Аннотация: Никакая внешняя власть и никакой приказ не освобождают человека от внутренней нравственной ответственности.
Второе 37 Лагерь для заключённых
Александр Крумм
07.07.2007
Второе сновидение
Лагерь для заключённых
Время прошлое.
В какой-то момент возникает понимание реальности, осознаю кто я и где я. Вспоминаю, что нахожусь в СССР до Второй Мировой Войны, служу в лагере для политзаключённых, находящемся в Карельской республике, мне 28 лет, я среднего роста, на лице с правой стороны на лбу и щеке видимый шрам. Нахожу себя идущим по просёлочной дороге в направлении лагеря, я в военной форме, на поясе кобура с оружием. Впереди, в перспективе, вижу проволочные заграждения, сторожевые вышки, деревянные домики. Время года либо лето, либо начало осени, это видно по яблоням, которые растут с правой стороны дороги, деревья зелёные, вижу висящие на дереве спелые яблоки. Дорога, по которой иду проходит по утрамбованной насыпи, вдоль дороги с обеих сторон видны овраги, заросшие сорняками.
Вдруг, слышу шум движущего автомобиля, поворачиваюсь и вижу в пыли контуры автомобиля-газик, отхожу на край дороги, жду его приближения. Когда машина поравнялась со мной, вижу, что на переднем сидении сидит женщина в военной форме, на её зелёных петлицах различаю два прямоугольника, понимаю, что она в звании майора. На заднем сидении сидят двое мужчин, также в военной форме, у обоих петлицы красные с одним и двумя прямоугольниками соответственно.
Когда машина останавливается, поравнявшись со мной, тот, который сидит сзади, обращается ко мне: "Дмитрий Иванович у нас срочная проверка, приехал проверяющий из дивизии. Заключённые опять жаловались, что их плохо кормят, вы в курсе дела, что происходит в лагере?" "Я ничего не знаю товарищ майор". "Тогда садитесь в машину, разберёмся на месте." Лезу на заднее сидение, там тесновато, но они подвигаются, дают мне место. В это время сидящая на переднем сидении женщина поворачивается назад и говорит: "Товарищ майор, я хочу также проверить лагерный госпиталь и лазареты, мне докладывали, что у вас койко-день самый высокий в округе, я хочу убедится, что это не так".
Лагерь встретил привычным гулом: сирена смены, скрип телеги, грубые выкрики. Заключённые бродили по двору, избегая смотреть в сторону машины. Женщина сразу направилась к госпиталю. Запах в лазарете был привычный: варёная ткань, йод и плесень. Мы прошли вдоль коек. Двое - с пищевым отравлением. Один мёртв - инфаркт. Карточка, журнал, пустые взгляды.
Потом была столовая. Каша, плёнка на супе, жирный пар. Она всё осматривала молча, без отвращения, как будто проверяла механизм. Пальцем провела по грязной кастрюле, вытерла о белую перчатку.
- Где старший по питанию?
- Болеет, - сказал я.
- Кто замещает?
- Климов.
- Позвать.
Где-то гремел котёл. На стене качалась голая лампа. Я чувствовал: эта проверка - не про кашу. Не про койки. Не про дисциплину.
- Дмитрий Иванович, - сказала она вдруг, уже на выходе из столовой. - - Где вы были, Дмитрий Иванович?
Она не повысила голос. Не изменилась в лице. Но в этих восьми словах было что-то большее, чем вопрос - как будто ключ к замку, который я тщательно закрывал годами.
Я не ответил. Не потому что не знал. А потому что знал слишком хорошо.
Эта ночь. Четвёртое число. Темнота сгущалась над лагерем, как кисель. Я тогда дежурил на промзоне. Под карцером - старый погреб, переоборудованный под специзолятор. Туда в тот день привезли человека. Без документов. Без имени. Только из разнарядки - "особо опасный, на контакт не выходит, следовать по приказу No173/б".
Он сидел там сутки. Без еды. Без света. Без звука.
