы обе будем с тобой. Сначала я. Потом Нунак. Или сначала Нунак? Как хочешь.

- Я не хочу, - сказал этнограф. Это была правда. Его член висел вялый, в засохшей сперме, и штаны были ещё расстёгнуты.

- Захочешь, - сказал старик из угла. - Посмотри на неё. Посмотри на Айвак. Она молодая. Муж бьёт её. Она хочет другого. Ты другой.

Айвак села, обхватила руками колени. Сказала, глядя этнографу в живот:

- У моего мужа встаёт через раз. Когда встаёт - он тычет, кончает быстро, отворачивается. И не смотрит мне в лицо. Ты смотришь? Посмотри на меня.

Она подняла голову. Их глаза встретились.

- Я хочу, чтобы ты вошёл в меня и долго-долго не кончал. Потом вышел и вошёл снова. Потом лёг между мной и Нунак. И мы положим головы тебе на плечи. И ты расскажешь про свой дом. Где люди живут в коробках. И где земля не пахнет мочой.

Этнограф заплакал снова. Без звука. Слёзы текли по щекам, капали на грудь. Айвак протянула руку, поймала слезу пальцем, поднесла ко рту, лизнула.

- Солёная, - сказала она. - Как море.

Потом взяла его за руку, притянула к себе на шкуры.

Тулугак сел к старику, достал трубку из моржовой кости. Закурил. Дым пошёл в копоть, слился с ней.

Нунак легла с другой стороны.

В доме было темно, одна плошка с жиром горела, пламя плясало, и тени на стенах двигались, как будто все умершие предки вышли посмотреть.

Айвак сама расстегнула ему штаны до конца. Сама взяла его член - вялый, мокрый от слёз - и погладила. Потом сказала: "Не бойся. Я помогу".

Она наклонилась, взяла в рот.

Этнограф закрыл глаза.

В темноте под веками плавали жирные круги, и ему казалось, что он сейчас умрёт, но не умрёт, потому что смерть - это когда ничего не чувствуешь, а он чувствовал всё: её язык, шершавый, как у кошки; запах своего пота; и как Нунак дышит ему в ухо - тяжело, беременным дыханием.

Член встал.

Айвак подняла голову, вытерла губы тыльной стороной ладони. Легла на спину. Раздвинула ноги. Показала ему себя - всю, до последней складки.

- Иди, - сказала она.

Он вошёл.

Она была тёплая, влажная, тугая. Совсем не такая, как Нунак, у которой всё сместилось от беременности. Айвак была как свежая рыбина - упругая, скользкая, живая.

Она обхватила его ногами за поясницу. Сказала:

- Не торопись. Медленно.

- Почему? - прошептал он.

- Потому что я хочу помнить это долго. После того как ты уедешь, у меня останется только память.

Он двигался медленно. С каждым толчком слышал, как шкуры под ними шелестят. Айвак дышала ровно. Потом начала тихонько постанывать - не громко, себе под нос. Потом громче.

Нунак смотрела. Лицо её ничего не выражало. Только рука лежала на животе, защищая ребёнка от чужого взгляда.

Тулугак докурил трубку, затушил о подошву. Лёг на своё место, спиной ко всем.

Старик сидел у входа. Не шевелился. Может, спал с открытыми глазами. Может, смотрел.

Айвак вдруг замерла, выгнулась, закусила губу - и её тело сжалось вокруг него, пульсируя, раз, два, три.

Она кончила. Тихим, свистящим выдохом.

Потом открыла глаза и сказала:

- Теперь ты.

Он кончил - не хотел, но кончил, потому что не мог больше терпеть, потому что его тело решило за него, - кончил глубоко, лицом в её плечо, в запах старого жира и табака.

Айвак прижала его голову к себе. Погладила по затылку.

- Расскажи, - сказала она.

- Что?

- Про свой дом.

