Аннотация: {Пятый уровень. Сумерки богов. На самом деле не так, - всё еще эпичнее.}
Сумерки.
{Пятый уровень. Сумерки богов. На самом деле не так, - всё еще эпичнее.}
Эпиграф.
У негативного всегда две стороны,
Одна действительно негативна, а другая так,
Фарс.
И теперь я вплетаю их в руки свои,
Пусть рычат ладони как лесной снежный барс.
От автора
Всему свой предел положен.
Своя остановка.
Выдохнуть всё накопленное за день.
По-хорошему забыть подвиги и поражения.
И уже никуда не идти.
Поймать тонкое мгновение последнего солнечного луча.
***
Окей, донт ворри!
Всё пройдет, всё хэв ту гоу!
Ты только
Пляши бабочкой, как бешеное японское спагетти,
Пляши у знака стоп, в душе своей ты индеец.
Не парься, донт ворри!
Займись собой, упади с печи,
Ты такой октогон, если подумать,
Тем более, что фиолетовые пушистые существа плетут из тебя,
Одеяло. Для себя.
Не надо, не сейчас,
Даже не вздумай,
Только донт ворри!
Ты не алкоголик, у тебя нет достаточно успешности, чтобы стать даже им,
Ларёк-то закрыт((
Донт ворри!
Судьба забросила тебя в машину желаний,
А ты заказал всего несколько лилий.
И скажи, разве твоё прошлое не кресты из красных линий?
Барахтайся в пыли собственности, тебе не принадлежащей.
Ты намбер ван, ты всегда им был, это надлежит знать каждому.
Всё еще говоришь "ой", не так ли?
Давай лучше, скажем, что тебе двести лет, и поставим об этом спектакль.
И ты свободен.
Просто соври о своём возрасте, ведь так жить дальше уже невозможно.
Донт ворри, оу, просто не парься!
Это мой тебе ответ, хотя спросить меня всё равно, что подписать приговор,
Своему существу.
Гав-гав.
Иравио, танцуем на углях или сразу спать?
Иравио, это как именовать себя богом.
Хоп!
Что не так, помнишь серебряного лорда?
Вот он знал, как себя преподнести,
Тебя же невозможно отсюда вынести,
Такого князя тьмы даже не сразу опознаешь,
И знаешь, ты уже всё о себе знаешь.
Главное никогда, слышишь?
Никогда не подписывайся на это!
Лучше живи в мире японского спагетти,
У знака стоп можешь лечь, и продолжать стеречь,
Неожиданное чудо.
И, ау, просто ...
... донт ворри!
***
Серебряный лорд
У меня есть несколько запчастей,
Для машины желаний.
Запускай её, детка,
И пей, и пей, и пей.
Я твой долбанный Камелот,
И даже не вздумай пожертвовать собой,
Этот грузовик все равно тебе не по плечу,
Серебряный лорд за рулем.
Очисти разум,
И не верь мне,
Сгиньте в огне
Сломанные шоры.
Я твой долбанный король Лев,
Что ты еще мне можешь сказать?
Не кури здесь, не пей, только жди,
Играй так, чтобы порвать небеса,
Играй так,
Чтобы мне не понадобились
Пульты от телевидения.
Затянись, молодость ушла,
Затянись, детка,
И повесь плазму на гвоздик,
И не смотри в глаза,
Так лучше.
Позволь Мистик делать своё дело,
Это так же бессмысленно как четверг в Январе,
И заноси кэш в кассу, он только того и ждет.
Даже собачьи дни мне дороже,
А твоя судьба кончилась так же внезапно,
Как вера в бархатное пальто,
Смейся учение о безвредной жизнедеятельности.
Не жди от меня похвалы,
Я съел её без колебаний.
Пошли мне свой радостный рев,
Твой нрав разрушает вселенную содроганий.
Твой смех обезоруживает саму жизнь,
Но это не главное,
Детка,
Оглянись, праздник жизни ушел,
По углям босиком.
***
На старом бардовом москвиче
Эти краски полны радости,
Они так же говорят и об отчаянном счастье,
Забытом среди пустынных дорог.
Погружаясь всё глубже в действительность
Я ощущаю жизнь и смерть
Как два нераздельных
Такта
Одного и того же дыхания.