А ночью пришёл человек - в кожанке, с чемоданом и бумагой. Показал только одну строку: "Свидетельствовать нельзя. Вмешательство - запрещено." И мне пришлось... уйти. На полчаса. Этого хватило.
Когда я вернулся - человек в карцере уже не дышал. А человек в кожанке - ушёл. И я запер дверь, ничего не спрашивая. Потом мы с Климовым... оформили как самоубийство. Без следов. Без шума.
Я думал, никто не узнает.
Но она знала.
- Я был в изоляторе, - сказал я наконец. - На дежурстве. Всё в журнале.
- В журнале, - повторила она. - Да. Мы проверили. Там всё есть. Но у нас есть второй экземпляр - из архива управления. И в нём вы записаны... на обыске в бараке No7.
Сердце глухо стукнуло.
- Климов подтвердил, - продолжила она. - И ещё один свидетель. Из заключённых.
Я молчал.
Майор, стоявший за её спиной, сделал шаг вперёд. Я инстинктивно потянулся к поясу, но она кивнула - не надо. Всё было ясно.
- Вы знали, кто он? - тихо спросила она. - Тот, в карцере?
Я не ответил.
- Это был наш связной. Он нёс документы, которые могли... - она прервала себя, - ...которые могли бы спасти десятки. А вы... вышли на улицу покурить. Полчаса.
- Мне приказали, - сказал я. Голос сел.
- А вы выполнили, - сказала она. - Как всегда.
В лагере в это время уже зазвучала сирена. Смена. Но в этом звуке было что-то другое - тревожное, будто уже по мне.
- Мы не будем судить вас, Дмитрий Иванович, - сказала она. - Суд уже состоялся. Вы были частью этого. Лагеря. Машины. Приказов. Но теперь...
Она сделала шаг назад.
- ...теперь всё меняется. У нас новые приказы. И вы в списке.
- В каком списке?
- В том, который будет читать другой человек. Завтра. На пересменке.
Майор достал из внутреннего кармана белый конверт. Протянул мне. Внутри - короткая бумага с номером дела. И словом: "ликвидация".
- У вас есть время до утра, - сказала она. - Воспользуйтесь им как хотите.
Они развернулись и ушли. Просто ушли.
Я остался в пустой столовой, среди запаха гнилого супа и запотевших окон, с белым конвертом в руках и ощущением, будто земля подо мной уже не моя.
В этот момент внезапно просыпаюсь от сильного позыва пойти в туалет. Смотрю на часы, время только четыре часа утра, а мне казалось, что второе сновидение было очень длинным. Быстро воспроизвожу в памяти предыдущее сновидение, отдаю себе отчёт в том, что случилось в последнем. Иду в туалет, возвращаюсь и засыпаю.
Комментарии к сновидению.
Это сновидение оставило у меня странное чувство - как будто я побывал в другой жизни, в другом времени. Всё было слишком реально: запахи, звуки, лица. И даже тревога - будто я что-то должен был сделать, но не успел. Не могу понять до конца, что это значит, но ощущение вины и какой-то незавершённости осталось.
04.05.2016
Дополнительный комментарий.
Это сновидение оставило у меня особенно тяжёлое впечатление. В отличие от многих других сновидений, в которых преобладают необычные способности, открытия и положительные переживания, здесь я оказываюсь в атмосфере страха, жестокости, моральной ответственности и неизбежного возмездия.
Прежде всего, обращает на себя внимание полное отождествление с другой личностью. Я не просто наблюдаю за событиями в лагере, а живу жизнью человека по имени Дмитрий Иванович, занимающего определённое положение в лагерной системе. У меня есть собственная биография, служебные обязанности, воспоминания и, самое главное, скрытая вина за совершённое в прошлом.
Особенно выразителен эпизод проверки лагеря. Первоначально всё выглядит как обычная служебная инспекция, однако постепенно становится понятно, что её настоящая цель совершенно иная. Женщина-майор знает о событии, которое я пытался забыть, и шаг за шагом восстанавливает обстоятельства гибели заключённого. Здесь происходит своеобразное столкновение с собственным прошлым, от которого невозможно уклониться.
