Из-за какой-то неприятности поезд два часа простоял на полустанке и пришёл в Москву только в три с половиной. Это огорчило Натку Шегалову, потому что адлерский скорый уходил ровно в пять, и у неё не оставалось времени, чтобы зайти к дяде.
Тогда по телефону-автомату, набрав знакомый номер, она попросила кабинет начальника - Шегалова.
- Дядя, - крикнула опечаленная Натка, - я в Москве!.. Ну да: я, Натка. Дядя, поезд уходит в пять, и мне очень, очень жаль, что я так и не смогу тебя увидеть.
В ответ, очевидно, Натку выругали, потому что она быстро затараторила свои оправдания. Но потом сказали ей что-то такое, из-за чего она сразу обрадовалась и заулыбалась.
Выбравшись из телефонной будки, Натка поправила чёрную
кепку и вскинула на плечи не очень-то тугой рюкзачок.
Ждать ей пришлось недолго. Вскоре рявкнул гудок, у подъезда вокзала остановился автомобиль, и крепкий пожилой мужчина в кожаной куртке распахнул перед Наткой дверцу.
- И что за горячка? - Сказал он сердито. - Ну, поехала бы завтра. А то "дядя", "жалко"... "поезд в пять часов"...
- Дядя, - виновато и весело заговорила Натка, - хорошо тебе - "завтра". А я и так на трое суток опоздала. То билетов нет, то вдруг мать попросила: "завтра". А тут ещё поезд на два часа... Тебе сколько лет? Уже больше пятидесяти, а мне двадцать три. А ты - "завтра", "завтра"...
- Ой, Натка! - Почти испуганно ответил Шегалов, сбитый её бестолковым, шумным натиском. - Ой, Натка, и до чего же ты на мою Машку похожа!
- А ты постарел, дядя, - продолжала Натка. - Я тебя ещё знаешь каким помню? В военной форме. Сбоку у тебя кобура с пистолетом. Полуботинки: грох, грох. Ты откуда к нам приезжал? Из Чечни? У тебя рука была прострелена. Вот однажды ты лёг спать, а я и ещё одна девчонка - Светка - потихоньку вытащили твой пистолет, спрятались под кровать и рассматриваем. А мать увидела и закричала на нас. Мы обиделись. А ты утром спрашиваешь у матери: "Даша, а почему девчонки такие невесёлые?" - "Да они, дуры, твой пистолет вытащили. Ещё перестреляют друг друга". А ты засмеялся: "Даша, успокойся. Это я был бы дурак, если б заряженный пистолет в кобуре оставил. Не трогай их, пусть смотрят". Ты помнишь это, дядя?
- Нет, не помню, Натка, - улыбнулся Шегалов. - Давно это было. Ещё в девяносто четвёртом или в девяносто пятом. Я тогда из-под Грозного приезжал.
Машина медленно продвигалась по Университетскому проспекту. Это был час пик и люди возвращались с работы. Без умолку гремели грузовики и трамваи. Но всё это нравилось Натке - и людской поток, и пыльные автобусы, и звенящие трамваи, которые то сходились, то разбегались своими путаными дорогами к каким-то далёким и неизвестным ей окраинам Москвы - к тем улицам, которые она, Натка, знает только по названиям.
А, когда, свернув на одну такую, неизвестную Натке улицу, шофёр увеличил скорость, и машина с лёгким, упругим жужжанием понеслась по асфальтовой мостовой, широкой и серой, как туго растянутое суконное одеяло, Натка открыла окно и скинула кепку, чтобы ветер сильней бил в лицо и трепал, как хочет, её светлые, золотистого цвета волосы.
В ожидании поезда они расположились на тенистой террасе вокзального буфета. Отсюда были видны железнодорожные пути, яркие семафоры и крутые асфальтовые платформы, по которым спешили люди на дачные поезда.
Здесь Шегалов взял два шашлыка, бутылку пива и мороженое.
- Дядя, - задумчиво сказала Натка, - в детстве я мечтала работать в милиции. Или служить в спецвойсках. Начала с того, что пыталась поступить на юрфак. Не взяли. Там надо на лапу дать. Идут туда не те, кто хочет охранять общество, а те, кто надеется за счёт этого общества жить. Работала - то там, то здесь. И получилось так, что прошлым летом мне пришлось пойти работать в детский лагерь. Сначала я думала - ненадолго. Но, вот, уже второй летний сезон... А я всё там же. Опять еду в тот самый лагерь - в тот лагерь, в котором я провела прошлое лето. Опять - общаться с малолетними недоумками, ворьём, наркоманами и алкашами.