Значит ли это, что ты
И я,
Лишь вдох и выдох одной вселенной,
Завернутой в лоскутное одеяло?
Этим одеялом лоскутным я и укроюсь без остатка.
И лишь химеры моего ума будут петь мне колыбельные.
Там на задворках памяти, где каждый шаг - это истина,
Я несусь безудержным ребенком по лестницам,
Ведущим меня из одного сна в другой.
Там я проснусь от песни дедовой,
Там мы поедем и помчимся
Ранним утром.
Но не на оленях, а на бардовом москвиче.
Такова жизнь,
Что бы быть бесконечно неузнанной,
И кончится в один миг прекрасный.
Там смешаются все краски радости.
Там исчезнет она без остатка.
А следом наступит момент такой,
Как если бы я действительно проснулся.
И сказал бы себе совершенно босой:
- О, господи... Ну, что за прекрасное утро!
В которое мы помчимся,
Рано.
Но не на оленях,
А на старом бардовом москвиче.
***
Ты пошутил?
Со мной.
Ты думал это смешно.
Это не так.
Эта не смешно.
Это разительно и оглушающе.
Та разрушил мою вселенную
Божественный смех разорвал абсолют.
Ты салютуешь мне,
О, мой капитан!
И я иду за тобой.
Каждый день я ищу следы на песке,
От твоих истоптанных сапог.
И поверь мне, сам бог,
Не сказал бы мне о тебе ни слова.
Но так уж случилось,
Что я знаю о твоем существовании.
И я ищу лишь тебя,
Что бы еще раз услышать,
Как ты смеёшься прощаясь.
Пошути же опять на прощанье,
Чтобы не осталось даже случайной возможности,
Даже случайного потенциала
На еще один глупый вопрос.
Этот космический кросс мне больше не по плечу,
Я больше не спрашиваю, только лишь говорю:
- Пусть останется только безудержный смех.
***
Падший ангел
Падший ангел, сын греха,
Говорил он, не спеша:
"Сера-, сера-, серафим,
Ну, до коли будешь с Ним?
Ты приди ко мне скорей,
Огнекрылый соловей!
Ты окутай и меня,
В бездну павшего орла!"
Отвечает ангел с неба
В прошлом бывшему соседу:
"Я при Нем буду всегда,
От Него я никуда,
Как бы я не захотел
И, куда бы не летел,
Всюду Он летит со мной,
Вечность тащит за спиной!" -
Машет огненным крылом,
Продолжая жаркий спор, -
"Я к тебе, а ты обратно,
Лишь твои сверкают пятки.
Я к тебе, а ты бежишь,
Напроказивший малыш.
В прошлом брат стоял ты рядом,
Ныне только за оградой,
Что возвел в своей гордыне,
Лучше вот, поешь-ка дыни!"
Падший ангел, весь в заплатках,
Прекратил играть он в прятки,
Вышел, поклонился к дыне,
Сел спиной демонстративно.
Пока кушал - говорил:
О себе и про Тагил,
Про величие и слабость
И во рту от дыни сладость.
Вспоминал свою он жизнь,
Как страдал и как любил,
Говорил об измерении,
Где сменил мировоззрение...
Когда кончились слова,
Поседела голова.
***
Гравюра из металла, черная, но блестящая.
Сороки окружили гравюру, но не подняли.
Тысячи сорок кружили над ней шесть лет.
Тысяча лет кружила над планетой.
Гравюра черная, но блестящая.
Кто из царей минувшего мог знать,
Кто из последнего человеческого рода мог поверить,
В то, что на гравюре изображено именно это?
Гравюра черная, но блестящая.
Лицо на ней изображено живое, но каменное.
Великое, в своей простоте, и неподвластное.
Забытое среди трав и теней.
Что же это?
Крик земель и морей, скованных льдом?
Гравюра черная, но блестящая.
Укрытая серым плащом от любопытных глаз,
Лишь таинственный гость знает её значение,
Лишь он пригубляет смыслы восхождения тысячи сорок,
К одинокой горе.
Гравюра раз-два, полная одиночества,
Под серыми дождями.
Под укусами ос,
Входит в сознание её значение,
Входит в сознание божественный рок.