И он начал рассказывать - про город, про асфальт, про свет в окнах по ночам, про то, что вода течёт из крана, а не тает в котелке, про женщин, которые не впускают в себя чужих мужчин, потому что стыдно.

Он рассказывал долго. Айвак слушала. Нунак тоже слушала, подперев голову рукой.

Когда он замолчал, Айвак спросила:

- Ты возьмёшь меня с собой?

- Не могу.

- Почему?

- У меня нет жены. Нет дома. Я сам никто.

- Тогда останься здесь. Живи с нами. Ты будешь спать с Нунак, когда Тулугак уходит на лёд. А когда я приезжаю - со мной.

Он не ответил.

Айвак вздохнула. Села. Натянула набедренную повязку. Встала. Пошла к своей парке - накинула на плечи.

- Ты слабый, - сказала она, не оборачиваясь. - Ты боишься быть счастливым. Наши не боятся.

Она легла на свою лежанку, отдельно, свернулась калачиком.

Нунак посмотрела на этнографа. Сказала:

- Она права. Ты много плачешь. От слёз не бывает детей.

Повернулась к стене.

Тулугак захрапел.

Старик не спал. Сидел у входа, как изваяние.

Этнограф остался один на шкурах. Между ног было мокро. Он не вставал. Лежал, смотрел в потолок, где трещина в китовом ребре зияла чёрной щелью, и из неё торчал старый мох.

Жирник догорал. Пламя стало красным, потом синим, потом погасло.

В темноте кто-то завозился.

Айвак сказала сквозь сон:

- Если хочешь ещё - приходи. Я не сплю.

Он не пришёл.

И до утра лежал, слушая, как бьётся его сердце - слишком громко, как будто оно хотело вырваться из груди и уйти в тундру, где нет ни женщин, ни обычаев, ни стыда.

Полевой дневник / предварительный отчёт

Экспедиция в стойбище Кия, первый сезон

Информанты: Акичайок (ок. 70 лет), Нунак (возраст не определён, вероятно 3035), Тулугак (4045), Айвак (ок. 20)

Тема: "Ареодярекпут" - обычай временного обмена супругами (гостеприимный гетеризм).

1. Формальное описание практики

Ареодярекпут представляет собой санкционированный группой обмен женщинами между мужчинами, не состоящими в перманентном браке друг с другом. Обмен может быть инициирован хозяином жилища в отношении гостя, двумя охотниками перед совместной экспедицией или старшим мужчиной рода для урегулирования конфликта. Длительность варьируется от одной ночи до нескольких недель. Женщина не спрашивается - её согласие подразумевается через её социальную роль. Отказ женщины возможен, но в наблюдаемых случаях не зафиксирован.

2. Функции (по заявлениям информантов)

Акичайок: "Удача переходит. Если охота плохая, надо обменяться. Сперма одного охотника пахнет для тюленя не так, как сперма другого. Если смешать - тюлень не чует".

Тулугак: "Когда я беру чужую жену, я забираю часть её мужа с собой на лёд. Он становится моим братом. Брата не убивают".

Нунак: "Это просто. Муж сказал - я сделала. Мне всё равно".

Айвак: "Хорошо, когда гость красивый. Можно смотреть на него долго. Потом вспоминать, когда муж бьёт".

3. Механика (наблюдение с участием)

Автор участвовал в обмене в качестве гостя пятой ночи. Хозяин (Акичайок) передал дочь (Нунак) гостю на три ночи, не спрашивая ни дочь, ни гостя. Сексуальный акт состоялся (подробности опущены).

На шкурах, где спали, кишели клопы - мелкие, коричневые, раздувшиеся от крови. Они выползали из швов, когда тела нагревались. Нунак не давила их. Старик говорил: "Клопы - это время. Если клопов нет - значит, время кончилось".