Центральная тема сновидения - ответственность человека за собственные поступки. Дмитрий Иванович оправдывает себя выполнением приказа, но его оправдание не снимает моральной ответственности. Он мог не участвовать непосредственно в убийстве, однако своим бездействием и последующим сокрытием обстоятельств стал его соучастником.
Особенно важна фраза майора: "Вы были частью этого. Лагеря. Машины. Приказов". В ней я вижу мысль о том, что человек не может полностью освободить себя от ответственности, ссылаясь на обстоятельства, должность или чужую волю.
В моей интерпретации сновидение затрагивает более глубокую проблему - существование нравственного закона, который не зависит от человеческих учреждений и формальных решений. Даже если преступление удалось скрыть от окружающих, оно не перестаёт существовать в пространстве моральной ответственности.
Меня также заинтересовала необычайная реалистичность происходящего: запахи, звуки, лица, детали лагерного быта и эмоциональные переживания. Всё это создаёт впечатление не вымышленного сюжета, а фрагмента самостоятельно прожитой жизни. Я не исключаю гипотезы доступа сознания во время сна к информации о других воплощениях, хотя само сновидение, разумеется, не может служить доказательством такой возможности.
Отдельного внимания заслуживает структура сна: это второе сновидение, возникшее после первого, то есть ещё один пример последовательного перехода между различными реальностями сновидческого сознания.
Главное, что я вынес из этого опыта, - никакая внешняя власть и никакой приказ не освобождают человека от внутренней нравственной ответственности. Возможно, именно поэтому сновидение оставило после себя такое сильное чувство вины и незавершённости. Оно напомнило мне, что прошлое, даже если оно принадлежит другой личности и другой жизни, может сохранять глубокое эмоциональное значение для сознания настоящего.
Особое внимание я хотел бы обратить на три детали сновидения: яблони со спелыми плодами, дорогу к лагерю и белый конверт с надписью "ликвидация".
Яблони со спелыми яблоками появляются в самом начале сновидения, ещё до встречи с проверяющими. На фоне суровой лагерной действительности они выглядят совершенно чужеродными: живые зелёные деревья, спелые плоды, признаки природного изобилия. В моей интерпретации яблоки могут символизировать жизнь, естественную гармонию и возможность выбора. Но есть и другой смысл: спелый плод - это результат созревания, а значит, символ неизбежного наступления последствий. Возможно, этот образ предваряет раскрытие событий прошлого, которые уже созрели для своего нравственного разрешения.
Дорога, ведущая к лагерю, представляется мне символом жизненного пути, который человек выбирает или принимает, иногда не осознавая конечных последствий. Я иду по ней навстречу лагерю, но фактически приближаюсь к собственной скрытой истории. Важно, что дорога проходит между оврагами: словно существует определённая граница, за которой уже невозможно свободно изменить направление движения. Впоследствии я оказываюсь перед необходимостью встретиться с последствиями своего выбора.
Белый конверт со словом "ликвидация" - наиболее сильный и драматичный символ сновидения. Конверт представляет собой окончательное известие, документально оформленный приговор, который невозможно оспорить или проигнорировать. Белый цвет внешне нейтрален, почти невинен, но содержание письма несёт смертельную угрозу. Здесь возникает своеобразная ирония: человек, который когда-то участвовал в сокрытии чужой гибели, теперь сам получает известие о собственной предстоящей ликвидации. В моей интерпретации это образ возвращения ответственности и неизбежности расплаты, хотя речь не обязательно идёт о буквальном возмездии.
Все три образа образуют определённую символическую последовательность: яблони напоминают о жизни и созревании, дорога ведёт к встрече с прошлым, а конверт обозначает окончательное предъявление последствий.
Таким образом, сновидение приобретает не только сюжетную, но и символическую завершённость.