Гравюра раз-два, черная,
Истина в ней скрыта, такая же тёмная,
Как подземный грот,
И лишь тому значение её будет открыта,
Кто не прозевает свой последний звонок.
Гравюра черная, но блестящая.
Указ пророка на ней гласит,
Что выйдет однажды древняя сорока,
И сквозь дождь провозгласит:
- Гравюра черная, но блестящая.
Раз-два.
***
Что ты мне говоришь?
Что ты мне говоришь? Я тоже не молчу!
Запах осенней листвы больше не узнаю.
Совершенно голый, на краю стою,
И молчу как тень в солнечном сне.
Мне королевский приказ отдан был,
А я лишь смеялся - неугомонный тип.
На том призрачном балу лишь волком выть,
Мой удел таков, что не нужно слов.
Мне не нужно слов. Для тебя.
Чтобы писать электричеством в проводах,
Не нужно ума и знаний о вещах,
Только пить нарзан и смотреть в окно.
Кто сказал, что ты тоже ничего?
Мне не обещали больше никого.
Может быть язык твой не тот?
Раз ты говоришь в пустоту.
Повернись лицом, я прошу,
Только тень твоя здесь пока живет.
И не смотрит, и не ждет. Даже не живет.
Парус натяни, жалостью сомкни.
Ты веревки и слова свои. Голубые твои,
Вечные глаза, смотрят вдаль всегда,
Там, где нету нас.
Там, где никогда не было меня.
Я опять прошу, за руку держу.
Не молчи, ответь, есть ли я?
Кто еще как не ты, безупречный псих,
Проследит меня, все в твоих руках.
Призрачная твоя голова,
В перьях вся, как каменный истукан.
Пальцами творишь безудержный обман,
Ты несешь себя, как святой грааль.
Это твой путь - идти след в след,
По собственным шагам.
Как горный баран. По волнам.
Скачешь в глубину, то наверх.
Я держусь поодаль, и себя тебе не отдам.
И забуду все, как в солнечном сне.
Беспрерывном, безудержном сне.
По осени утру я проснусь.
Вижу, что теперь сон не тот.
Вижу спящего, но в нем нет меня.
Всё наоборот, всё наоборот.
В точности наоборот, как всегда.
Я не должен никому, купюры не в счет.
Закрываю на небе последний счет.
И остаток мягко кладу на стол,
Я уже ушел, ну почти ушел.
Что же ты мне говоришь? Я не молчу.
Все слова всех песен тебе перевру.
Насладись и ты непонятой тоской.
Кто же я такой? Кто же я такой?
Черт возьми, такой?
Кто все говорит? Ты или я?
Это ли лик безумного бытия?
Это ночи звон бессмысленных лиц?
Лишь вращение спиц в круге без границ.
Замкнуты мы все в круге без границ.
Кто мы если не одно? Только лишь одно?
Горькое обуглившееся вино,
Закопанное еще в эпоху Рыб,
Беспричинное, как и все бытие.
Все, что было нужно - уже произошло.
И даже этот волчий вой у тебя за спиной.
Лучше с ним, так спокойнее оно,
Не спеша допьем древнее вино.
Древнее безумное вино.
Сто дорог ведут к нему одному,
Я их все прошел, все что я нашел:
Это запись о походе по врачам,
Там назначен рецепт для больных.
Я болеть устал и тебя с собой прихвачу,
Знаю, правда, места здесь нет для двоих.
Нам с тобою хватит одного,
Что делить себя на других?
Накрываю я этот праздничный стол,
Только для тебя, я исчезну в миг.
Как войдешь,
В этот тронный зал
Сотканный из крыш,
Домов моих,
В них покой я так и не узнал.
Этот мир один как на столе стакан,
Он дарован сам для себя.
Я не властен над ним и ты,
Убеждения мои лишь обман.
Слышишь, чайки слезы льют по ветрам,
Неизвестных им земель?
Так и люди идут в солнечный храм,
По дороге все двери срывая с петель.
Не спеши сказать, что тоже идешь,
Путником себя в суете не окрещивай,
И пускай грамотность моя вся в трещинах,
Знаю лишь одно - нет здесь никого,