Натка отодвинула шашлык, взяла блюдечко с розовым, быстро тающим мороженым и посмотрела на Шегалова так, как будто она ожидала ответа на сказанное.
Но Шегалов выпил стакан пива, вытер ладонью жёсткие усы и ждал, что она скажет дальше.
- Вот так, - кивнула Натка. - И похвалиться нечем. Если бы мне разрешили надеть милицейскую форму, я бы чувствовала себя по другому. А теперь... Светка - это та самая, с которой мы вытащили твой пистолет, - учится в МГУ, через год получит диплом экономиста. Хоть это - и не моё, но я ей завидую. Завидую, потому, что она знает, куда идёт в жизни. А я - нет, я не знаю. Меня занесло на обочину.
Шегалов пожал плечами.
- Что тут сказать? Ты не любишь эту работу - замечательно. Бросай её. Я понимаю, ты боишься, что другую найти будет непросто. Но если ты будешь вечно держаться за неё, то так никогда ничего не изменится.
- Не люблю, - подтвердила Натка. - Мне и самой даже иногда стыдно. Я думаю о том, что не все же там недоумки и выродки. Есть много хороших ребят. И им должен кто-то помочь в жизни. И если я не помогу, то кто тогда поможет?
Шегалов опять пожал плечами:
- Ну, что я могу тебе посоветовать? Я ведь никогда в детском лагере не работал. Ты у меня или у себя совета спрашиваешь?..
Натка доела мороженое и отодвинула в сторону пустую вазочку с чайной ложкой. Потом сказала:
- Не знаю... Не знаю, у кого. Но для себя я решила, что этот сезон отработаю - и всё на этом. Всё. Пусть оно это крутится как-нибудь без меня. Пусть.
- Эх, Натка! - Покивал Шегалов. - Смотрю я на тебя... ну, до чего же ты, Натка, на мою Машку похожа!..Тоже всё хотела приносить пользу другим! - С грустной улыбкой закончил он и посмотрел в окно.
...Шашлык был съеден, и диктор по радио объявил адлерский поезд.
До платформы шли молча.
- Будешь назад ехать - звони, - говорил ей на прощание Шегалов. - Будет время - приеду встречать, нет - так кого-нибудь пришлю. Погостишь два-три дня. Посмотришь Шурку. Ты её теперь не узнаешь. Ну давай, до встречи!
Он любил Натку, потому что очень она напоминала ему старшую дочь, служившую в спецотряде МВД и погибшую в Чечне как раз тогда, когда и сам Шегалов усмирял вместе со своими бойцами поверженный в руины, пылающий Грозный.
Утром Натка пошла в вагон-ресторан. Там было пусто. Сидел высокий мужчина и сосредоточенно ел бифштекс. Две девушки пили кофе.
Натка заказала себе бифштекс, салат и чашку кофе. Ожидая, пока кофе остынет, она вынула из-за цветка позабытый кем-то журнал. Журнал оказался четырёхлетней давности.
"Ну да... всё старое: "Бомбовые удары по Белграду", "Американцы готовятся к высадке в Косово", "Президент Клинтон грозит Ираку". - Она перевернула страничку и прищурилась. - И вот это... Это тоже уже прошлое". Перед ней лежала фотография, обведённая чёрной, как будто бы даже траурной каёмкой: это была двадцатидевятилетняя сербка Мария Караджич. Однофамилица легедарного героя сербского сопротивления, она возглавила партизанский отряд и сражалась в Боснии в девяносто втором году. Её объявил в розыск гаагский трибунал. Несколько лет Мария Караджич скрывалась, но американцы всё-таки захватили её. Гаагские судьи уже радостно потирали руки, но каким-то чудом ей удалось бежать. Однако через четыре года Мария была вновь схвачена натовцами и убита в мрачных тёмных подвалах американской военной тюрьмы.
Смуглое лицо с мягкими, не очень правильными чертами. Густые, немного растрёпанные, длинные волосы и глядящие в упор яркие, спокойные глаза.
Вот такой, наверно, и стояла она; так, наверно, и глядела она, когда привели её для первого допроса к наглым американским офицерам или сотрудникам беспощадной военной разведки.
...Мария Караджич.
Натка закрыла журнал и положила его на прежнее место.
Погода менялась. Дул ветер, и с горизонта надвигались стремительные, тяжёлые облака. Натка долго смотрела, как они сходятся, чернеют, потом движутся вместе и в то же время как бы скользят одно сквозь другое, упрямо собираясь в грозовые тучи.