На шестую ночь прибыл Тулугак с женщиной Айвак из южного стойбища. Айвак по собственной инициативе выбрала автора через систему невербальных сигналов: поднесла лучший кусок мяса, задержала руку на плече, сняла с него обувь, перестелила спальные шкуры рядом со своим местом. Акт состоялся двукратно, с участием также Нунак (она присутствовала, но в повторном акте не участвовала). Тулугак и Акичайок наблюдали.

4. Анализ по категориям

4.1. Агентность женщины

Вопреки классическим описаниям "гостеприимного гетеризма" (Lvi-Strauss, 1949), где женщина выступает исключительно пассивным объектом обмена между мужчинами, наблюдение показывает наличие женской инициативы в выборе партнёра. Айвак не сообщила о своём выборе мужчинам - она действовала через прямые, читаемые сигналы. Тулугак и Акичайок признали этот выбор как легитимный. Это позволяет предположить, что формальное право распоряжаться женщиной принадлежит мужу/отцу, но фактическое согласие женщины может влиять на реализацию обмена.

4.2. Сексуальная экономика достатка

Присутствие двух женщин одновременно (Нунак не участвовала повторно, но её близость к лежанке была символически значима) интерпретируется информантами как демонстрация щедрости хозяина. Тулугак: "Я привёл Айвак. Она не моя жена, но я отвечаю за неё. Значит, я привёл тебе двух женщин - мою жену и её. Ты видишь, что я добрый. Таким образом, коллективный секс с гостем не столько эротическая практика, сколько форма символического капитала.

4.3. Любопытство как эротический стимул

Айвак прямо заявила о том, что её побуждает к обмену не физическое желание ("у нашего мужчины встаёт через раз"), а интерес к иному - к светлым волосам, к запаху бумаги и железа, к рассказам о мире за пределами тундры. Это соответствует наблюдениям Боаса (1888) о том, что у инуитов сексуальная открытость по отношению к чужаку мотивирована не только гостеприимством, но и когнитивным любопытством.

5. Противоречия и этические заметки

Автор фиксирует расхождение между академическим языком описания (функции, роли, обмен) и собственным телесным опытом. Следующие фрагменты из полевого дневника не предназначены для публикации, но необходимы для самоанализа наблюдателя:

"Страница 41, ночь шестая. После того как Айвак взяла меня за руку и положила себе на живот, я перестал быть наблюдателем. Я стал материалом. Моя эрекция не имела отношения к желанию - она была рефлексом на запах её подмышек и страх перед стариком. Я кончил потому, что не мог не кончить. Это не секс. Это спазм."

"Страница 43. Утром Айвак дала мне кусок вяленого мяса и спросила, когда я уезжаю. Я сказал "через два дня". Она кивнула и больше не подходила. Нунак не смотрела на меня весь день. Тулугак пожал руку - сильно, до хруста. Старик кашлянул и сказал: "Теперь ты наш. Пришлёшь деньги, если родится белый". Я не знаю, шутил ли он."

"Страница 46. Кроме того, сам обычай создаёт категорию мужчин - aipak ("другой я"). Это не метафора. После обмена жёнами мужчины считаются имеющими общую плоть - через женщину, которая была внутри каждого из них. Убить aipak всё равно что убить часть себя."

6. Предварительные выводы

Ареодярекпут не может быть сведён к "обмену женщинами" в структуралистском смысле. Это многослойная практика, включающая:

• перераспределение телесной удачи (охотничьей, репродуктивной);
• демонстрацию статуса хозяина через доступность женщин;
• женскую инициативу, ограниченную, но реальную;
• сексуальное любопытство как форму освоения чужого мира.

При этом для самого автора участие в обычае привело не к пониманию, а к отчуждению. Я написал 47 страниц полевых заметок. Я вошёл в двух женщин. Я плакал на плече у той, которая не понимала моих слёз. Я не знаю теперь, что из этого - данные, а что - просто говно на льду, которое съедят песцы.

Конец отчёта.

Приложение: образцы ворвани и мочи в герметичных контейнерах (для спектрального анализа). Запахи сохранены. Научная ценность сомнительна.